home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 46

Мой отец.

Я думаю о моем отце.

Точнее, об обоих моих отцах.

О Патрике Огасте, молча сидящем рядом со мной у очага и ловко чистящем яблоко – так, что кожура снимается одним лоскутком, ни разу не порвавшись.

О Рори Халне, старом человеке с большой опухолью на левой ноге, который в 1952 году в одной из моих жизней отправил мне письмо, в котором сообщал, что проводит отпуск на Холи-Айлэнде, и спрашивал, не присоединюсь ли я к нему. Я в то время был профессором математики. Моя жена Элизабет – экспертом по английской литературе. Лиззи очень хотела иметь детей и винила себя в том, что у нас их не было. Я любил ее – она была доброй женщиной и хорошим товарищем. Я оставался с ней до самой ее смерти в 1973 году после серии инсультов, которые привели к параличу левой части ее тела, и в моих следующих жизнях не пытался ее разыскивать.

«Я буду на Холи-Айлэнде, – говорилось в письме Рори. – Может быть, вы присоединитесь ко мне?»

– Кто такой этот мистер Халн? – поинтересовалась Лиззи.

– Он был хозяином дома, в котором я вырос.

– Вы с ним были близкими людьми?

– Нет. Не в этой жизни.

– Тогда с какой стати он хочет с тобой встретиться?

– Я не знаю.

– Ты поедешь?

– Может быть. Ему, должно быть, недолго осталось жить.

– Гарри, – возмутилась моя жена, – нельзя так говорить.

Поездка в Алнмут на поезде заняла семь часов. Мы сделали остановку в Ньюкасле – там машинист воспользовался свои законным правом на передышку. Когда он снял форменную фуражку, на его слегка закопченном лбу стала отчетливо видна красная полоса. Защитные очки оставили вокруг глаз багровые круги, похожие на гангстерскую маску. Какой-то ребенок, сидящий на коленях у матери, радостно помахал мне рукой с противоположной платформы. Я в ответ сделал то же самое и вскоре пожалел об этом – малыш, глядя на меня, бодро размахивал ручонками все пятнадцать минут, в течение которых наш поезд стоял, и мне волей-неволей приходилось то и дело отвечать на его приветствия. Когда поезд наконец тронулся, моя рука ощутимо ныла, лицевые мышцы от принужденной улыбки сводило судорогой, а в душе поселилось ощущение, что моя поездка – ужасная ошибка. Я быстро просмотрел газету, но поскольку мне уже доводилось читать ее несколько жизней назад, она не вызвала у меня ничего, кроме раздражения. Кроссворд на последней странице тоже меня разочаровал – я ответил почти на все вопросы еще три жизни назад, когда работал в Министерстве иностранных дел.

Поезд прибыл к месту назначения во время прилива, и Холи-Айлэнд в тумане почти не был виден. Я нанял старого лодочника, чтобы он перевез меня на другой берег пролива. На дне его лодки валялись пустые крабовые панцири. За все то время, что мы пересекали водную гладь, он не произнес ни слова. Когда мы добрались до противоположного берега, туман сгустился еще больше, и я лишь с огромным трудом различил несколько белых домиков, стоявших неподалеку от воды. Сквозь влажную серую пелену до меня донеслось жалобное блеяние овец. Остров еще не стал объектом массового туризма. Местное население в основном зарабатывало на жизнь продажей домашней ветчины и сделанных вручную свечей. Холи-Айлэнд был известен как место, куда люди отправлялись на склоне лет, чтобы в уединении поразмыслить о прожитой жизни и, возможно, умереть под сенью старинных кельтских крестов. Разыскать моего отца оказалось легко – приезжих на острове было немного. Мне сказали, что он живет в коттедже, принадлежащем некоей миссис Мэйсон, в комнате на втором этаже. Хозяйка коттеджа, жизнерадостная краснолицая женщина, способная двумя пальцами без труда свернуть шею курице и понятия не имевшая о существовании Национальной системы здравоохранения, встретила меня весьма приветливо.

– Вы, должно быть, к мистеру Халну? – спросила она с улыбкой. – Сейчас я принесу вам чаю.

Я поднялся по крутой лестнице, едва не ударившись головой о балку, и, открыв деревянную дверь с черным металлическим засовом, шагнул в комнату, в которой горел камин. На стенах висело несколько довольно бездарно написанных картин, изображавших море во время штиля. В углу стояла кровать, рассчитанная на одного человека, а у камина – кресло-качалка. В нем полулежал не кто иной, как Рори Эдмонд Халн собственной персоной. Было видно, что, как я и предполагал, жить ему осталось недолго. Взглянув на его желтые слоящиеся ногти и куриную шею, на которой слабо пульсировали вздувшиеся синие вены, я понял, что ему нужны только обезболивающие лекарства и средство для облегчения души. Мне не составило труда догадаться, какая роль была уготована мне.

Присев на край кровати, я поставил сумку на пол. Отец с трудом приподнял тяжелые веки и посмотрел на меня.

– Здравствуйте, мистер Халн, – сказал я.

Когда я видел его в последний раз? Кажется, в текущей жизни это было 25 мая 1925 года, в тот самый теплый весенний день, когда я полностью восстановил в памяти все, что со мной происходило раньше, и твердой рукой написал адресованное в клуб «Хронос» письмо, в котором просил забрать меня из моего скучного детства. Черити Хэйзелмер, неформальный лидер клуба, отреагировала на мое послание очень быстро, сообщив Патрику и Харриет о том, что некий богатый благотворитель намерен оплатить обучение в школе группы детей из малообеспеченных семей и что мое имя включено в список. Радость, с которой я воспринял эту новость, избавила приемных родителей от угрызений совести по поводу того, что они перепоручили заботу обо мне кому-то другому. Я пообещал писать им как можно чаще, хотя оба они с трудом читали по слогам. Они набили мой чемодан поношенной одеждой и усадили в двуколку, которая должна была отвезти меня на станцию. Рори Халн наблюдал за моим отъездом молча, стоя в дверях своего дома. В некоторых из моих жизней он в аналогичной ситуации подходил ко мне, пожимал мне руку и выражал надежду, что я стану умным и храбрым молодым человеком. Однако на сей раз этого не произошло. Я так и не смог понять, что вызвало подобное изменение в его поведении.

Все это было около тридцати лет тому назад. В тех двух случаях, когда я приезжал в дом приемных родителей – в первый раз для того, чтобы поприсутствовать на похоронах Харриет, во второй – чтобы в тягостном молчании провести Рождество с Патриком, – отца я не видел. Он уезжал куда-то то ли по делам, то ли на отдых. И вот теперь он, бессильный, умирающий, сидел передо мной в кресле в чужом коттедже на Холи-Айлэнде – жалкая человеческая развалина.

– Кто вы? – едва слышно пробормотал он непривычно тонким, срывающимся голосом. – Что вам нужно?

– Меня зовут Гарри, сэр, – сказал я и с удивлением услышал в собственном голосе нотки почтения. – Гарри Огаст.

– Гарри? Я послал тебе письмо.

– Поэтому я здесь.

– Не думал, что ты приедешь.

– Что ж… я все-таки решил воспользоваться вашим приглашением.

Я прожил на свете сотни лет. Почему же в присутствии этого человека я снова почувствовал себя ребенком, боязливо прячущим глаза?

– У тебя все хорошо, Гарри? – спросил отец после паузы, которая показалась мне нестерпимо долгой. – Ты богат?

– Я в полном порядке, – сдержанно ответил я. – Преподаю математику.

– Математику? Почему математику?

– Потому что мне это нравится. Это очень… увлекательный предмет.

– У тебя есть… дети?

– Нет. Детей у меня нет.

Отец крякнул – как мне показалось, с оттенком удовлетворения – и ткнул тощим пальцем в сторону очага, давая понять, чтобы я подбросил в камин свежее полено. Я выполнил его просьбу и, присев на корточки у огня, пошевелил кочергой обуглившиеся головешки. Когда я выпрямился, он внимательно посмотрел на меня, и я понял, что хотя тело его уже почти угасло, мозг все еще жив. Ухватив за руку, он заглянул мне прямо в глаза.

– У тебя есть деньги? – снова поинтересовался он. – Ты достаточно богат?

– Я же сказал вам, мистер Халн, я преподаю…

– Я слышал, что ты разбогател. Мои сестры… дом… – Лицо отца исказила гримаса боли, а его кисть, сжимавшая мое запястье, разжалась. – У меня скоро ничего не останется.

Я осторожно присел на краешек кровати.

– Вам нужны деньги взаймы, мистер Халн? – медленно проговорил я, стараясь сдержать гнев. Неужели через двадцать семь лет после того, как мы расстались, человек, не признавший меня одним из своих наследников, пригласил меня на Холи-Айлэнд только для того, чтобы я выступил в роли кредитора?

– Великая депрессия… – пробормотал отец. – Война… Новое правительство… Времена изменились. Констанс умерла, Виктория тоже. Александре приходится работать в магазине, где торгуют чем попало. Титул унаследует Клемент, но он пьет как сапожник. Все, все пропало. Мы продали половину земли, чтобы выплатить долги по закладной за дом. Долги, а не саму закладную! Теперь дом отберут и продадут с молотка. И ничего не останется. Ничего.

Я закинул ногу на ногу, сложил руки на груди, сдерживая захлестнувшую меня волну враждебности, и спросил:

– Вы хотите сказать мне что-то важное, мистер Халн?

– Тебе ведь всегда нравилась Александра, верно? Ты ведь помнишь, она была добра к тебе, когда ты был ребенком.

– Может, она и была добра ко мне, – с горечью произнес я. – Да только мне это не всегда было заметно.

– Клемент – отвратительный тип. Ты знаешь, что у него было три жены? Он хочет распродать все имущество и уехать в Калифорнию.

– Мистер Халн, – сказал я, повысив голос. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Я увидел, как в глазах отца, полуприкрытых набрякшими веками, заблестели слезы.

– Ты не должен допустить, чтобы все это умерло, – прошептал он и всхлипнул. – Это ведь и твое прошлое, твое детство, Гарри, – дом, земля. Ты ведь это понимаешь, правда? Я уверен, что ты тоже не хочешь, чтобы все это исчезло.

– Мне очень жаль вас, мистер Халн, – сказал я. – И Александру тоже. Она действительно всегда была доброй женщиной. Но Клемент всегда был мерзавцем, даже в детском возрасте, а ваш дом всегда казался мне каким-то чудовищем, каменным монстром, витриной вашего тщеславия. В нем творились страшные вещи. Констанс была злобной, деспотичной особой, которую всегда интересовала не правда, а то, что она считала правдой. Виктория была наркоманкой. А Лидия – невинной жертвой, над которой вы издевались…

– Да как ты смеешь! – Рори Халн забился в кресле-качалке, словно собирался встать и наброситься на меня, но, разумеется, у него не хватило сил, чтобы подняться, и он остался полулежать, дрожа всем телом. По его щекам вовсю катились слезы. – Как у тебя язык повернулся сказать такое! Ты не смеешь говорить о них так… Ты уехал из дома в раннем детстве. Ты бросил нас и ни разу не оглянулся назад. Как же ты можешь…

– Скажите, – перебил его я, – когда вы насиловали мою мать, она кричала?

Мои слова пригвоздили его к креслу, словно булавка бабочку к картонке коллекционера. Но я решил, что этого мало:

– Однажды я встретил женщину по имени Пруденс Крэннич. Ей довелось принимать роды в первый день нового года в женском туалете на станции Берика-на-Твиде. Во время родов мать ребенка умерла, но я нашел ее родных и поговорил с ее матерью – моей бабкой. Она рассказала мне историю Лизы Ледмилл, которая уехала из дома в поисках счастья и умерла среди чужих людей. Холод – враг тех, у кого сильное кровотечение: он снижает свертываемость и увеличивает риск смерти от кровопотери. Возможно, если бы я родился летом, моя мать осталась бы жива. Конечно, только вы и сама Лиза могли бы сказать, совершили ли вы насилие по отношению к ней. Но она была молодой одинокой женщиной, которая жила в доме своего работодателя и зависела от него. А ее работодатель, крупный, сильный мужчина, был уверен, что его жена ему изменила, и потому, вероятно, находился в психологически надломленном состоянии. Вероятно, вы схватили ее за руку и поцеловали в губы – грубо, бесцеремонно. Наверное, она испугалась и растерялась. Вы пригрозили, что уволите ее. Она стала умолять вас ее не трогать. А вы скорее всего заявили, что будет лучше, если она не станет поднимать шум, потому что в противном случае будет вышвырнута на улицу без всяких рекомендаций и – хуже того – с клеймом шлюхи. Я полагаю, вы убедили себя в том, что если она не кричит, значит, это не изнасилование. Скажите, она кричала, когда вы повалили ее на пол? Кричала или нет?

Костяшки пальцев моего отца, вцепившихся в подлокотники кресла-качалки, побелели от напряжения. Тело его по-прежнему била дрожь – но теперь, как я понял, уже не от гнева.

– Было время, – снова заговорил я, – когда мне хотелось узнать вас получше. Как-то я написал вам несколько писем, в которых рассказал об ужасах, которые мне довелось видеть, о грехах, которые я совершил, и о том, что испытываю сильную душевную боль. Вы мне были нужны. Я надеялся, что хотя вы были практически незнакомым мне человеком, голос крови заявит о себе и вы поймете меня и не станете осуждать. Тогда я все еще видел в вас отца. Вы ответили мне. Это был ответ солдата солдату. Теперь-то я понимаю, что никогда не был для вас сыном. Разве что наследником, причем незаконнорожденным, то есть живым напоминанием о совершенном вами грехе. Но не сыном. Думаю, вы вообще никогда не испытывали отцовских чувств.

Я встал, взял с пола сумку и направился к двери. Затем остановился и сказал:

– На какой-то момент мне показалось, что вы хотите предложить мне как вашему кровному родственнику унаследовать дом – ваше, так сказать, семейное гнездо. Может, подумал я, вы решили, что у меня больше теплых чувств по отношению к этому месту, чем у Клемента. А может, вы надеялись, что я приду в такой восторг от вашего подарка, что превращу усадьбу в своеобразный памятник вам. Ну так вот что я вам скажу. Если бы вы подарили мне дом и всю землю вместе с домом Патрика и Харриет, в котором я вырос, я бы все разрушил, все до основания. Камня на камне бы ни от чего не оставил. А потом построил бы на этом месте какой-нибудь роскошный пансионат для банкиров и их отпрысков. Или казино. Или просто оставил бы землю пустовать – пусть зарастает бурьяном.

Я повернулся и направился к выходу.

Когда я был уже у двери, отец окликнул меня.

– Гарри! Ты не можешь… Это твое прошлое, Гарри. Твое прошлое.

Я, не оглядываясь, шагнул за порог.


Двумя жизнями позже я стал владельцем усадьбы Халнов. Человек, который поспособствовал этому, присутствовал, как и я, на похоронах Констанс, моей бабки. Это была моя тетка Александра. До этого мне ни разу не доводилось бывать на похоронах Констанс – я просто никогда не испытывал никакого желания проводить ее в последний путь. Однако в тот раз все сложилось не так, как обычно. Тетя Александра, которая всегда, во всех моих жизнях, спасала меня, настояв, чтобы меня оставили жить поблизости, на земле, принадлежащей Халнам, поговорила со мной немного, когда мы стояли у могилы, и это несколько сблизило нас. Она была самым здравомыслящим из членов семьи и понимала, куда дует ветер. Я так и не узнал, что именно она сказала моему отцу, но за три месяца до смерти он изменил свое завещание, и дом и усадьба достались мне. Я решил ничего не ремонтировать и не менять, оставил все как есть и основал в усадьбе благотворительное заведение – что-то вроде лечебницы для душевнобольных. Разумеется, после моей очередной смерти все вернулось на круги своя и всем в доме снова стала заправлять Констанс, но мне было приятно думать, что я все же сумел хотя бы на время внести в историю дома Халнов кое-какие изменения.


Глава 45 | Пятнадцать жизней Гарри Огаста | Глава 47