home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



26

Ну вот, она опять доигралась. Утром, по дороге на работу, Шерон, по своему обыкновению, размышляла, правильно ли она поступила. С того самого момента, как Том объявился в Иерусалиме, она страстно убеждала себя, что должна избегать этого дополнительного осложнения. Ее личная жизнь представляла собой бесконечную смену опекаемых ею страдальцев. Она привязывалась к ходячим несчастным больным. Ее тянуло к ним. Она работала с ними и влюблялась в них. И даже если она не была влюблена по-настоящему, как в Тома, иногда в конце концов она спала с ними.

– Хватит уже спать с мужчинами только потому, что тебе их жалко! – урезонивала она себя. Затем, чтобы заглушить голос внутреннего надзирателя, она включила радио.

А старина Том был совсем плох. Весь напряжен, и, похоже, галлюцинаций и бреда у него было побольше, чем у иных алкоголичек и наркоманок, которых она лечила в центре. Но Том и Шерон были старыми друзьями, причем такими, какими, по мнению здравомыслящих людей, мужчина и женщина быть не могут. К тому же она чувствовала себя обязанной памяти Кейти, а Кейти в целом одобрила бы то, что случилось этой ночью.

Опыт психотерапевтической работы говорил ей, что она может помочь Тому. Но она не знала точно, была ли причиной его болезни неспособность справиться с утратой Кейти, или то, что случилось с ним в школе, или, возможно, и то и другое вместе. Но в любом случае она могла помочь ему. У нее было два пути, каждый по-своему эффективный. Первый – это в течение долгих часов беседовать с ним, внимательно выслушивая, помогая ему понять его проблемы, восстанавливая его уверенность в себе, успокаивая и возвращая позитивное восприятие жизни. А второй позволял достичь тех же результатов, устроив «короткое замыкание» – без лишних разговоров затащив его в постель.

Так, может быть, она была права, избрав второй путь? Жизнь, в конце концов, коротка.

Кейти всегда говорила то же самое: «Жизнь быстролетна. Я люблю эту быстро ускользающую жизнь». Это было лейтмотивом ее существования, ее девизом. И ее эпитафией. Можно подумать, что она все предвидела.

А что, если она действительно предвидела свою судьбу? Или просто случайно угадала?

Незадолго до отъезда в Израиль Шерон проезжала через их городок и решила заехать к Тому и Кейти без приглашения. В тот момент, когда она с бутылкой «Фраскати» стояла у их дверей и собиралась нажать кнопку звонка, дверь распахнулась и вышел Том. В руках у него был длинный кожаный чехол.

– Что это?

– Бильярдный кий. По четвергам у нас с ребятами игра.

– Но он может ее пропустить, – сказала появившаяся у него за спиной Кейти. Она поцеловала Шерон и взяла у нее бутылку.

– Да, вполне могу.

– Не стоит. Иди скрести вместе со своими мальчиками кий над зеленым сукном, а я останусь с Кейти. Вы не против, если я у вас переночую? Увидимся позже, Том.

Женщины очень неплохо провели вечер, болтая, сплетничая и хохоча. Кейти всегда умела рассмешить Шерон. Когда бутылка кончилась, они сходили за следующей в азиатский магазинчик на углу и решили заодно взять какой-нибудь из продававшихся там же видеофильмов.

Кейти кивнула на секцию порнографии.

– Том стал в последнее время брать напрокат вот это, – сказала она печально. – Думает, что я об этом не знаю.

Шерон вытащила кассету с фильмом «Глубокая задница».

– Давай возьмем это. Посмотрим, на чем он тащится.

Вернувшись домой, они выпили еще вина и покурили травку, которая была у Шерон с собой в маленьком пластиковом мешочке. Том обычно ничего не говорил, когда Кейти баловалась легкими наркотиками, но недовольно хмурился, так что у нее лишь изредка появлялась возможность отвести душу, вспомнив студенческие забавы. Затем они поставили кассету и битый час язвили по поводу примитивной работы актеров, стонавших как-то по-марсиански. В конце концов Шерон выключила видеомагнитофон.

– Может быть, именно это ему и нужно? – заметила Кейти. – Трое в постели.

– Ты что, приглашаешь? – откликнулась Шерон. Это была шутка, однако она чувствовала, что Кейти находится в каком-то странном настроении.

– Нет, – ответила Кейти. – Я не могу ни с кем его делить. Даже с тобой, дорогая Шерон, даже с тобой.

– А когда он будет стареньким и седым?

– Тогда меня тут уже не будет.

– Как это понимать?

– Я не доживу до сорока. Я это всегда знала. Сорок – предел для меня.

– Не говори ерунды! – бросила Шерон. Однако, внимательно посмотрев на Кейти, затягивавшуюся остатками косяка, она поняла, что та абсолютно серьезна.

– Меня предупредили.

– Предупредили? Врачи?

– Нет, не врачи. Это был незнакомый мужчина. Он появился на улице и хотел взять меня за руку. Затем он ушел, но я встретила его еще раз. Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые люди на улице – на самом деле вовсе не люди, а призраки?

– Кейти, ты меня пугаешь.

– Прости. Забудь о том, что я сказала. И пожалуйста, не говори об этом Тому.

Как Шерон ни приставала к ней, Кейти не хотела больше распространяться на эту тему и отшучивалась. Но затем они снова развеселились и к тому моменту, когда вернулся Том, были в совершенно невменяемом состоянии. Безуспешно попытавшись добиться от них какого-нибудь вразумительного объяснения, он попрощался и ушел спать.

В тот день она видела Кейти в последний раз.


И вот теперь Шерон разделила с ней Тома – при обстоятельствах, которые невозможно было предугадать. Она была уверена, что если бы Кейти видела, в каком он состоянии, то простила бы Шерон и даже благословила ее. Миновав Сион и проезжая по улице Хативат, она бросила взгляд на городскую стену, где на фоне синего неба маячили силуэты трех солдат с болтающимися на ремнях «узи». Порой у нее возникало ощущение, что она ездит по краю воронки действующего вулкана, который вот-вот начнет изрыгать огонь и выплевывать магму с плавящимися осколками породы. Наиболее крупные осколки выбрасывались из самой глубины жерла и, дымясь, застывали в виде религиозных учений. Но иногда они трескались и рассыпались одиночными актами насилия. Во всем была виновата жара. Шерон воспринимала Иерусалим, прообраз всех городов мира, как некий источник яростной энергии. Ох уж этот Иерусалим! Она чувствовала, что прожила в нем уже слишком долго.

Когда она свернула у Яффских ворот, в приемнике, транслировавшем джаз, возникли помехи, звук то исчезал, то снова появлялся. Шум и треск заглушали музыку. Шерон покрутила ручку настройки, но это не помогло. И вдруг небо впереди нее прогнулось, словно на него давила огромная тяжесть, и стало складываться. Разинув рот от изумления, она нажала на тормоза; колеса взвизгнули, зацепившись о сухой раскаленный поребрик. Машину затрясло и развернуло почти поперек улицы. В приемнике что-то щелкнуло, помехи прекратились, и внятный женский голос наполнил эфир: «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь… Мне нечем дышать…»

Голос затих, вновь сменившись треском помех, а затем и меланхоличным саксофоном. Шерон посмотрела на небо – оно приняло свой нормальный вид. Позади нее сердито сигналили автомобили.


– Вид у тебя хуже некуда, – заявила Тоби, когда Шерон влетела в приемную на Бет-Хакерем.

Она держала в руках губку и пластиковую бутылку с распылителем. Хотя Тоби руководила реабилитационным центром, она собственноручно мыла и чистила окна, меняла перегоревшие лампочки и носила в сумочке набор отверток. Ей исполнилось семьдесят лет; она была основателем центра, психологом-фрейдистом и в те моменты, когда не занималась руководящей работой или уборкой, – хорошим другом.

– И тебе следовало быть здесь еще полчаса назад, – добавила она.

– У меня произошла неприятность, – ответила Шерон.

Тоби развела руки в стороны:

– Это можешь мне не говорить. Переживай свои кризисы, приходи на полчаса позже. Только тут с утра сидит твоя старая подруга Кристина, вся в «белом тумане», и безостановочно повторяет твое имя. Может, мне поговорить с ней? Вдруг что-нибудь получится?

«Белый туман» означал на их жаргоне серьезное психическое расстройство. Кристина была их бывшей пациенткой, которая прониклась особым доверием к Шерон.

– Когда она пришла? В каком она виде?

– В каком виде? В голом, дорогуша. Она появилась здесь с первыми лучами солнца абсолютно голая.

– Иду прямо к ней.

– Поосторожней там – все-таки «белый туман». И не забудь, что через час у нас совещание персонала.

Шерон зашла в помещение, называвшееся «комнатой белого тумана». Перед входом в нее полагалось снимать обувь. Здесь работали с клиентами в случае обострения болезни, и потому стены были звуконепроницаемыми, на полу лежали ковры, мебель была мягкая. В этой комнате орали, вопили и рыдали. Ею пользовались не очень часто, – для большинства женщин, пристрастившихся к бутылке или наркотикам, реабилитация была длительной и рутинной работой. Однако время от времени ту или иную пациентку окутывал «белый туман».

Кристина сидела на полу, закутавшись в белый купальный халат реабилитационного центра. Ее длинные черные волосы ниспадали на лицо. Сквозь висящие пряди проглядывала розовая припухлость вокруг глаз. Шерон подошла и села рядом с ней.

– Привет, сестренка, – спокойно произнесла она.

Никакого ответа. Шерон отвела назад закрывавшие глаза пряди.

– Почему ты пришла сюда голой? – спросила она ровным тоном. – Что за идея?

– Я тебе не сестренка, – ответила Кристина, отворачиваясь.

– Ну, не сестренка так не сестренка.

– Где ты была? Где ты была, когда я пришла сюда?

– Я же не живу здесь, Кристина, не провожу здесь все свое время. У меня, знаешь ли, есть дом, есть личная жизнь.

Впервые Кристина попала в их центр после того, как ее судили за употребление наркотиков. Они отучили ее от героина с помощью метадона, но выяснилось, что без метадона она не могла обходиться. В центре она привязалась к Шерон, и им удалось избавиться и от метадона, но вскоре после этого ее опять привезли как пристрастившуюся к барбитуратам. Кропотливо работая с Кристиной, Шерон опять подлечила ее, но та снова вернулась, на этот раз алкоголичкой. Каждое «излечение» оборачивалось лишь сменой пристрастия. В Кристине была какая-то пустота, настоятельно требовавшая, чтобы ее непрерывно заполняли. В конце концов, в результате многочисленных обстоятельных бесед, неукоснительного соблюдения режима и всех необходимых процедур, Кристина объявила, что она очистилась от скверны, восстановила свою цельность и нашла себя – в религии.

Шерон помнила, какое выражение было у Тоби, когда Кристина сообщила им эту добрую весть. Под маской наигранного оптимизма на лице Тоби читалась та же тревога, какая владела и Шерон.

– Это замечательно, дорогая. А в какой религии?

– Я адвентистка.

Шерон прикусила губу. Тоби была опытнее и быстрее пришла в себя. Она расцеловала Кристину, затем они помогли ей собрать вещи и, после небольшого прощального ужина с участием персонала и живущих В центре клиенток, проводили ее.

– Три месяца, – прошептала Шерон, глядя вслед Кристине, удаляющейся со своим чемоданом.

– Меньше, – отозвалась Тоби. – Меньше.

Она была права. Прошло два месяца, и Кристина снова была с ними. Лечение можно было начинать с начала.

– Кристина, ты не скажешь мне, почему вернулась сюда?

– Ша-на-на-на-на, ша-на-на-на.

Это была ее излюбленная уловка – напевать какой-нибудь популярный мотивчик. Легкий щит, пробить который часто было невозможно. Шерон вздохнула. Все это было хорошо знакомо ей, от начала и до конца.

– Прости, у меня нет времени слушать твое пение. Мне оно надоело.

– Ша-на-на-на. ША-НА-НА, на-на-на.

– Помолчи, Кристина.

– Ша-на-на-на. Хочешь знать, как они сделали это? Как они сделали это? Сделали это? Сделали-сделали. Сде-сде-сде-сделали?

– Что сделали? Кто и что сделал? Слушай, мне пора идти на совещание.

Кристина улыбнулась, закрыв глаза и покачивая головой в такт звучавшему у нее в голове мотиву.

– Сделали-сделали, сделали. Сде-сде-сде-сделали. – Неожиданно ее лицо приняло злобное выражение. – Перебили его чертовы голени! ПЕРЕБИЛИ ЕГО ЧЕРТОВЫ КОСТИ! – В следующее мгновение она опять улыбалась, напевая. – Сделали, сде-сде-сде-сделали…

– Кто перебил голени? Кому?

– Именно так они это сделали. А ты где была? Я пришла, а тебя не было. Я искала тебя, Шерон. А, из-за тебя я упала и разбилась. Ты сказала: «Прыгай, я тебя поймаю», а сама не поймала.

Шерон издала тяжкий вздох. Ей часто приходилось иметь дело с женщинами в таком состоянии, Кристина не была исключением. И каждый раз понять их бред представлялось невозможным. Иногда ей казалось, что она больше не выдержит. Ей хотелось сказать Кристине: «Знаешь что, иди и подыхай. Я делаю для тебя все что могу, а ты снова и снова возвращаешься сюда, и порой в еще более плачевном состоянии, чем раньше. Некоторым людям я могу помочь, а тебе – не могу. Чего ради я буду тратить время на безнадежных больных?»

Но затем она смягчилась и снова поправила свисающие на лицо волосы Кристины:

– Не знаю, где именно блуждает сейчас твой разум, крошка, но где-то очень далеко.

Кристина высморкалась и, придвинувшись к Шерон, положила голову ей на плечо. Шерон успокаивающе обняла женщину, и та тихо заплакала.


предыдущая глава | Реквием | cледующая глава