home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



31

«Бисмиллах аль-Рахмани аль-Рахим, во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, [22]да будут даны мне силы рассказать мою историю правдиво, без отступлений и искажений. Не давай лживым джиннам управлять моим языком. Хотя один лишь Аллах может заглянуть в самые темные уголки человеческого сердца и понять, что происходит там, позволь светочу истины направлять меня в моем рассказе, дабы мы могли выйти из тени на свет.

Впервые я услышал о Мастерах, или Приближенных, как будет правильнее их называть, когда я был студентом одного из английских университетов – того, что в городе Лестере. Там я вел нормальную студенческую жизнь – то есть пренебрегал исламским запретом на алкоголь и в течение трех лет напивался вдрызг и непрерывно старался – с переменным успехом – затащить в постель английских девушек. После окончания университетского курса я остался в университете писать диссертацию. Я был членом Исламского студенческого общества и страстно боролся за самые разные идеалы – не помню уже, за какие именно. Но другие члены Исламского студенческого общества сторонились меня.

Предела падения я достиг, когда влюбился в простую английскую девушку по имени Виктория. Она отдалась мне всего один раз, после чего не захотела иметь со мной ничего общего. Я рыдал и заламывал руки. Я выпил весь виски, продававшийся в супермаркете. Я помню, как просыпался по утрам с чувством, что у меня не голова, а гнилая дыня. Вам знакомо это ощущение?

Мой друг Рашид, президент Исламского студенческого общества, решил поговорить со мной. Он сказал, что я становлюсь в университете всеобщим посмешищем, и велел мне взять себя в руки. И это помогло мне. Я бросил пить и стал усердно трудиться над диссертацией. Рашид пригласил меня однажды съездить вместе с ним к его друзьям в Брэдфорд. Там я разговорился с одним из его друзей, и он, узнав, что я из Лестера, посоветовал мне посетить некоего человека, живущего в этом городе. Тогда-то я и услышал впервые о Мастерах, Приближенных.

Меня заинтересовало то, что он сказал, и, вернувшись в Лестер, я сходил по адресу, который он мне дал. Это был ничем не примечательный дом в азиатском квартале. Я никого не предупреждал о своем визите, но меня встретили так, словно ожидали моего прихода. Когда я позвонил у входа, дверь открыла арабская женщина, которая, не говоря ни слова, сделала знак, чтобы я вошел. Она провела меня в скудно освещенную комнату в глубине дома. Посреди комнаты на полу сидел человек. Напротив него лежала подушка, словно ожидавшая меня. Я хотел войти в комнату, но тут человек предостерегающе поднял руку.

– Стой! – приказал он. – Оставайся у двери. В тебе слишком много винных паров.

Я был удивлен. Я не пил уже недели три и сказал ему об этом.

– Три года, – сказал он. – Ты должен не пить три года, и тогда этот джинн оставит тебя. И в это время ты не должен страдать из-за женщины, которой не можешь добиться.

В первый момент я подумал, что кто-то рассказал ему обо мне, но это было невозможно. Разговор в Брэдфорде был совершенно случайным. Я вглядывался в человека, сидящего на полу. В полутьме трудно было определить его возраст. Очки отражали падавший на них свет, и глаз было не видно. Но я видел его седые полосы и морщины. Я подумал, что он, скорее всего, индиец или иранец, но его костюм западного образца иг позволял судить об этом наверняка.

– Я ничего не могу сделать для тебя, пока ты пропитан алкоголем, – сказал он. – Приходи ко мне через год.

– Но через год меня здесь не будет, – ответил я, стоя в дверях. – Я возвращаюсь в Палестину.

– Раз ты уезжаешь в Палестину, тебя действительно не будет здесь долго, – сказал он, блеснув очками.

Затем он подозвал женщину, стоявшую все это время позади меня, и что-то прошептал ей. Она вывела меня в коридор и закрыла за нами дверь.

– Тебе повезло, – сказала она. – Ты везучий молодой человек. – Она написала мне по-арабски на листке бумаги чье-то имя и адрес. – Сходи к этому человеку.

Я увидел, что человек этот живет в Багдаде.

– Багдад! – воскликнул я. – Зачем мне в Багдад? Я никогда там не был и не испытываю желания ехать в эту жестокую, воинственную страну.

– В таком случае не езжай, – сказала женщина, выпроваживая меня из дома.

Я вышел на улицу, качая головой.

Ехать в Ирак я не собирался, однако листок с адресом не выбросил. Спустя две недели я уже был в Иерусалиме и размышлял о своем будущем. Какое-то время я пытался найти работу, берясь то за одно, то за другое дело. Я даже повязывал лицо платком и бросал камни в израильских солдат. Но это развлечение перестало мне нравиться после того, как одна из пуль насквозь пробила мне бедро. Дюймом выше – и вы разговаривали бы сейчас с евнухом.

Мне нечего было делать в Иерусалиме. Я уже подумывал о том, чтобы вернуться в Англию, но тут вспомнил про листок бумаги и отправился в Багдад.

Это был семьдесят шестой год – спустя два года произошла исламская революция в соседнем Иране, а через год после этого Саддам Хусейн стал президентом Ирака. Я проделал кошмарный путь по Ираку на автобусе и прибыл в Багдад, чувствуя себя больным и несчастным. Когда я вышел из автобуса и на меня напала целая туча мух, мне захотелось тут же вернуться домой.

Но я не вернулся домой, а пошел по адресу, который мне дали в Англии. Там мне сказали, что этот человек уехал и увидеть его можно в маленькой деревушке возле поселка под названием Киркук. Два дня я рыдал и проклинал собственную глупость, затем сел в автобус и поехал обратно через пустыню. Я собирался доехать на нем до самой Палестины. Но представьте себе, что я почувствовал, когда автобус сломался в пятнадцати милях от Киркука.

Я пытался разузнать что-нибудь об этом человеке, однако его имя никому не было знакомо. Наконец пастух, гнавший мимо меня стадо коз, указал мне на какой-то дом. Я зашел туда. Это был богатый дом. Слуга с вежливыми манерами велел мне подождать на крыльце. Там я встретил еще одного молодого человека, иракца по имени Мехмет.

– Ты ждешь Абд аль-Кадира аль-Карима? – спросил я его.

– Это тот, кого зовут также Голосом Невидимого?

– Да-да. Пусть так. – Мне уже осточертело гоняться за этим человеком.

– Да, жду.

– А он Мастер? Один из Приближенных?

– Об этом не нам судить.

– Плевать я хотел на это. Мастер он или не Мастер? Мехмет пожал плечами.

Я плюнул и пошел через сонную деревню к автобусу. Но оказалось, что он уже ушел.

Я вернулся к дому и Мехмету. Слуга упаковывал дна больших тюка с одеялами и провизией. Он дал один тюк Мехмету, другой мне и велел идти вместе с ним в пустыню, где мы встретимся с Абд аль-Кадиром аль-Каримом. Мы протопали не меньше семи миль. Мехмет притих и замкнулся в себе. Я же честил этого Абд аль-Кадира на чем свет стоит за игру в прятки, которую он затеял.

Слуга не желал отвечать ни на какие вопросы и непреклонно шагал в двух метрах впереди нас. Наконец, устав от моей назойливости, он повернулся ко мне и сказал:

– Если он будет твоим учителем, то его свет примечет тебе благо, будешь ты сознавать это или нет. Он может намеренно привести тебя в замешательство, и, значит, так нужно. Он позволит тебе понемногу узнавать то, что ты хочешь узнать. При встрече с тобой он воздействует на тебя, будешь ты сознавать это или нет.

Сплошные загадки. Ничего, кроме них, мне не удалось выудить из упрямого слуги. Я обвинял его в тупости. Я обзывал его всеми оскорбительными именами, какие только мог вспомнить, а я их помню немало.

К ночи мы дошли до пещеры в пустыне. В пещере било пусто. Слуга велел нам разложить одеяла и приготовиться к ночевке. Вы, возможно, уже догадались, но до нас с Мехметом только на третий день дошло, что оборванный слуга – это и есть Абд аль-Кадир аль-Карим.

И в этой самой пещере Мехмет и я провели с ним три года. Рядом была вода, а за пропитанием мы с Мехметом ходили по очереди в деревню. Запросы у нас были скромные.

Мы многому научились у Абд аль-Кадира аль-Карима. Самым удивительным вещам. Мы молились и медитировали. Дисциплинируя свой ум, можно очиститься от грехов и слабостей души, продвигаясь вперед и поднимаясь все выше, все ближе к божественному. Я научился писать стихи. Наш учитель говорил, что Аллах поместил на небе луну для того, чтобы она вдохновляла людей на сочинение любовной лирики. Мехмет научился складывать звуки в ритмичные ряды и управлять с их помощью эмоциями людей. Я овладел искусством гипноза. Мы научились вызывать джиннов и управлять ими. Учитель объяснил нам, что небесные посланцы – это силы, спрятанные в способностях людей, и научил нас пробуждать их в себе.

А через три года, не закончив нашего обучения, учитель неожиданно исчез. Как-то утром мы проснулись, когда солнце уже всходило над сиреневыми вершинами гор, а луна еще была видна на утреннем небе, но Абд аль-Кадира аль-Карима с нами не было. Мы ждали его две недели, но он так и не вернулся. В конце концов мы пошли в деревню, чтобы справиться о нем в его доме.

Но в доме обитала какая-то семья, никогда не слышавшая ни о каком Абд аль-Кадире аль-Кариме. Они сказали, что в этом доме живет уже третье поколение их рода. Посмотрев на наши рубища, они добавили, что мы слишком долгое время пробыли в пустыне.

Мы были ошеломлены. Без учителя мы не знали, чем заняться. Нам пришлось попрошайничать, потому что до этого учитель добывал нам пропитание. Так мы проболтались там месяц или два, надеясь, что учитель вернется. Мы были подавлены и несчастны. В конце концов мы направились в Багдад. По пути мы зарабатывали на хлеб, показывая фокусы и декламируя стихи.

Политическая обстановка к тому времени изменилась. В Иране произошла революция, а Саддам Хусейн, новый президент Ирака, боялся, что и его страна пойдет по тому же пути, и намеренно спровоцировал ирано-иракский конфликт. Двое бродяг, скитающихся в пустыне, вызывали у всех подозрения. Я понимал, что, если мы в скором времени не уберемся оттуда, пас задержат и отправят на фронт.

– Наш учитель, – сказал мне Мехмет однажды, – был, наверно, не человеком, а духом. А может быть, джинном? Или ангелом? Или демоном?

Я схватил его за воротник и прорычал ему в лицо:

– Не смей говорить так об учителе! Чтобы я никогда больше этого не слышал!

Мы упросили шофера грузовика отвезти нас в Сирию, где было немало бездомных палестинцев. Мы кое-как перебивались с хлеба на воду. Однажды Мехмет расплакался. За эти годы я привязался к нему и полюбил его, как младшего брата. Он тосковал по тем дням, когда мы жили с нашим учителем, когда все было ясно и предопределено, как движение солнца и луны над пустыней, и когда все наши проблемы были связаны с учением.

– Мы сбились с пути, – говорил он, – мы пропали.

– Нет, – ответил я. – Наш учитель по-прежнему с нами. Приближенные не оставили нас. Это наше испытание. Помнишь, как часто действия учителя приводили нас в замешательство и мы понимали их смысл лишь через некоторое время? То же самое и сейчас, Мехмет. До сих пор мы плохо справлялись со своей задачей, мы забыли все, чему он нас учил, и жили, как бродячие псы. Мы должны вернуться.

– Но мы не можем вернуться в Ирак! – воскликнул он.

– Нет, не в Ирак. В Палестину.

С помощью Аллаха нам с Мехметом удалось добраться до моей родины. Он был поражен тем, что увидел в Иерусалиме. На Западном берегу нас гостеприимно встретили и оказали нам всяческую поддержку мои родные и друзья. Затем мы нашли место между Кумраном и Иерихоном, которое подходило нам как нельзя лучше. Там была маленькая пещера возле ручья, в которой мы могли жить точно так же, как прежде.

Мы жили очень скромно. Моя семья дала нам все необходимое. Да и другие люди были добры к нам. Мы проводили все время в молитвах и медитации под солнцем и под звездами. Насколько это было непохоже на мою беспутную жизнь в Лестерском университете, Том! Члены Исламского общества не поверили бы своим глазам.

Постепенно о нас стали говорить как о Божьих людях, и однажды крестьянка привела к нам слабоумного сына и попросила помолиться за его рассудок. Что нам было делать? Мы стали молиться и просить Аллаха сжалиться над мальчиком. Я пытался втолковать ему кое-какие основные понятия. И что вы думаете? Женщина приводила к нам мальчика каждую неделю в течение трех месяцев и говорила, что мальчик приходит в норму. Не могу сказать, было так на самом деле или нет, но она верила в это. Время от времени к нам приходили и другие, одержимые демонами или еще чем-нибудь, и мы старались помочь им. Мы говорили людям, что лишь стучимся в двери Аллаха, а он уже решает, открыть их или нет. Люди понимали это и, каковы бы ни были результаты, оставляли нам подношение в виде еды.

Однажды к нам пришла красивая молодая женщина с ребенком, у которого была тяжелая форма астмы. Она сказала, что единственное, чем она может заплатить нам, – это своим телом. Положив ребенка на землю, она, не дожидаясь нашего приглашения, прошла в пещеру и разделась. Я не могу лгать – я поклялся Аллаху. Я первый зашел в пещеру, после меня Мехмет. Мы сделали для ребенка все, что могли. Больше эта женщина никогда не приходила. Нам было очень стыдно.

Вы не должны забывать, что в исламе нет обета безбрачия. После этого случая я понял, что Мехмет, как и я, подумывает о браке. Нелегко тому, кто живет без женщины. Тому, кто живет с женщиной, тоже нелегко, но вы это и сами знаете.

На другом конце нашей долины жил пастух, у которого была дочь, достигшая брачного возраста. Она приходила к нам несколько раз вместе со всей семьей, когда они приводили ее младшего брата с усохшей рукой. Ей еще не было пятнадцати лет, и она буквально излучала красоту. Прямо «вечерняя звезда», я сказал бы. Однажды я без околичностей попросил у пастуха ее руки. Будь мы богаты, он отдал бы нам не только дочь, но и жену, но моя просьба привела его в негодование, и он увел всю семью. Больше мы их не видели.

И тут я сделал самую большую ошибку в своей жизни, Том. Я призвал джинна, чтобы он помог мне завладеть этой девушкой.

Я не посвятил Мехмета в свои планы. Я отослал его по делу к своему кузену и знал, что он будет отсутствовать как минимум три дня. И тогда я стал вызывать духов.

Когда я проснулся, было чудесное ясное утро. В небе еще светила луна. Первые солнечные лучи падали на бледно-желтые скалы.

В течение двух часов я совершал ритуальное омовение. Затем я расстелил свой красный молитвенный коврик, обратился лицом к Мекке и прочитал две молитвы, а затем намазал лицо сухой охрой и начал повторять могущественные имена Бога. Для этого джинна я выбрал «джалали», наиболее страшные имена Аллаха, противоположные «джамали», его добрым именам. После этого я стал повторять имя джинна, которое я даже сейчас не могу вам назвать. Его надо было произнести сто тридцать семь тысяч шестьсот тринадцать раз. Обычно это делается в течение сорока дней, но у меня не было столько времени, так что я совершил ритуал в ускоренном темпе, опуская некоторые магические формулы и ритуальные очищения, за что мне пришлось впоследствии очень дорого поплатиться.

В полдень, когда солнце висело прямо над моей непокрытой головой, я сделал перерыв. Я занимался этим уже семь часов. Я выпил воды и поел семян – в соответствии со строгими и подробными предписаниями. Затем я снова принялся повторять это имя.

На закате я прервался опять, чтобы выпить еще воды и проделать очень важное упражнение. Надо представить себе, что ты умер, тебя обмыли, завернули в саван и положили в могилу, после чего все, оплакивавшие тебя, ушли. Выполнив это упражнение, я повторял имя джинна до восхода солнца, когда меня сморил сон.

Во сне мне начал являться джинн. Проснувшись, я услышал звук мягко падавшей на землю пыли. Луна была почти полной, скалы отбрасывали густую тень. Тихое шуршание сыпавшейся пыли создавало впечатление, что пустыня ожила. Но пыли не было. Проведя рукой по спальному мешку, я убедился, что он чист. Белая пыль продолжала сыпаться с неба, как снег, но, касаясь земли, она тут же становилась невидимой.

Утром я повторил ритуал очищения и опять стал взывать к джинну. Я чувствовал, что он уже где-то рядом.

В полдень солнце так пекло, что мне стало не по себе, и я произнес три из девяноста девяти имен Аллаха. Прежде всего я назвал имя аль-Хафиза, Хранителя, – чтобы он развеял мои страхи; затем аль-Мухйи, Животворящего, – он должен был отогнать всех демонов и духов, кроме того, которого я вызывал; и наконец, аль-Кадри, Могучего, который мог помочь мне избавиться от тревоги.

Я прочертил на песке двоичный, троичный и четверичный магические квадраты и написал численные Качения соответствующих имен Аллаха, связав их с двадцатью восьмью буквами арабского алфавита и двенадцатью знаками зодиака. Все это я поместил в магический квадрат праматери Евы и возобновил свои призывы.

На закате я написал имя джинна на высохшем древесном листе, сжег его, растворил пепел в воде и выпил ее. После этого я потерял сознание.

Очнулся я опять ночью. На этот раз меня пробудило пение пустыни. Вы никогда не слышали, как поет пустыня? Это буквально выворачивает вас наизнанку. Она издает всего один очень нежный звук, производимый землей, скалами и растениями, поющими в унисон. Пустыня поет свою песню луне (на эту ночь как раз пришлось полнолуние). Люди, услышав эту песню, сходят с ума, если они не защищены оберегающей молитвой.

Я решил больше не спать. Выпив воды, я сел около пещеры на молитвенный коврик. Я закрыл глаза, плотно сомкнул губы, прижал язык к нёбу и стал беззвучно повторять имя джинна. К полудню счет дошел до ста тридцати семи тысяч шестисот двенадцати. Мне осталось произнести имя всего один раз. Но меня охватил страх. Никогда еще я не вызывал джинна без учителя. Справлюсь ли я с ним? Смогу ли связать? Язык мой прилип к нёбу, мой разум отказывался повторить страшное имя в сто тридцать семь тысяч шестисот тринадцатый раз.

Я был буквально парализован. Солнце пекло мне голову. Земля на миг приостановила свое вращение. Я истекал потом. Я чувствовал чье-то присутствие, кто-то ждал с угрожающим терпением. Но я все же проговорил его имя в последний раз и открыл глаза.

Ничего.

Пыль не падала, пустыня не пела. Ничего, кроме солнца, этой доменной печи высоко в небе. Я прождал полчаса, удивляясь ощущению полной пустоты внутри. Мой желудок был пуст, как просторы пустыни.

Ритуал не удался.

Я встал, выпил воды, съел немного сухарей. Я был раздавлен невыносимым грузом одиночества. Где был мой братишка Мехмет? Я вдруг почувствовал, что мне его ужасно не хватает. Мне было стыдно, что я обманом заставил его уйти. Спрятавшись в тени пещеры, я лег и сразу провалился в глубокий сон.

Когда я проснулся, она сидела рядом. С моих пересохших губ сорвался крик.

– Ты джинния? – прохрипел я, отпрянув и уползая от нее в глубину пещеры.

– Конечно нет, – рассмеялась она. Глаза у нее были как у львицы. Улыбка была подобна легкому сверканию ручья. – Ты же знаешь меня. Я дочь пастуха. Ты просил у отца моей руки, а он отказал тебе. И я оставила его, чтобы жить с тобой. Я пришла!

И правда, это была та самая девушка, из-за которой меня лихорадило вот уже несколько месяцев. Она стала еще красивее. Волосы как вороново крыло, гладкая кожа цвета песка. Я прижал ладони к лицу и мысленно возблагодарил Бога за то, что он привел ее ко мне.

Я спросил у девушки ее имя. Она хотела ответить, но тут на меня упала чья-то тень. Кто-то загораживал от меня солнце. Я поднял голову. Это был Мехмет, выполнивший мое поручение. Он с подозрением смотрел на девушку.

– Когда ты пришла сюда? – спросил он, опуская тяжелые мешки с едой на пол. Он явно думал, что она была со мной все эти три дня.

Девушка вскочила на ноги, поцеловала его и обратилась к нему по имени:

– Я пришла только что, Мехмет. Я буду вам товарищем, буду учиться у вас тому, что смогу освоить. Скажи же, что мне можно остаться! Пожалуйста, не прогоняй меня!

Я видел, что Мехмет тоже находится в плену ее чар. Прежде чем он успел ответить ей что-нибудь, она уже распаковала мешки и стала готовить еду. Мехмет посмотрел на меня и пожал плечами. Решение было принято.

Но еще не было принято другое решение: кого она предпочтет – Мехмета или меня? В первую ночь она спала чуть в стороне от нас обоих. В подобной ситуации нам никогда не приходилось бывать. Мы не могли вдвоем обладать ею – мы слишком хорошо знали друг друга и понимали, что для нас обоих это недопустимо. Но мы оба были охвачены страстью. Раньше или позже ей придется выбирать одного из нас.

Между нами разгорелось соперничество. Мы стали вести себя гадко по отношению друг к другу. Я якобы в шутку издевался над его косоглазием, а он в ответ высмеивал мой большой нос. Я всячески демонстрировал свою физическую силу, он изощрялся в остроумии. Мы вели беспощадную борьбу, в которой ни один из нас не хотел открыто сознаться. Она жила с нами уже несколько недель, и каждый день тетива лука неумолимо все сильнее натягивалась.

Как-то вечером она поразила нас, начав танцевать, как дервиш. Думаю, я всегда знал, кто она такая, и этот вечер подтвердил мою догадку. Она крутилась и крутилась, и песок закручивался спиралью вслед за ее ногами. Юбка ее с каждым оборотом взлетала все выше, открывая ее сильные, гладкие, омытые потом бедра. Казалось, песок под ней вот-вот загорится. Глаза ее ярко сияли, подобно блестящим щиткам пустынного жука. Вожделение подняло голову, как кобра, в моих широких штанах. Никогда еще я не желал женщину так сильно. Но рядом был Мехмет, очарованный ею не меньше, чем я. Как избавиться от него?

Она остановилась, и пустыня начала шелестеть. Это был тот же звук сыпавшейся пыли, который я слышал раньше. Неожиданно я подумал, что мы, проведя уже много дней с нею, до сих пор не знаем ее имени. Она обладала удивительной способностью отвлекать наше внимание, как только мы собирались выяснить, как ее зовут, и мы забывали об этом.

Когда она кончила танцевать, мы с Мехметом стали бешено хлопать в ладоши, и я предложил ей сесть между нами. Она тяжело переводила дыхание. Запах ее пота сводил меня с ума, не говоря уже о том женском запахе, который исходил из ее живота. В этот момент я решил во что бы то ни стало выяснить ее имя – ни женщина, ни джинния не могли мне помешать. Я ласково заговорил с ней, успокаивая, гладя ее волосы и не сводя с нее глаз, пока ее веки не отяжелели. Она начинала впадать в гипнотическое состояние, и я уже собирался задать вопрос об ее имени, когда Мехмет вдруг нарушил транс, прочитав строчку из своего стихотворения:

– Покров на лице твоем скрывает черты твои в темноте, но ткань на груди твоей не скрывает твоей красоты!

Она вздрогнула и посмотрела на Мехмета. Он стоял перед нами, сжав кулаки. Лунный свет отражался от белков его глаз и от зубов, придавая ему демонический вид. Все мои старания пошли прахом, и я разозлился. С какой целью он встрял со своим дурацким стихом?

Она тоже поднялась – как мне показалось, она была раздосадована тем, что чуть не поддалась моему воздействию. Повернувшись к Мехмету, она нежно погладила его по щеке:

– Это ты сочинил, Мехмет? Да ты настоящий поэт! Пойдем погуляем по холмам – я хочу послушать и другие твои стихи. Ахмед, ты последишь пока за очагом?

Итак, я был лишний. Они ушли, а меня трясло, словно в лихорадке; я воображал, как они идут вместе под сияющей луной и Мехмет заливается соловьем, декламируя свои напыщенные стихи. Я не мог сидеть спокойно, потворствуя этому. Я должен был пойти за ними.

Вскоре я догнал их – они сидели, прислонившись спиной к скале. Я мог незаметно наблюдать за ними с довольно близкого расстояния. Луна висела низко, улыбаясь им, как довольная сводня. Руки их были переплетены. Она приблизила к нему лицо, и они поцеловались. Даже в темноте я различил, как его язык проскользнул в ее рот, а ее язык – в его, словно две совокупляющиеся змеи, и их жаждущие уста сомкнулись.

Я задыхался. Я разбил кулаки в кровь о скалу и бился о нее головой. Я больше не мог смотреть на это. Я отполз в сторону, заливаясь горькими слезами. Я вернулся к костру и сел возле него, дрожа от холода, не в силах согреться. Так я сидел долго.

– Ты плохо смотрел за костром, он погас.

Это был Мехмет. Он вернулся один. Я не имел представления, сколько прошло времени. Но утро еще не наступило, луна изливала на землю свой жемчужный свет.

– Где она? – спросил я.

– Пошла стелить брачное ложе, – ответил он.

– Стало быть, она сделала выбор.

– Да. Ты не сердишься на меня?

Я встал и обнял его.

– Мехмет, мой младший брат, – сказал я, – ты мне дороже всего на свете. Как я могу на тебя сердиться? Она выбрала лучшего из нас, моего брата. Такова воля Аллаха. Так тому и быть.

Мехмет с облегчением расплакался и прильнул ко мне. Он боялся, что нашей дружбе наступил конец. Он плакал и плакал и не мог остановиться; он благодарил Аллаха за то, что тот даровал ему любовь и этой женщины, и его замечательного брата.

Я с трудом усадил его.

– Нам нужно еще кое-что сделать, – сказал я. – Мы должны снова разжечь костер и приготовить свадебный пир, а также подготовить жениха к свадьбе. Когда она вернется?

– На рассвете.

– Тогда давай не будем терять время.

Я разжег костер, а Мехмет разложил в пещере все необходимое для свадебного пира. До рассвета оставался час. Я помог ему умыться и одеться и усадил его у входа в пещеру.

– Я прочту молитву за тебя.

– Правда?

– Это будет особая молитва. Давай вызовем силы, необходимые для свадебной ночи. Сделаем тебя достойным женихом. Я придам тебе силу льва, чтобы вы могли заниматься любовью до полного изнеможения. И крылья вдохновенной поэзии, которые позволят тебе шептать ей на ухо редкостные слова с каждым любовным движением.

Мехмет смущенно рассмеялся, а я очертил кругом то место, на котором он сидел на песке.

– Это для защиты, – объяснил я.

Я стал читать молитву успокаивающим, усыпляющим тоном. Когда Мехмет начал клевать носом, я вплел в молитву потаенные слова. Я уже не раз проводил гипноз с Мехметом, и он позволил мне закрепить в его памяти определенные слова, способствующие процессу усыпления. Дыхание его стало легким, поверхностным. Еще несколько секунд – и он впал в транс. Я осторожно дотронулся до него.

– Ты все видишь и слышишь, братишка. Ты видишь, как небо над вершинами гор светлеет, предвещая рассвет. Это очень красиво. Но ты не можешь выйти за пределы этого круга ни при каких обстоятельствах, даже если лев бросится на тебя. Ты не можешь двинуть рукой, поднять бровь, не можешь шевельнуть ни одним мускулом. И что еще важнее в данный момент, ты не можешь говорить. Ты не можешь произнести ни одного слова, не можешь издать ни малейшего звука. Даже если орел нападет на тебя. И это очень хорошо, потому что мне не придется слушать твои омерзительные стихи.

Глаза Мехмета были широко открыты, а взгляд, которым он смотрел на меня, был странным. Но даже моргнуть при этом он не мог. Однако в глубине его глаз я видел маленькую искорку, говорившую о том, что он сознает, как изменился мой тон, и всеми силами старается выйти из-под власти гипноза. Но я знал, что это ему не удастся.

– Дорогой Мехмет, вот уже несколько лет я терпеливо выслушиваю тарабарщину, которую ты выдаешь за поэзию. Но теперь терпение у меня лопнуло. Открой рот. Я хочу взглянуть на твой язык, доставлявший мне столько неприятностей.

Он открыл рот и медленно высунул язык. Все его тело было напряжено в попытке оказать сопротивление, но ощущалось оно только в его глазах.

– Ай-яй-яй, я вижу, твой язык почернел от твоей гнусной поэзии. Пусть это послужит тебе уроком.

У него перехватило горло, а розовый язык стал сначала фиолетовым, а затем черным.

– Убери его! – вскричал я. – Он так же отвратителен, как и стихи, которые он произносил!

Рот его закрылся, зубы сомкнулись, прикусив кончик языка.

– Язык твой греховен, Мехмет. Людям надо быть осмотрительнее, когда они говорят что-нибудь. Они обращаются со словами так, будто слова не реальны. Мы-то с тобой знаем, что они могут быть грехами. Живыми грехами – даже посссле того, как они перестали звучать. Но что я ссслышу? Что я ссслышу? Что-то очень странное. Мне кажется, что язык у тебя во рту ожил. Поиссстине, это воплощение греха!

Большие капли пота выступили на лбу Мехмета. Глаза его вылезали из орбит от напряжения, с каким он пытался освободиться от действия гипноза. Я носом чуял его страх. Что-то корчилось и билось у него во рту.

– Лучше выпусти ее, Мехмет, пока она не разозлилась на тебя. Она может и укусить!

Он открыл рот. Было слышно, как он давится чем-то. И вот между его распухших губ появилась черная голова египетской кобры, которая стала медленно выползать наружу. Мехмет по-прежнему давился, все его тело тряслось. Кобра, грациозно покачиваясь, все выползала и выползала из его рта, пока не шлепнулась на песок у его ног. Подняв голову, она двинулась к кругу на песке. Но она не смогла пересечь прочерченную линию. Тогда она поползла вдоль нее, совершив полный оборот и вернувшись к тому месту, с которого начала.

– Не правда ли, она красива, Мехмет? – прошептал я восхищенно. – Смотри, какой у нее рисунок на спине, как она блестит. Ей очень хочется выбраться за пределы круга, но мы должны заставить ее вернуться туда, откуда она появилась.

Кобра скользнула по ноге Мехмета, поднимаясь все выше. На секунду она задержалась у его паха, затем взобралась по руке на плечо. Там она стала покачиваться, приближаясь ко все еще открытому рту Мехмета, и в конце концов нырнула туда головой вперед.

– Но во рту у тебя ей жить не следует, братишка, ей захочется опять выползти наружу в виде плохих стихов. Нет, мы не можем этого допустить, она должна забраться внутрь!

Кобра полезла Мехмету в горло, он подавился и застыл. Мышцы его шеи судорожно сжались, когда она стала медленно пробираться все глубже. Змея заполнила горло, Мехмет задыхался. С неожиданной силой он взбрыкнул ногами и упал на спину, впустую хватая ртом воздух. Он катался по земле, сотрясаясь в конвульсиях. Глаза его дико вращались, затем закатились, так что видны были одни белки. Он корчился, бил ногами. И вот черный хвост змеи исчез у него во рту. Мехмет в агонии бился головой о каменный пол пещеры, кулаки его взбивали столбы пыли. Так продолжалось несколько минут. Наконец тело его изогнулось в последнем рывке и безжизненно застыло на полу; глаза были широко открыты. Я поднял его голову и посмотрел в глаза. Они отражали желтовато-розовый цвет неба на восходе солнца.

Я сидел с мертвым телом Мехмета и думал, что делать. Тем временем лучи солнца перевалили через горный хребет. Инстинкт подсказал мне, что кто-то стоит у меня за спиной. Я оглянулся. Это была девушка. На ней было темно-красное свадебное платье.

– Произошел несчастный случай, – тихо сказал я. – Мехмет был эпилептиком, у него был приступ, и он проглотил собственный язык.

Она взглянула на меня с подозрением.

– Посмотри сама, если не веришь, – сказал я.

– В этом нет необходимости, – ответила она. – Но я пришла на свадебный пир.

Увидев, что произошедшее не испугало ее и не опечалило, я окончательно убедился, что она джинния. Но я не боялся ее и вошел вместе с ней в пещеру, где мы с Мехметом устроили удобное ложе и накрыли праздничный ковер с яствами. Она разделась. Кожа ее была цвета корицы. От нее исходил запах солнечного восхода, на плечах играли блики вишневого цвета. Ее аромат сводил меня с ума.

Она легла на спину раскинувшись. Но в тот момент, когда я проник в нее, она сбросила свое земное обличье. И в течение трех часов она, схватив меня за ногу, таскала и таскала меня вокруг всей нашей планеты. С тех пор я расплачиваюсь за свой грех, за совокупление с демоном, с джиннией. Каждую ночь перед рассветом она возвращается ко мне и требует, чтобы я выполнил свое обещание и занялся с ней любовью. Если я подчиняюсь ей, она принимает какое-нибудь из своих многочисленных мерзких обличий и приводит меня в ужас. Поэтому каждую ночь мне приходится сражаться с ней, сопротивляясь до тех пор, пока у нее не иссякнут силы или пока свет не станет для нее слишком ярким.

Так что вот с какой джиннией мне приходится теперь жить, Том. Хочешь еще чая?»


предыдущая глава | Реквием | cледующая глава