home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Но вернемся в приют для умалишенных.

Франклин Фирсон появился в моей четвертой жизни для того, чтобы избавить меня от прописанного мне комплекса сильнодействующих препаратов – не ради моего блага, а ради своего. Именно его голос я услышал над собой, лежа в полубессознательном состоянии на больничной койке. Он произнес: «Что вы давали этому типу? Вы сказали, что он более или менее вменяемый».

Именно его рука придерживала каталку, когда меня вывезли через главный вход больницы и запихнули в ожидавшую на улице машину «Скорой помощи» без опознавательных знаков.

Я отчетливо слышал стук его каблуков о мраморные ступени лестницы какого-то шикарного отеля, пустого по случаю межсезонья. В отеле меня положили на кровать, застеленную мягкой пуховой периной, накрыли бургундским одеялом и дали возможность прояснить рассудок с помощью простейшего способа – безудержной рвоты.

Резкий отказ от любых сильнодействующих препаратов вызывает неприятные ощущения. Когда же человек разом перестает принимать лекарства, применяющиеся в психиатрии, он испытывает такую боль, словно попал в ад. Мне хотелось умереть, но те, кто доставил меня в отель, крепко связали меня, чтобы не дать наложить на себя руки. Я понимал, что мне вот-вот придет конец, что я проклят и обречен, и хотел только одного – окончательно сойти с ума и стать настоящим душевнобольным. Даже сейчас – при том, что моя память хранит в своих глубинах множество событий, – я не могу вспомнить самое страшное из того, что происходило со мной в то время, а остальное запечатлелось в моем мозгу так, словно я был не я, а совершенно другой человек. Конечно же, я прекрасно понимаю, что в моем сознании есть нечто вроде тщательно огороженного колодца, к которому я стараюсь не приближаться и в черноту которого можно падать бесконечно. Говорят, что человеческий мозг не может хранить воспоминания о боли. Но от этого ничуть не легче, потому что, даже если мы не помним физические болевые ощущения, наш организм хранит воспоминания о том ужасе, которым сопровождается боль. Сейчас мне совсем не хочется умереть, но я точно знаю, что были моменты, когда я страстно желал собственной смерти.

Когда я пришел в себя, я сразу почувствовал себя выздоровевшим. Не было ни луча света в темноте, ни ощущения, будто я медленно всплываю от дна к поверхности. Я просто стал осознавать происходящее, словно человек, который долго спал и проснулся. Те, кто увез меня из больницы, привели меня в человеческий вид. На мне была чистая одежда, руки мои были свободны. Запястья и лодыжки, изувеченные кандалами, очистили от струпьев и запекшейся крови и надлежащим образом обработали и продезинфицировали. Мне разрешили самостоятельно есть, сначала в кровати, затем у окна – правда, и то и другое под наблюдением. Затем – также под контролем – спускаться по лестнице и гулять во внутреннем дворике, откуда были хорошо видны расположенные напротив площадка для игры в крокет и сад. При этом сопровождавший меня человек старался делать вид, что он не охранник, следящий за каждым моим движением, а просто мой приятель. Убрав все колющие и режущие предметы из моей комнаты и из ванной, мне позволили по-настоящему помыться. Я стоял под душем до тех пор, пока моя кожа, напитавшись влагой, не сморщилась, словно изюм, а бойлер наверху не начал дребезжать от перегрузки. Я обнаружил, что на лице у меня выросла неряшливая, всклокоченная борода. Присланный ко мне парикмахер при виде ее издал недовольное восклицание и тщательно побрил меня, после чего смазал мой подбородок итальянским кремом и громко произнес с той интонацией, с которой взрослые обычно обращаются к непослушным детям:

– Лицо – это ваше достояние! Берегите его!

За всем этим стоял Франклин Фирсон. Я вскоре догадался об этом, хотя сам он старался это не афишировать. Он сидел за одним из столиков неподалеку, когда я ел. Именно он оказался в конце коридора, когда я вышел из ванной, приняв душ. Он же, по всей видимости, наблюдал за мной из соседнего помещения через специальное зеркало, когда я находился в своей комнате. Как я понял, все мои действия фиксировались через то же зеркало еще и камерой наблюдения, которая тихо, но явственно жужжала, меняя фокус.

Однажды во время завтрака Фирсон подсел ко мне за стол и сказал:

– Теперь вы выглядите намного лучше.

Отпивая маленькими глотками чай (я пил маленькими глотками все, что мне предлагали, проверяя, не добавили ли мне в чашку или стакан какой-нибудь препарат), я ответил:

– Я и чувствую себя лучше. Благодарю вас.

– Возможно, вам будет приятно узнать, что доктора Абеля уволили.

Фирсон произнес эти слова небрежным тоном, с рассеянным видом созерцая кроссворд в лежащей у него на коленях газете. По этой причине до меня не сразу дошел смысл сказанной им фразы. Поэтому я чисто автоматически ответил:

– Спасибо.

– Мне вполне понятны его намерения, – продолжил Фирсон, – но методы, которые он использовал, ни в какие ворота не лезут. Вы хотите повидаться с женой?

Прежде чем ответить, я мысленно сосчитал до десяти, а затем сказал:

– Да. Очень хочу.

– Она очень расстроена. Ей неизвестно, где вы, она думает, что вы сбежали. Вы можете ей написать. Это ее успокоит.

– С удовольствием.

– Она получит финансовую компенсацию. Возможно, доктора Абеля будут судить – если будет подан иск.

– Я хочу повидать мою жену, – произнес я вместо ответа.

– Скоро это будет возможно. Мы постараемся отнять у вас как можно меньше времени.

– Кто вы?

Мой собеседник энергичным жестом швырнул газету на стол, словно с нетерпением ждал моего вопроса и наконец дождался.

– Меня зовут Франклин Фирсон, сэр, – представился он и протянул мне плоскую розовую ладонь. – Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор Огаст.

Я посмотрел на его руку, но не стал ее пожимать. Он резким движением согнул пальцы и отдернул ладонь с таким видом, словно и не помышлял о рукопожатии. Затем взял со стола газету и развернул ее на странице, повествующей о новостях внутри страны. Я провел ложкой по поверхности каши и увидел, как под ней образовалась молочная лужица.

– Итак, вам известно будущее, – сказал Фирсон.

Я аккуратно, без стука положил ложку на стол рядом с тарелкой, вытер губы салфеткой, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Мой собеседник продолжал смотреть в газету.

– Нет, – ответил я. – Это был психопатический бред.

– Что-то вроде приступа?

– Поймите, я был болен. Мне нужна помощь.

– Ага-а-а, – пропел Фирсон, постукивая пальцами по газете. Затем на его губах появилась легкая улыбка, и он с явным удовольствием, словно смакуя произносимые им слова, заявил: – Все это чушь собачья.

– Кто вы такой? – снова спросил я.

– Франклин Фирсон, сэр. Я ведь уже говорил.

– Кого вы представляете?

– Разве я не могу представлять самого себя?

– Но это не так.

– Я представляю несколько заинтересованных организаций, государств, партий – называйте это как хотите. В основном это хорошие парни. Вы ведь хотите помочь хорошим парням, не так ли?

– Предположим, но каким образом я могу это сделать?

– Как я уже сказал, доктор Огаст, вам известно будущее.

Наступила долгая и тяжелая пауза. Фирсон больше не делал вид, что читает газету, а я открыто рассматривал его лицо. Наконец я сказал:

– Есть несколько очевидных вопросов, которые я должен задать. Подозреваю, что ответы на них мне известны, но поскольку, как я полагаю, мы должны быть откровенны друг с другом…

– Разумеется. Между нами должны быть честные взаимоотношения.

– Скажите, если я захочу отсюда уйти, мне это позволят?

– Хороший вопрос, – ухмыльнулся Фирсон. – Позвольте мне ответить на него вопросом: если вас отпустят, куда вы отправитесь?

– Я не знаю. А если бы я в самом деле мог предсказывать будущее – это не так, но предположим, что я обладаю такой способностью, – как бы вы этим воспользовались?

– Это зависит от того, что вы мне расскажете. Если вы сообщите мне, что Запад одержал верх в нынешнем противостоянии и плохие парни пали, сраженные нашим праведным клинком, я угощу вас шампанским и устрою праздничную вечеринку в любом ресторане по вашему выбору. Но с другой стороны, если окажется, что вам известны даты и места будущих массовых убийств, войн, терактов и других подобных событий, наша беседа – не буду врать – может сильно затянуться.

– Я вижу, вы склонны верить в то, что мне что-то известно о будущем, хотя все остальные, включая мою жену, считают, что это у меня такая мания.

Фирсон вздохнул и сложил газету.

– Доктор Огаст, – сказал он, наклонившись ко мне через стол и подперев подбородок ладонями, – позвольте мне спросить у вас кое-что. Во время ваших путешествий – ваших долгих путешествий – вам никогда не приходилось слышать о клубе «Хронос»?

– Нет, – вполне искренне ответил я. – Не приходилось. А что это такое?

– Это миф. Одна из тех сносок, которыми академики снабжают самые скучные абзацы в своих работах. Что-то вроде сказки, напечатанной мелким шрифтом на листке бумаги, который кто-то засунул между страниц непрочитанной книги.

– И о чем же говорится в строчках, напечатанных мелким шрифтом?

– В них говорится… – Фирсон устало выдохнул, словно человек, которому часто приходится рассказывать одну и ту же историю. – В них говорится о том, что среди нас есть люди, которых можно назвать бессмертными. Они рождаются, живут, умирают, а потом рождаются снова – и так проживают одну и ту же жизнь тысячу раз. Иногда эти люди, пребывая в зрелом возрасте, образуют группы, или, вернее, сообщества. Время от времени они… Впрочем, в разных вариантах сказки, о которой я говорю, на этот счет есть разные версии. Согласно одним, они организуют тайные собрания, на которые приходят в белых одеждах. Согласно другим – устраивают оргии, на которых зачинают таких же бессмертных. Я лично не верю ни в то, ни в другое.

– И эти люди являются членами клуба «Хронос»?

– Да, сэр, – ответил Фирсон и широко улыбнулся. – Клуб «Хронос» – это что-то вроде ордена иллюминатов или масонской ложи, самовоспроизводящееся сообщество, существующее бесконечно долго. Мне пришлось заниматься расследованием, а точнее, изучением этой гипотезы, потому что кто-то из начальства заявил, что эту тему пытаются копать русские. Все, что мне удалось выяснить, свидетельствовало об одном и том же – все это пустые фантазии, бредни чьего-то параноидального сознания. И вдруг… вдруг появляетесь вы, доктор Огаст, и вся проделанная мной работа летит ко всем чертям.

– Вы считаете, что если мои маниакальные представления имеют какое-то отношение к тем бредням, о которых вы только что рассказали, то в этих бреднях что-то есть?

– Да нет же! Я думаю иначе – что если ваши маниакальные представления совпадают с реальностью, то в этом действительно что-то есть. Вот такие дела. – И Фирсон снова жизнерадостно улыбнулся.

Возраст – не всегда синоним мудрости. Мудрость необязательно подразумевает высокий уровень развития интеллекта. Меня, как оказалось, вполне можно морально подавить. Фирсону, во всяком случае, это удалось.

– Я могу попросить у вас немного времени, чтобы подумать? – спросил я.

– Само собой. Выспитесь сегодня как следует, доктор Огаст, а завтра утром скажете мне, что вы обо всем этом думаете. Кстати, вы в крокет не играете?

– Нет.

– Если захотите попробовать, здесь рядом есть прекрасная площадка.


Глава 9 | Пятнадцать жизней Гарри Огаста | Глава 11