home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



В открытом море по пути на восток, к Енисею

Пятница, 22 августа.

Под утром мы наконец очутились к северу от Белого острова. Перед нами простиралось открытое синее море. Дул свежий бриз, и волнение шло с северо-северо-запада, при этом качало так, что многие из нас с тоской вспомнили ледовые торосы и полный штиль. Белый остров мы не видели — он очень низкий, а мы были слишком далеко от него.

День выдался чудесным и солнечным, это самый лучший день со времени отплытия из Кристиании. Мы уже напротив устья Оби. К сожалению, волнение усилилось, нас очень сильно качает и за обедом никак не обойтись без специального подвесного подноса — будем надеяться, в первый и последний раз за всё плавание к Енисею.

Вода удивительно тёмная и грязная, и проплывающие изредка после обеда мимо «Корректа» льдины казались под водой или там, где их обдавало волной, совершенно бурыми.

Температура воздуха днем была 11°, а воды 2°. Глубина же была между 7 и 12 саженями.

В половину седьмого вечера мы увидели впереди большое скопление льда, и лот пришлось вытащить из воды. Глубина уменьшилась саженей до 5, а потом измерения показывали от 5 до 6 саженей. Ну что ж, мы лишний раз убедились, что лёд задерживается на банках.

Мы всё время делали замеры глубины и скоро должны были оказаться севернее острова Вилькицкого, расположенного в открытом море между устьями Оби и Енисея. Но затем мы наткнулись на полосу льда и забрали севернее. Такой курс мы держали полчаса, а затем вновь взяли восточнее и пошли прямо к северной оконечности песчаной банки у острова Сибирякова.

В полночь, когда этим курсом было пройдено уже 22 мили, мы вновь встретили ледовую полосу и вновь были вынуждены около часа идти к северу.


Суббота, 23 августа.

В три утра мы подошли вплотную к большим ледовым полям, которые, казалось, простирались далеко на север. Пришлось взять курс на юг, а затем на юго-запад, чтобы попытаться обойти лёд с юга, обогнуть остров Сибирякова с восточной стороны и попытаться войти в устье Енисея.

Льда, однако, было много, и нам постоянно приходилось менять курс, забирая к югу, чтобы избежать столкновений с торосами, пока западнее острова Сибирякова мы не увидели, что фарватер «заперт». Далеко на западе у берега на другой стороне поля, может быть, и была чистая вода, но стало слишком мелко, чтобы туда идти.

В семь утра мы увидели остров Сибирякова, и нам пришлось взять курс на север от острова, чтобы обойти его, поскольку на юго-западе везде был лёд. Но неожиданно мы оказались на глубине 3–4 сажени — попали на песчаные отмели к северу от острова. Поэтому мы в очередной раз снова взяли к югу, обходя остров, оказавшийся слева от банок. Юхансен прозвал остров Сибирякова потом Чёртовым, потому что сначала разглядеть его было практически невозможно — такой он был низкий, и вперёдсмотрящий принял его за грязный ледовый торос.

В час, когда у нас был поздний завтрак, «Коррект» вдруг содрогнулся от удара. При этом было совершенно не похоже, что мы столкнулись со льдом. Пароход слегка накренился на левый борт, затем последовал новый удар — и судно замерло. Мы вышли на палубу — нигде ни единой льдины, но судно-то остановилось! Мы слишком рано взяли на запад, обходя остров с юга, и вот результат — лот показывал буквально только что 5 саженей, но мы напоролись на банку. Мы знали, что мель тянется к югу от островка, потому что по всей её длине виднелись засевшие на ней торосы. На западе тоже виднелись застрявшие на банке льдины, так что и там тоже корабль подстерегает опасность.

По льдинам, сидевшим на отмели ближе к берегам островка, было заметно, что мы, к счастью для нас, попали сюда во время отлива, во всяком случае таково было моё личное мнение, так что оставалась надежда сняться со дна во время прилива. Правда, разница в уровне воды во время прилива и отлива не настолько велика, чтобы дать возможность большому пароходу сойти с мели. Мы опустили лот, который показал глубину вокруг всего корпуса «Корректа»: 13/4 сажени у носа, который задрался над водой на несколько футов, 17 футов в середине корпуса (то есть столько, сколько и было воды под судном) и 33/4 сажени под кормой. Мы попытались дать полный назад — но пароход не сдвинулся ни на сантиметр! Винт лишь взрыл дно, и вокруг была мутная от ила вода.

Мы решили попытать счастья другим путём: к якорю по правому борту привязали толстый стальной трос, опустили якорь в воду и потащили его по дну назад при помощи большого парового ворота, стоявшего на корме. Якорь с трудом шёл, всё скрипело и трещало, корабль вздрагивал всем корпусом, якорь продвинулся на 20 саженей — и трос лопнул, не выдержав страшного напряжения.

Тогда решили нагрузить корму и таким образом поднять нос — и одновременно жать полный назад и ещё «подтянуться» на якоре. Но как мы ни старались, все наши усилия оказались безрезультатными. Опустили левый якорь, вытравив всю цепь, чтобы таким образом ещё больше облегчить носовую часть парохода. Всё попусту!

Тогда верп-анкер[34] вывезли на шлюпке напротив левого борта, чтобы, зацепив вспомогательный якорь за дно, подтянуться к нему и попытаться повернуть корму вправо, где было глубже всего, однако верп цепляться за дно не желал.

Мы решили перевезти на лодках на корму бочки с цементом, но тут «Коррект», сильно накренившийся на левый борт, немного выпрямился — очевидно, начался прилив. Стоило ещё раз попытаться подтянуться на правом якоре, сдавая полным ходом назад и забрасывая на остатке стального троса верп. Я следил за компасом. Винт вертелся с бешеной скоростью, лебёдки грохотали и скрипели, «Коррект» содрогался всем корпусом. Вдруг я как будто почувствовал слабый толчок, а стрелка корпуса изменила своё положение на четверть градуса! А затем сдвинулась ещё почти на полградуса! Затем ещё и ещё! Наконец судно стало поворачиваться — и это было уже заметно невооружённым глазом. Стрелка компаса сместилась на целый градус, затем на 2, 3, 5, 10, 15… И вот пароход сошёл с мели, сдал назад, всё было вновь в порядке!

Ликование на судне. Конечно, пришлось потрудиться, поднимая левый якорь, который так и лежал вместе с цепью на дне, но под конец нам удалось справиться и с этой проблемой.

Вот только в одном нам не повезло. Когда «Коррект» сдавал назад и буквально сползал левым бортом с мели, стальной трос от верпа обмотался вокруг винта и оборвался, а якорь остался лежать на дне морском. Когда после путешествия корабль поставили в док на ремонт, выяснилось, что трос буквально оплёл гребной вал, а одна из нижних переборок получила пробоину, когда мы сдавали полным ходом назад. Зато теперь можно было продолжать экспедицию, хотя мы и потеряли несколько часов. Но всё снова стало на свои места.

Теперь мы взяли южнее Чёртова острова, а затем вдоль западного берега пошли к северу, но на востоке вновь столкнулись с полосой льда и были вынуждены идти вдоль его края целых 8 миль на северо-запад, а потом ещё 12 миль NtO1/2О (по компасу). И уже только после этого взяли курс на восток, но к югу и северу везде был лёд.

Около семи вечера я из смотровой бочки увидел остров Диксон прямо по курсу. Вокруг было много льда, а на юге (как, впрочем, и на севере) вообще сплошное поле. А вот возле берега я заметил свободный фарватер и проход к нему, так что с некоторым трудом около восьми вечера мы оказались на чистой воде.

Поскольку мы подошли так близко к гавани Диксона, то решили зайти в неё и посмотреть, нет ли там каких признаков остановки экспедиции Брусилова[35] и «Святой Анны», на которой ещё в прошлом году он отплыл с целью пройти Северным морским путём, попутно занимаясь охотой[36].

Экспедицию встретили в Югорском Шаре 15 сентября в прошлом году два корабля — «Вассиан» и «Нимрод», которые перевозили материалы для оборудования станции беспроволочного телеграфа на Вайгаче, у Югорского Шара и около Мора Сале. На следующий день, 16 сентября, «Святая Анна» отправилась в дальнейший путь, и с тех пор о ней не было никаких известий.

Было бы также интересно узнать, побывал ли в гавани Диксона Русанов[37] который ещё в прошлом году должен был обогнуть Новую Землю на парусно-моторной шхуне «Геркулес». По моему мнению, он ошибался в одной очень важной вещи: Русанов считал, что этот путь к Енисею легче южного. Он полагал, что тут протекает Гольфстрим, который и очистит ему фарватер ото льда. Ужасное заблуждение!

По пути к острову Диксон опустился туман, и мы ничего не могли разглядеть кругом. Мы пробирались вперёд с большими предосторожностями и всё время замеряли глубину. Благодаря этому нам удалось благополучно пройти между двух островов, которые расположены к юго-западу от гавани. Около полуночи мы встали на якорь в южной части пролива между материком и островом Диксон на глубине в семь с половиной саженей. Туман рассеялся, и ночь была просто сказочная. Небо над островками и материком розовело на севере от солнечных лучей.


Воскресенье, 24 августа.

В час ночи мы целой компанией отправились в бухту у гавани Диксона, где — сдаётся мне, было это в 1901 году — поставили угольный сарай с запасом топлива для экспедиции барона Толля. Но за углём так никто и не приплыл, и он и по сей день хранится там вместе с огромным запасом спичек. Брусилов, у которого угля было как раз мало, и собирался зайти сюда, чтобы запастись углём. Во всяком случае, так говорили.

Когда мы вплотную подошли к угольному сараю на берегу, из стоявшей нараспашку двери выскочил песец.

Мы не нашли никаких признаков того, что здесь была какая-нибудь экспедиция. Послание от Лида и его товарища, которое они оставили в жестяной банке, валялось у дверей сарая. Понятно, что его вытащила сюда из строения лиса. Дверь, которую Лид со спутниками заколотили гвоздями, теперь стояла открытой настежь. Может, её распахнуло ураганным ветром, а быть может, открыл какой-нибудь охотник, пришедший сюда с юга, но в это как-то плохо верилось.

«Святая Анна», как я уже говорил, собиралась зайти в гавань за углём, на судне его было мало, поэтому совершенно исключено, чтобы оно отправилось в дальнейшее путешествие, не пополнив запасы. Поэтому оставалось сделать вывод: Брусилов сюда не дошёл. Но и сидеть где-нибудь во льдах Карского моря он тоже не мог, иначе мы бы хоть что-нибудь да заметили — увидели бы какие-нибудь их следы. Как, впрочем, не могли не заметить их и два судна, которые, как мы узнали позднее, зашли сюда через два дня после нашего визита. Аборигены, которые жили на ямальском побережье, тоже ничего не могли сообщить о судьбе экспедиции или хотя бы о появлении тут чужаков. Поэтому мне оставалось предположить самое страшное: «Святая Анна», по всей вероятности, ещё в сентябре прошлого года вмёрзла где-то в Карском море в лёд. Но она была старым судном и, насколько я знал, раньше под именем «Ньюпорт» плавала под флагом английского военного флота. Затем её купил сэр Алан Юнг и переименовал в «Пандору II». Следующим её владельцем стал мистер Поннам, и в 1890-х годах под именем «Бленкарта» судно совершило немало рейсов по Енисею. В таком почтенном возрасте корабль вряд ли был особо надёжным и вряд ли долго боролся за своё существование, прежде чем пойти ко дну.

Если бы людям удалось спасти себя, провиант и высадиться на лёд, то им наверняка бы удалось добраться до берега, до которого могло быть и не очень далеко. Тогда они должны были бы ещё прошлой зимой или самое позднее нынешними весной и летом добраться до населённого пункта. Но поскольку о них ничего не было слышно, то приходилось опасаться, что с ними произошла беда.

Была ещё надежда, что они могли по открытой воде пойти дальше и решили не терять времени на заход в гавань, которая могла быть вся запружена льдами, за углём. Это было бы очень неправильное решение, но и в этом случае экспедиция должна была бы перезимовать на мысе Челюскин, иначе бы она неминуемо встретилась с ледокольными пароходами «Таймыр» и «Вайгач», которые под командованием Вилькицкого[38] шли вдоль побережья Берингова пролива в западном направлении этой весной. Наконец, последнее, что приходит мне в голову: «Святую Анну» унесло льдом на север в Ледовитый океан и участники экспедиции живы и борются, но и в этом случае шансы у них невелики.

Что мог бы предпринять Русанов — сказать сложно, потому что он не планировал во что бы ни стало попасть в гавань Диксона. Но и у восточного побережья Карского моря он вряд ли был, потому что о нём там ничего не знали. Скорее бы уж он отправился к Новой Земле, но только не к западному её побережью, потому что экспедиция Седова[39] не нашла там никаких следов его присутствия. Он должен был бы зазимовать на восточном берегу, хотя очень странно, что мы ничего не слышали до сих пор ни о нём, ни о ком-либо ещё из членов его экспедиции.

Поэтому я считаю, что судьба Русанова и его людей тоже трагична. Конечно, и тут есть вероятность, что его шхуну затёрло льдами и унесло к северу. Судьба команды в таком случае неизвестна. В России предполагали, что они могли пройти через пролив Маточкин Шар и идти вдоль восточных берегов Новой Земли к острову Уединения, но состояние льдов в прошлом, 1912 году не было благоприятным для плавания в том направлении. И в случае, если бы даже им удалось туда доплыть, сомнительно, чтобы на острове Уединения была подходящая для их корабля гавань.

Мы отправились на охоту в глубь острова и наткнулись на стадо оленей из 14 особей, но они расположились на плоском и ровном месте, и подойти к ним поближе было совершенно невозможно. Пришлось ждать, пока они сами не сдвинутся с места. Мы ждали довольно долго, и за это время на землю спустился такой густой туман, что ничего не стало видно. Я тем не менее сделал попытки подобраться к оленям поближе, и мне даже удалось разглядеть сквозь пелену тумана несколько крупных животных, однако и они меня заметили — всё стадо немедленно унеслось прочь, и я даже не успел сделать ни единого выстрела. Я замер на месте, понимая, что и другие охотники могли последовать за мной. Поэтому я покричал им, чтобы они в тумане ненароком не приняли меня за добычу и не подстрелили вместо оленя. Такое случается — и не так уж редко. Я вспомнил одного норвежского Нимрода, который в горах родной страны в тумане принял отару овец за оленей и уложил пятерых несчастных домашних животных одного за другим. Что уж говорить о другом норвежце, который убил корову вместо утки.

В девять утра мы вернулись на борт. Туман был по-прежнему густым, видимость равнялась нулю, так что мы решили не рисковать и не идти к югу. Кроме того, постоянное сильное течение к северу в проливе должно было унести лёд прочь и расчистить нам путь до самого устья Енисея. В результате мы простояли на якоре весь день.

Вечером мы вновь отправились на берег в надежде найти оленье стадо, но всё вокруг довольно быстро вновь затянул туман, а затем на землю пала ночь — и стало темно. Мы видели стаи гусей и морянок.

Природа этого плоского острова очень напоминает равнинную тундру. Остров состоит из отложений песка и глины, которые поросли мхом и негустой травой. Не очень тучное, но и не плохое пастбище для оленей.

Там и сям торчали, возвышаясь над равниной, скалистые утёсы. Сложены они были, судя по всему, из кристаллического сланца, хотя на склонах мы видели и куски глинистого сланца. Утёсы быстро разрушает ветер и мороз, поэтому вокруг них валяется множество отколовшихся кусков.

Эти острова, как и большая часть материковой земли с такой же скалистой подпочвой, представляются мне типичными примерами береговой равнины. Раньше тут были горы, которые с течением времени под воздействием погодных явлений постепенно выветривались, вымывались, разрушались, распадались, расщеплялись водой, морозом и солнцем и уносились в море ливнями и дождями, снегом и ураганами, а приливы и отливы солёной воды сровняли и сгладили острова и берега, превратив их в то, что на языке геологов называется поверхностью размыва. Такое же побережье у Норвегии, от которого узкими проливами и заливами отделены шхеры. Небольшие скалистые островки, которые едва показываются над поверхностью воды, тянутся далеко в море, переходя в банки и рифы.

Какая же была прекрасная, тихая ночь, когда мы плыли обратно на «Коррект»! Островки словно кутались в пелену тумана, а мы как будто скользили над зеркальной поверхностью воды. Высоко над головами синело ясное ночное небо, а на севере, на дымке облаков, виднелись красноватые отблески севшего солнца. Такой чудесной и мирной может быть ночь только в северном море!


Понедельник, 25 августа.

Следующее утро было ясным, и около девяти утра мы тронулись в путь к югу. Проходя мимо одного из небольших островов на южной стороне гавани Диксона, мы увидели, что на самом его гребне стоят два оленя и смотрят на нас. Их было очень легко подстрелить на маленьком острове, но у нас уже не было времени на охоту, мы спешили на юг.

Вода была совершенно чистой. Как же правильно поступил капитан, что выждал вчера целый день! Теперь мы плыли совершенно в других условиях, чем когда шли к гавани Диксона. Льда не было совершенно на юге, а на западе он виднелся лишь кое-где. Лишь возле мыса Ефремова Камня, вернее, к югу от него, мы увидели немного льда — но посредине фарватера вновь была чистая вода. Мы шли курсом на юг, и через 10 миль весь лёд исчез и вновь кругом было открытое море.

Мы шли вдоль земли, которая тянется от острова Диксон и является западным берегом устья Енисея. Глубина тут была везде примерно одинакова, между 9 и 11 саженями. Земля была всё время плоской, только на берегу изредка виднелись утёсы. Они резко обрывались в море. И были они почти той же высоты, что и скалы на острове Диксон, такая же типичная береговая равнина.

Эти береговые утёсы, возвышающиеся над землёй, в далёком прошлом могли быть мысами, островами и шхерами, расстояние между которыми с течением времени заполнялось принесённым морем песком и галькой. Затем море отступило, и в результате получилась вот такая береговая равнина. Крестовские острова, как и другие близлежащие, все такие плоские, без малейшего холмика.

Мы увидели дымок на берегу, а затем показались и домики с плоской крышей, которые больше походили на недостроенные. Их становилось всё больше и больше, по мере того как мы продвигались на юг. В таких домах летом живут рыбаки — русские, самоеды и юраки[40]. А в тундре мы заметили многочисленные капканы на песцов, которые выставили поселенцы, остающиеся тут зимовать ради пушного промысла. Поскольку цены на песца очень высоки, то и охота на него чрезвычайно выгодное занятие.

Возле берега стояло много лодок, а несколько плавали вдоль островков на юге. Вновь оказаться возле населённого пункта было довольно странно! Мы должны были по этому поводу поднять флаг.

Западный берег реки был очень далеко — не меньше чем в двадцати милях. Какие же массы воды вливаются тут в океан! Невероятно сильное чувство, ибо на себе ощущаешь, что входишь действительно в одну из величайших водных артерий планеты.

Подумать только, какой длинный путь совершает вся эта вода, прежде чем попасть в океан, — от самых вершин гор Монголии на юге. Енисей с Ангарой и Селенгой считается пятой рекой в мире по длине водного пути, он несёт свои воды на протяжении почти 5200 километров.

Бассейн Енисея с его крупнейшими притоками — Ангарой, Средней и Нижней Тунгуской — составляет 2 550 000 квадратных километров и занимает по площади бассейна седьмое место в мире. Ангара вытекает из самого глубокого на свете озера Байкал.

Истоки Енисея[41] — Бий-Хем и Кок-Хем — берут своё начало в горах северо-восточной Монголии на высоте 1600 метров, недалеко от истоков Селенги и от озера Косогол, откуда и начинается приток самой Селенги, которая, в свою очередь, впадает в Байкал, а оттуда уже берёт своё начало Ангара и затем впадает в Енисей.

Енисей течёт на высоте около 1000 метров через Монгольское плоскогорье до границ Сибири, а уже тут пробивает себе дорогу через Саяны и затем, низвергаясь в степь, несёт свои воды на высоте 350 метров над уровнем моря у Минусинска и 270 метров у Красноярска. Он пересекает великую равнину Сибири от севера до самого океана. У Енисейска он течёт уже на высоте 71 метра над уровнем моря.

Все его притоки — Кае, Ангара, Подкаменная Тунгуска и Нижняя Тунгуска — впадают в Енисей с востока, и все они сами по себе тоже великие реки, которые несут свои воды по Сибирской равнине. На всём своём протяжении Енисей очень широк, к северу от Енисейска он редко где уже двух-трёх километров, а часто и намного шире. Около же своего устья он разливается на 50 километров в ширину.

Каждый, кому доводилось путешествовать вверх по Енисею, удивлялся резкой разнице между восточным и западным его берегами. В то время как восточный берег довольно высок и ровен, с отвесными обрывами и глубокими омутами у самой земли, западный берег низок, и его песчаные края плавно спускаются к воде, образуя широкие отмели. И подойти даже на лодке к западному берегу Енисея не так-то и просто.

Самым глубоким течение бывает у восточного берега, чаще всего — под самым берегом, за исключением тех мест, где Енисей делает резкие повороты. Там, где он устремляется вправо, течение глубже у левого берега, но уже чуть ниже самое глубокое место вновь оказывается у восточного, правого берега.

И сомнений быть не может в том, что причиной всему — вращение Земли, которое, как я говорил выше, заставляет «уходить» вправо воды Северного полушария, текущие вообще-то прямо, и «уход» в сторону тем сильнее, чем ближе вода к северу. Лучшим примером моим словам могут служить широкие реки — в особенности Енисей, где скорость течения различных потоков в реке может быть разной по всей ширине реки. Уход воды вправо приводит к образованию самого глубокого русла по правой же стороне течения. Правый берег соответственно больше подмывается, и река, если представить себе Енисей, протекающий по северной Сибири, постепенно всё больше и больше отклоняется вправо, пока на пути её не возникнет какое-нибудь непреодолимое препятствие. В результате левый берег становится всё более и более низким, поскольку ещё недавно там было само русло реки, а вот правый берег становится всё выше и выше, поскольку река лишь подмывает его.

Если взять в качестве примера Енисей, то можем смело предположить, что в стародавние времена он тёк гораздо западнее нынешнего своего русла и, «оттекая» в сторону, оставлял за собой низменную долину. Так оно и есть на самом деле. А вот на востоке должна быть более высокая прибрежная местность, которую могучая река ещё не успела подмыть. С правой стороны в Енисей впадает большинство его притоков.

Тут возможны разные точки зрения. Геологи наверняка возразят, что русло и разные берега Енисея легко можно объяснить сдвигом земной коры, в результате которого западный берег опустился, а на восточном берегу образовалась горст[42]. Быть может, они тоже в чём-то правы. Но это объяснение также грешит однобокостью. Русло Енисея могло с течением времени двигаться с запада на восток, но её последовательному движению мешали вышеупомянутые сдвиги земной коры, поскольку именно они создавали на пути реки препятствия в виде скал, из-за которых Енисею было трудно идти только направо.

Есть много подтверждений передвижения русла реки именно таким образом, поскольку не только в местах существования утёсов правый (восточный) берег значительно выше левого (западного), но точно такую же ситуацию мы наблюдаем и ниже по течению, где нет никаких признаков сдвига земной коры и оба берега одинаковой формации. И я считаю, что единственным приемлемым объяснением этого факта является естественное отклонение русла реки вправо.

Ночи тут стали заметно темнее. Мы скоро достигнем 72° северной широты и окажемся намного южнее острова Диксон, расположенного на 731/2°.

Когда я около полуночи уже разделся и собирался лечь в постель, «Коррект» неожиданно задел дно. Сначала один раз, потом другой! Удары были довольно серьёзные, но на мель мы не сели.

Я вышел на палубу. Другие члены экспедиции тоже поспешили на воздух. Машины остановили, но глубина была никак не меньше 4 саженей. Значит, всё в порядке. Наверное, мы натолкнулись на совсем меленькую банку.


Вторник, 26 августа.

Через полчаса мы встали на якорь на глубине 8 саженей, чтобы дождаться утра. Фарватер тут не очень надёжный. Мы стояли напротив мыса Сопочная Карга на западном берегу реки. Там горели костры возле нескольких домов, в которых летом живут русские рыбаки.

Мы простояли всего ничего, когда пришёл капитан и объявил, что у нас скоро будут гости с берега. Пришлось нам всем вновь выбираться из постелей. В темноте к «Корректу» подошла лодка с семью-восемью русскими на борту. Среди них был чиновник, собиравший статистические данные о добыче здесь рыбы.

Кроме того, к нам пожаловали двое политических ссыльных — фабричный рабочий из Харькова и еврей из Екатеринославля, владевший там небольшой мельницей. Они оба были сосланы сюда в Сибирь в 1906 году после революции 1905 года. Нас пригласили в гости, и трое отправились на берег.

На берегу стояли три-четыре низеньких деревянных домика, но было так темно, что мы почти ничего не видели. Перед домиками горел костёр, на котором готовился ужин. По всему берегу лежали приготовленные для засолки рыбы бочки.

Здесь в первую очередь добывали омуля (Coregonus autumnalis Pall.) и рыбу помельче, в том числе и сельдь. Ловили тут сельди два вида, наиболее ценилась нельма[43], которая похожа на лосося, хотя у неё белое мясо и она значительно меньше.

Ссыльный фабричный рабочий не так давно поймал неводом пять белух[44], которые заходят в реку за омулем. Кожу белухи вырезают длинными широкими ремнями по длине туловища, солят в бочках и продают самоедам и юракам, которые используют её для изготовления оленьей упряжи и очень высоко ценят, так как она не деревенеет на морозе и необыкновенно прочная.

Интересно, что народ и здесь верит, что это киты гонят рыбу из моря к суше и загоняют в реку. Поэтому китов тут очень чтят и, если рыбы бывает мало, говорят, что это из-за отсутствия в море китов и белух.

В прежние времена китов здесь добывали очень много. В своей книге о Севере России Сидоров[45] пишет, что в 1859 году в устье Енисея добыли 25 небольших китов, множество белух, давших до 18 пудов (288 килограммов) сала.

Мы зашли в самую большую избушку. В ней жили восемь мужчин и двое женщин, одна из которых была дочерью рыбака. Спали вповалку на низких нарах. На столе в центре домика горела стеариновая свеча. Мужчины сидели вокруг стола. Одна из женщин высунула голову из-под тряпья с нар, чтобы посмотреть на вошедших.

Мне очень захотелось сфотографировать эту ночную сценку, и хозяева тут же выразили готовность зажечь побольше свеч. Но когда мы стали давать им денег, они ничего не взяли — сказали, что у них так не принято. Это для них было большой честью принимать нас в гостях, тем более если их фотографию напечатают в газете.

Разговаривал с нами в основном еврей. Он всё ещё не был совсем свободным человеком, хотя и отбыл уже свой тюремный срок. Но ему было по-прежнему запрещено уезжать из этой части Сибири, да и по самой Сибири он мог передвигаться только с разрешения властей. За что же его сослали? Кажется, у него в доме нашли революционные прокламации.

Когда же Лорис-Меликов спросил его, почему он не попал под амнистию в связи с юбилеем дома Романовых, он отвечал, что не всегда милосердие правящих распространяется на людей с принципами. Я так понял, что его подозревали в связях с анархистами. Сейчас он работал надсмотрщиком на рыбных промыслах у одного купца из Красноярска.

Когда мы вышли на берег из дома, к нам подошёл второй политический ссыльный и спросил, не зайдём ли мы и к нему. Избушка его была совсем маленькой, он жил там вместе с женщиной, которая занималась ведением домашнего хозяйства. Когда мы вошли, они сидела на лавке, очень похожая на полупустой мешок, и поздоровалась с нами.

Женщина была очень некрасива, не первой молодости и совершенно непривлекательна. Она была наверняка наполовину самоедка, но говорила по-русски очень хорошо и родом была из Гольчихи. Дама была так безобразно толста, что я подумал бы, что она в положении, если бы не её преклонный возраст и безобразная внешность. Скорее всего, она страдала водянкой, потому что вряд ли её толщина объяснялась лишь массами жира. Но впоследствии я видел очень много отвратительно толстых женщин в России, как русских, так и инородцев.

В крошечной горнице горела парафиновая лампа. Комната была настолько мала и с таким низким потолком, что нам пришлось стоять согнувшись рядом друг с другом, но всё было очень чисто и аккуратно. Кровать с пологом была застелена, над маленьким столом в углу висели иконы, плита с самоваром приткнулась в другом углу — за спиной служанки. В комнате было ещё много всяких мелочей.

Сам хозяин был здоровяком выше 6 футов ростом, с мужественным лицом, светлыми усами и голубыми глазами. Они были внимательными и добрыми, казалось, что временами они становились мечтательными и устремлёнными куда-то вдаль. У него был резко очерченный подбородок и большой нос. Лет ему было за тридцать. Казалось, что хозяин заполняет собой всё пространство домика, и я просто глаз не мог отвести от его освещённого лампой лица, когда они с Лорис-Меликовым сидели на табуретках и увлечённо беседовали.

Он отбыл ссылку и уже три года был свободен, но остался здесь, зимой и летом в полном одиночестве. Он должен был накопить денег для возвращения домой и зарабатывал себе на жизнь рыбалкой летом и охотой на песцов и горностаев зимой. Песцов он ловил капканами и силками, а также травил их с помощью стрихнина. Последней зимой он смог добыть 26 песцов и нескольких горностаев. Неплохая добыча, если учесть, что за каждого песца платили 30 рублей (60 крон).

Он рассказывал о России и своём родном Харькове и даже прослезился. Его жена умерла через два года после его ссылки в Сибирь, а детей у них не было. Когда ему наконец удастся вернуться домой, сказал наш хозяин, то он не сможет жить в том же районе Харькова, что и раньше, потому что там живёт женина родня. Он будет жить в другом месте. Газет он не видел уже несколько лет, а известие о войне на Балканах явилось для него настоящей сенсацией.

По законам сибирского гостеприимства служанка подала нам чай в стаканах с цветным узором и хлеб, так что мы должны были выпить по паре стаканов.

Затем мы вышли на свежий воздух. Уже занималась заря, и после того, как мы купили пару пудов свежей рыбы, нас повезли обратно на «Коррект».

Правил лодкой наш гостеприимный великан. И вновь я сидел и любовался им, тем, как он сидит на корме и правит рулевым веслом, спокойно поглядывая по сторонам. Что давало ему вкус к жизни? Быть может, само его одиночество? Или его мечтательные голубые глаза видели что-то в будущем?

Мы попрощались с ним, подняли якорь и пошли дальше на юг. Мы промеряли глубину непрерывно — лот показывал между 12 и 5,5 сажени. Но в восемь утра глубина оказалась равна 5 саженям. Затем она увеличилась до 6,5 — и вдруг судно напоролось на мель и встало. Всё это произошло так незаметно, что я даже не проснулся и открыл глаза, лишь когда ко мне пришёл стюард сказать, что уже половина девятого и мы сидим на мели.

Мы слишком близко подошли к западному берегу, потому что боялись налететь на Яковлеву косу, идущую прямо посередине реки. В результате пароход носом сел на другую мель. Мы давали полный вперёд и назад, корабль дёргался взад-вперёд и в одиннадцать сошёл-таки с мели.

Теперь мы шли ближе к восточному берегу, чтобы найти глубокую воду, но через четверть часа снова сели на мель. Через час мы с неё снялись. Мы всё ещё ближе втрое к западному берегу, чем к восточному, не более 2 миль от него, но фарватер и должен был бы быть ближе к западному берегу, потому что река делала тут резкий поворот вправо. Я с тоской подумал о не купленной Востротиным моторной лодке. Она могла бы сейчас отправиться на разведку вперёд и указывать нам путь! Пришлось довольствоваться яликом, на котором послали штурмана к западному берегу промерять реку, и он скоро нашёл глубину в 10 саженей. Тут и был фарватер. Мы направили «Коррект» туда и взяли курс на юго-восток, но шли медленно и всё время замеряли глубину.

Глубина возросла с 10 до 13 саженей, затем упала до 12 и держалась на этой отметке довольно долго, но затем снова стала уменьшаться — до 5 саженей. Мы остановились и дали задний ход, но тут пароход так мягко сел на мель, что мы почти не ощутили толчка и были не уверены, что это действительно мель. Мы дали полный ход, но безрезультатно. Лот показал 21/4 сажени у носа, 21/2 у середины и 31/4 под кормой. Сам же «Коррект» сидел в воде на 23/4 сажени.

Якорь с правого борта протащили на стальном тросе, пока не отдали все 25 саженей якорной цепи. Дали полный назад, а якорь стали подтягивать, но «Коррект» никак не хотел сходить с мягкой глиняной подушки. Дул свежий ост-зюйд-ост, а течением нас сносило к северу, и именно это была малоприятно, потому что можно было ждать убыли воды. Шла небольшая волна, нас качало, но корабль не двигался с места.

Около полуночи вода опустилась на фут, может, из-за юго-восточного ветра, а может, и из-за отлива.

Ночью шёл дождь, и это вселило в нас надежду, что вода прибудет, как только ветер утихнет или переменит направление. Однако течение не меняло скорости (4 мили в час) и шло к северу. Всю ночь мы просидели на мели.


Среда, 27 августа.

Ветер переменился на юго-западный, принёс с собой ливень и стал ураганной силы. Может, и вода прибудет. Мы ждём лишь прилива, чтобы сделать ещё одну попытку сойти с мели. В половине третьего дня воды было уже столько, что мы рассчитывали всё-таки на удачный исход дела. И действительно — идя полным ходом назад и подтягиваясь на якорной цепи, мы соскользнули с мели тихо и незаметно. Бросили якорь на глубине пяти саженей и отправились обедать. За столом Лорис-Меликов неожиданно вопросил: «А по какой такой причине мы стоим на месте?» Я ответствовал: «Чтобы пообедать в покое — чем не причина?» — «Да, — согласился он, — это уважительная причина, во всяком случае, это лучше, чем сидеть на мели». Капитан же посчитал наши шутки «плоскими».

После трапезы мы послали ялик с обоими штурманами промерять глубину — и они нашли фарватер довольно далеко от нас к востоку. Мы пошли на юго-восток очень осторожно, а они плыли впереди и делали замеры глубины. Вероятно, мель, на которую мы напоролись, находится севернее Носоновского острова и не нанесена на карту.

В этом месте Енисей достигает 23 миль (43 километров) ширины и оба берега его пологие, особенно западный. Поскольку течение идёт вдоль восточного берега, то западный едва виден над поверхностью воды — даже из смотровой бочки, а уж в непогоду не разглядеть и восточного. В таких условиях плыть по ничем не обозначенному узкому фарватеру представляет большую сложность.

К югу от нас в широкой части Енисея расположилось великое множеств островков, побольше и совсем крошечных, их даже трудно назвать островками — это скорее песчаные и глиняные отмели, разделённые мелководными и довольно узкими протоками. Всё это вместе взятое очень напоминает низменную дельту[46], которая простирается довольно далеко на север. Островки известны под названием Брёховских.

Нашей целью был самый северо-восточный из этой группы островов — Носоновский, который, собственно, состоит из двух частей, разделённых протокой. Там мы рассчитывали найти подходящее место для стоянки на якоре, чтобы произвести разгрузку и погрузку и чтобы там же и дождаться парохода с баржами, которые уже должны были вскоре прийти с юга, — в соответствии с нашей договорённостью они должны были прибыть ещё вчера, 26 августа.

Но на юге мы не видели что-то никакой земли, даже из смотровой бочки, ни прямо по курсу, ни к юго-западу. Надо полагать, остров этот такой низменный, что разглядеть его невозможно на таком дальнем расстоянии.

Без четверти семь я наконец с трудом рассмотрел из бочки остров по правому борту далеко на горизонте. Из лодки штурманы сообщили, что глубина падает — она колебалась между 4 (если не меньше) и 5 саженями. Мы вновь бросили якорь, а ялик отправился на запад от нас — там оказалось всего около 2 саженей. На западе же промеры с лодки тоже показали мелководье — всего 4 сажени.

К юго-западу от нас я разглядел буруны над мелью. Капитан залез в смотровую бочку и увидел ту же картину. Мы ничего не понимали. Мы вроде бы были в середине фарватера между восточным брегом и островом, но это противоречило карте. Зато было очень похоже, что мы попали в круговорот течения, но где же тогда фарватер?

В десять вечера мы пустили три сигнальных ракеты и зажгли три синих огня в смотровой бочке — это был сигнал пароходу и баржам, которые в соответствии с договорённостью как раз в это время должны были идти с юга к Носоновскому острову. На борту «Корректа», однако, говорили, что если даже они уже прибыли и стоят у острова, то вряд ли так внимательно наблюдают за окрестностями, чтобы заметить наши сигналы, а если и заметят, то велика вероятность, что они примут их за северное сияние.


Четверг, 28 августа.

В пять утра мы наконец увидели дымок парохода, а затем и мачты трёх барж, стоявших по другую сторону низменного островка прямо перед нами. А спустя некоторое время заметили, что пароход идёт к нам, вниз по реке, очень осторожно и тихим ходом, постоянно делая промеры глубины. Наконец он тоже встал на якорь — довольно далеко от нас к востоку. Спустили на воду лодку, которая стала делать замеры глубины. Наверное, там тоже было очень мелко. Но вскоре лодка направилась прямо к нам и стала у нашего борта.

На палубу «Корректа» поднялись двое мужчин в форме и один в гражданском платье. Последний был доверенным лицом Лида — Гуннаром Кристенсеном, на редкость славным молодым человеком, прожившим несколько лет в России, в частности в Красноярске, и блестяще говорившим по-русски. Они прибыли с юга с товарами, которые «Коррект» должен был забрать обратно в Норвегию. Один из господ в форме оказался капитаном парохода «Туруханск», а другой — таможенным чиновником, который в сопровождении двух солдат проделал долгий путь из Красноярска только ради того, чтобы растаможить наш груз.

Проезд таможенников оплатил Лид и его компания, туда и обратно. В прошлом году, как я уже говорил, чиновник и солдаты также проделали этот неблизкий путь, и их проезд также был оплачен Сибирским акционерным обществом, но проездили они впустую, потому что корабль так тогда и не смог пробиться через льды.

«Туруханск» и баржи прибыли сюда вчера около полудня и встали на якорь у острова к югу отсюда, а мы пришли после полудня. Замечательная точность, если принять во внимание тот факт, что они прошли 22 000 километров с юга, а мы почти 3000 километров с запада. Это было результатом хорошей работы и точных расчётов — в этом я не сомневался.

Вчера вечером они заметили наши синие огни, но действительно приняли их за отблески северного сияния, однако, когда сегодня утром собирались продолжить путь к Гольчихе с одной из барж, заметили дымок из трубы «Корректа», как только обогнули мыс. Они были вынуждены вернуться обратно к пароходу вместе с баржей и забрать Кристенсена, который оставался на «Туруханске».

Капитан парохода объяснил нам, что мы стояли в бухте на отмели, тянувшейся к западу от острова, и нам надо было просто отойти немного назад к северу, а уж потом поворачивать к востоку, где и проходит фарватер. Он отправился обратно на свой «Туруханск», который теперь шёл впереди нас, постоянно промеряя глубину, а мы в полной безопасности следовали за ним.

Тем временем нам подали завтрак, и таможенный чиновник присоединился к нам. Он выглядел очень слабым и болезненным, был тих и, как оказалось, недавно перенёс тяжёлую болезнь. Он был очень мил и приятен в общении и невероятно трогательно относился к животным. За едой он рассказывал нам о своём ручном олене и прочих домашних питомцах, которые жили у него в Иркутске. Вероятно, это было его самой большой радостью в жизни, и надо признать, это было весьма похвально.

Наконец мы обогнули мыс в южной части Носоновского острова и подошли почти вплотную к баржам, которые стояли на якоре к югу у так называемого Носоновского песка, где на берегу было несколько палаток и домов. Нас приветствовали залпами из винтовок и ружей с барж, и мы ответили им тем же и с радостью стали палить из револьверов и винтовок.

Тут была такая отмель, что нам пришлось встать на якорь в двух километрах от острова, да и то глубина была не больше 2–3 футов. В результате, когда начался отлив, «Коррект» вновь сел на мель — уже в пятый раз за всё время нашего путешествия, однако не последний, потому что на обратном пути, как я узнал позднее, он умудрился ещё два раза наскочить на мель в устье Енисея.

Все острова вокруг были с низкими берегами, лишь на востоке на другой стороне реки виднелся высокий обрыв, однако и он был совершенно плоский. Дальше тянулась бесконечная голая тундра. Остров, у южного берега которого мы бросили якорь, тоже низменный и плоский, впрочем, как и другие Брёховские острова. Во время весеннего разлива Енисей их полностью заливает, и вода не спадает иногда даже в июне.

Как только мы бросили якорь, «Туруханск» подтащил к нам две баржи, по одной к каждому борту, чтобы немедленно начать перегрузку товаров.

На борту одной из барж было два верблюда из Монголии, два медведя из сибирских лесов (третьего медведя прикончили по дороге сородичи), один волк (второй удавился, а третий сбежал по дороге на север), и ещё там был самец косули. Всех этих животных собирались продать в Европу. Кроме того, на палубе ещё обнаружилась привязанная беременная сука-пойнтер Кристенсена. Словом, на пароходе был настоящий зверинец.

Было удивительно наблюдать за верблюдами, такими по-восточному флегматичными и терпеливыми, смотреть, как они спокойно стоят на палубе железной баржи, изготовленной в далёком Гамбурге, на фоне сурового северного пейзажа. Какой контраст с окружающим ландшафтом представляли их горбы и вечно улыбающиеся морды, а от мягкой, теплой, золотистой шерсти так и веяло зноем песков Гоби и жаром пустынного солнца.

Палуба второй баржи была завалена сибирским кедром, сосной и елью. А в трюме у них были тюки льна и конопли, кожи, шерсть и мешки с волосом. Кроме того, привезено было много рогов оленей и лосей и ещё около 30 тонн графита. Были и другие грузы. Невольно ощущалось, что находишься в великой стране, простирающейся от тайги и тундры на севере до пустыни Монголии на юге.

Надо ещё упомянуть, что на баржах находились полицейский и толстый жандарм, оба в форме. Они прибыли, верно, следить за нами и не допустить, чтобы кто-либо из ссыльных сбежал отсюда на «Корректе» в Европу. Прежде всего это касалось политических ссыльных, ведь если бы сбежала парочка или тройка уголовников, никто не стал бы убиваться.

Итак, мы стояли на якоре в заранее оговорённом месте встречи на Енисее, морская часть нашего путешествия, проходившая на «Корректе», завершилась. Теперь надо было разгрузить и погрузить товары, а это довольно скучная работа — в любой точке земного шара.

Троим из нас предстояло продолжить путешествие вверх по Енисею, и мы не могли дождаться, когда сможем отправиться дальше. Востротин и Лорис-Меликов вместе со мной должны были плыть в Енисейск и Красноярск, а оттуда вернуться в Центральную Россию. Но больше всех спешил в дорогу я сам, потому что в Красноярске мне надо было очутиться не позже 25 сентября, чтобы встретиться с инженером Вурцелем и поехать с ним в Восточную Сибирь и Приамурье.

По плану мы должны были пойти вверх по Енисею на буксирном пароходе, который поведёт баржи сразу же по окончании разгрузки. К большему сожалению, для выполнения такой большой работы, как разгрузка барж и разгрузка-погрузка «Корректа», было всего восемь человек и ручные лебёдки на баржах.

Поэтому получалось, что на всё про всё уйдет несколько недель, хотя ранее мы рассчитывали управиться за неделю. Да и рейс на буксире вверх по Енисею мог занять не меньше трёх недель, раз надо было тащить три тяжело гружённых баржи против сильного течения. Поэтому у меня не было шансов оказаться в Красноярске 25 сентября, и мне следовало сразу отказаться от мысли успеть встретиться с инженером Вурцелем.

Да и расстояние было немаленькое: до Енисейска по реке оставалось 1015 миль (1878 километров), да из Енисейска в Красноярск ещё 330 вёрст (350 километров) берегом или по реке 391 верста (417 километров). Так что, если считать по прямой линии, выходило расстояние как от Нордкапа до Берлина или как от Кристиании до Неаполя.


Через лёд на север вдоль берегов Ямала | Через Сибирь | Носоновский песок и самоеды