home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 6

Парфянин. Испытание смертью

Выступление в поход на воссоединение с основным нашим войском прошло без особых событий, и после короткого смотра, переклички и отдыха мы двинулись на юго-запад от Каэлии, обходя Тарент, а затем на юг, к опустевшим развалинам Метапонта. Боевой дух был высок, все пересказывали друг другу события недавней битвы, пока из них не испарились последние остатки правдоподобия.

– Мы, кажется, вырезали все их войско! – провозгласил Буребиста. Его левая рука висела на перевязи – он получил в предплечье рану дротиком. – Я убил столько, что у меня правая рука онемела и повисла мертвым грузом, я ее даже поднять не мог!

– Мы выпустили столько стрел, – добавил Нергал, – что они затмили собой солнце!

– Годарз будет весьма недоволен нашей расточительностью, – напомнил я ему.

Но ничто не могло омрачить радость от того, что мы снова разбили римлян, а еще больше радовало то, что наше нападение явилось для них полной неожиданностью. Через пару дней мы догнали наш обоз, что позволило пополнить запасы стрел. А еще через три дня похода мы встали лагерем в тридцати милях к югу от Сириса, на длинной изогнутой галечной косе, выступающей в Тарентский залив. Там мы занялись лечением лошадей, которые получили в бою увечья, и латанием ран наших воинов. Наши хирурги, тоже бывшие рабы, хорошо подготовленные у своих хозяев, неплохо умели залечивать раны; вот они и занялись привычным делом, накладывая турникеты, шины и повязки. К сожалению, тем, кто получил ранения в живот с повреждением внутренностей, оказать помощь было невозможно, они умирали, несмотря на лечение. Обходя раненых, я наткнулся на одного врача, жилистого мужчину с темной кожей и гривой густых черных волос – он обрабатывал глубокую рану на ноге одного из моих конников. Он прочистил рану и намеревался наложить на нее повязку.

– А что там такое, в этом тампоне? – спросил я из чистого любопытства.

– Паутина, мой господин.

Я пришел в ужас.

– Ты намерен закрыть рану паутиной?!

Врач весело посмотрел на меня:

– Конечно. Паутина останавливает кровотечение и помогает краям раны срастись быстрее.

Он наложил повязку, завязал концы бинта и улыбнулся своему пациенту, который, хромая, направился к своей сотне.

– Этот метод лечения был известен грекам уже много сотен лет назад, прежде чем римляне его у нас украли, как они обычно поступают со всем, что им нужно.

– Ты хочешь вернуться в Грецию?

Он махнул рукой еще одному воину, стоявшему в очереди, приглашая его сесть на стоящий перед ним табурет. Воин поддерживал свою левую руку, которая, кажется, была выбита из сустава. Он сообщил хирургу, что это случилось в результате падения с коня. Хирург обследовал его плечевой сустав. Потом согнул локоть пациента под прямым углом и повернул руку внутрь, чтоб она приняла форму буквы «г». Затем медленно и равномерно повернул всю руку вместе с плечевым суставом наружу, удерживая верхнюю часть руки как можно более неподвижно. Потом прижал руку пациента к своему запястью и начал медленно на нее давить. Когда вывихнутая рука, описывая круг, оказалась под прямым углом к груди пациента, головка плечевой кости вошла обратно в сустав. Лицо раненого исказилось от боли, пока врач производил эти манипуляции с его рукой, но через несколько секунд на нем появилось выражение облегчения и благодарности. Воин долго и многословно благодарил хирурга, прежде чем уйти.

Врач повернулся ко мне:

– Я родом из Коринфа, этот город теперь под властью римлян. Так что у меня не возникает желания туда возвращаться.

– Как тебя зовут?

– Алкей.

– В Парфии всегда найдется работа для опытного хирурга.

– Спасибо, господин. Если буду жив, то подумаю над твоим приглашением, хотя должен признаться, что шансов остаться в живых у нас становятся все меньше, чем дольше мы продолжаем торчать в Италии.

– Ты считаешь, что мы обречены?

Он сделал знак следующему воину садиться на его табурет. У этого на ноге была пропитавшаяся кровью повязка, несомненно, результат ранения дротиком.

– Думаю, что если мы уберемся из Италии, у нас будет шанс уцелеть. В противном случае – нет.

Он начал осторожно разматывать повязку.

– Тогда почему ты все еще в нашем войске?

– Ну, это просто, господин. Воздух слаще на вкус, когда ты свободен. Лучше хотя бы недолго побыть свободным человеком, чем всю жизнь оставаться рабом. А теперь, господин, если не возражаешь, я займусь своими обязанностями.

Мы оставались в лагере три дня, прежде чем продолжить свой поход. На второй день пути к нам вернулся Бирд, сопровождаемый колонной всадников во главе с Годарзом и Гафарном. Сказать, что я был удивлен, – ничего не сказать. Желудок тут же сжался в комок, я понял, что что-то пошло не так. Мои страхи тут же подтвердились, когда мне рассказали, что случилось. Хотя Галлия была рада снова увидеться с Дианой и безумной Руби, равно как и остальные ее амазонки, выражение лиц Гафарна и Годарза говорило совсем о другом. Немного задержавшись, колонна снова тронулась в путь на юг, хотя и медленным шагом, и я наконец услышал все, что они хотели мне сообщить.

– Атака Афрания закончилась катастрофой, – сообщил Годарз. – Он-то полагал, что сможет уничтожить весь римский лагерь, но все, чего он добился, была потеря двух тысяч воинов убитыми.

Я был поражен:

– Двух тысяч?!

– И еще у него много раненых, – добавил Гафарн. – Спартак был в ярости.

– Есть и другие новости, еще хуже, – мрачно сказал Годарз.

– Римляне напали на наше войско? – я был здорово обеспокоен.

Годарз напряженным взглядом смотрел вперед.

– Нет, пока еще нет. Но Красс построил линию деревянных укреплений через весь перешеек, полностью заперев наше войско на конце полуострова, как в огромной западне.

– Не может быть! – воскликнул я.

Годарз криво усмехнулся:

– Уверяю тебя, это вполне возможно, и именно так оно и было сделано.

– Это правда, – подтвердил Гафарн. – А что еще хуже, так это то, что представитель пиратов…

– Пателли?

– Он самый. Он сбежал, смылся темной ночью и угнал все свои корабли, что стояли в гавани. А в довершение всего еще и забрал все золото, что передал ему Спартак.

– Так я и знал, что этому подонку нельзя доверять! – сказал я, припоминая неискреннюю улыбочку этого пирата, его бегающие глазки и щедрые обещания.

– Ну, вот, – продолжал Годарз, – он сбежал, а с ним мы лишились единственной возможности переправиться на Сицилию. Теперь у нас остался один выход – прорваться через укрепления, возведенные Крассом. Если мы не прорвемся, в войске начнется голод. Вот такая ситуация.

– Сколько у нас есть времени до того, как кончится продовольствие? – спросил я.

– Три недели, может, меньше. Да и погода не способствует… Когда холодно, людям нужно больше пищи.

Я и сам заметил, что за последние несколько дней температура воздуха значительно упала; днем все время дул холодный северный ветер, а горы в отдалении уже не выглядели серыми возвышенностями, но были покрыты снегом.

– Спартак приказал нам выбираться, пока не стало слишком поздно, – продолжал Годарз. – Ты теперь наша последняя надежда, Пакор.

В ту ночь мы встали лагерем к северу от Сибариса, некогда мощного города, которым раньше владели древние греки, а теперь бедного родственника Фурии. Частокол мы ставить не стали, но я выслал патрули на десять миль во всех направлениях, чтобы обеспечить полную безопасность. В этом походе у нас с собой были только восьмиместные римские палатки, и сейчас я сидел в одной из них, сгорбившись и завернувшись в плащ. На земле стояла единственная масляная лампа, которая освещала лица моих товарищей: Годарза, Нергала, Буребисты и Гафарна. Больше всех говорил Годарз, поскольку именно его проинструктировал Спартак.

Он развернул перед нами пергамент с картой местности, прижав его концы камешками. Карта была старая, пергамент потрескался, но я хорошо видел, что там изображены южная Италия и Сицилия, остров, на который нам никогда не попасть.

– Тебе нужно идти на юг, потом повернуть на запад и двигаться к Капрасии, откуда можно будет двигаться дальше по Попилиевой дороге. Красс построил свою оборонительную линию примерно в десяти милях к северу от Регия и через весь полуостров от тирренского берега до ионического.

– И что там за укрепления? – спросил я.

– Спартак организовал рейд, когда стало понятно, чем занимаются римляне. Рейд оказался неудачным, но Спартак взял в плен одного центуриона, и тот дал подробное описание того, что они там строят. Во-первых, римляне прорыли глубокий ров примерно в двадцать футов шириной с вертикальными стенами. После этого в четырех сотнях шагов от этого рва они выкопали еще два, каждый шириной по пятнадцать футов. Позади них легионеры насыпали земляной вал футов двенадцати высотой, а по его верху поставили бруствер и стену с бойницами. В довершение всего через каждые сто футов возвели сторожевые башни.

– А что стало с этим центурионом?

– Спартак приказал распять его на кресте перед римскими позициями, как раз когда они возводили свои укрепления.

– Конница не сможет атаковать их через деревянные стены, – заметил я.

– Самое лучшее, что мы можем предпринять, – это осуществить диверсию, нанести отвлекающий удар в надежде отвлечь на себя часть римских легионов и таким образом ослабить основное ядро их войска, – предложил Нергал.

Годарз покачал головой:

– Нет, так не пойдет. Во-первых, длина их линии обороны по меньшей мере двенадцать миль. Так что нет смысла атаковать в одном месте, когда Спартак атакует в другом, в пяти милях от нас. Необходимо атаковать в том же самом месте, куда он поведет войско, только в этом случае у него появится шанс прорваться.

– Все это верно и правильно, – сказал я. – Но обе атаки должны быть скоординированы, чтобы ударить в одно место и в одно и то же время. Это означает, что нам, вернее мне самому, нужно посоветоваться со Спартаком до того, как мы предпримем какие-то действия.

– А между ним и тобой стоят восемь легионов римлян, – задумчиво заметил Гафарн.

– Единственный путь – лодкой или кораблем до Регия, – сказал я. – А пока что нам следует сидеть скрытно, пока не разработаем план действий. Красс еще не знает, что мы здесь, так что нам нужно как можно дольше сохранять эту его неосведомленность.

Добавить к этому мне было нечего. Я распустил их и остался в одиночестве обдумывать то кошмарное положение, в котором мы теперь оказались. Потом решил пригласить к себе для компании Галлию и нашел ее в обществе воительниц – они точили мечи и кинжалы и оперяли новые стрелы.

– Ты, кажется, здорово обеспокоен, – Галлия уже научилась разбираться в моих настроениях и выражениях лица. Мы пробирались между лошадьми, поставленными под временные полотняные навесы, которые прикрывали их от ветра, и я не мог скрыть своей озабоченности. Я рассказал ей о том, что произошло в Регии.

– Я уже знаю. Диана нам все рассказала.

– Ей бы надо было держать рот на замке.

Галлия обиделась на это замечание в адрес ее подруги:

– Почему это? Разве мы не имеем права знать, что произошло с нашими друзьями? Кое-кто из нас был со Спартаком дольше, чем ты!

Я не обратил внимания на этот укол.

– Нам будет нелегко пробиться сквозь укрепления римлян. Но даже если это получится, что тогда? Куда пойдет наше войско? Мы окажемся в том же положении, с которого начали много месяцев назад, но в гораздо более серьезной ситуации. Надо было нам уходить за Альпы, когда была такая возможность!

– Но мы не ушли, так что нет смысла сотрясать теперь воздух по этому поводу.

– Я же знал, что все кончится именно так! – продолжал я. – Мы были так близко к свободе, а вместо того, чтобы воспользоваться этим шансом, позволили себе поддаться иллюзиям и самообману, что можем свободно, по собственному желанию разгуливать по всей Италии! И вот чем это кончилось!

– Почему бы тебе не вылить это свое раздражение на римлян, а не на меня? – осведомилась она.

– Ты что же, полагаешь, что это предмет для шуток? Это ведь моей коннице придется проливать кровь, чтобы спасти положение!

– Я полагала, что это конница Спартака. Ты ведь ему служишь, не так ли?

– Что? Да, конечно, но мне досадно, что приходится жертвовать людьми, чтобы вывести войско из скверного положения, в которое оно не должно было попадать! Этого безмозглого идиота Афрания следовало бы привлечь к ответственности за некомпетентность!

– Не имеет смысла все это обсуждать, Пакор.

– Нет, имеет прямой смысл! – резко возразил я. – Ты ничего не понимаешь. Это я собрал и создал эту конницу, а теперь должен бросить ее в атаку на укрепления?! Это неправильно!

Она рассмеялась.

– Неправильно? Это что, снова выступает твое чувство чести? А разве было бы правильно бросить их там, где они сидят, чтобы они подохли с голоду или оказались перебиты римлянами?

– Конечно, нет. Я говорю лишь, что ночная атака на укрепления – неподходящая задача для конницы. Конники не умеют тайно подкрадываться к врагу, как банда убийц!

– Вот, значит, в чем дело!

– В чем именно?

– В том, что ты предпочитаешь сражаться при свете дня, когда все могут видеть твое гордое знамя и твоих всадников на их конях, чтобы плащи развевались у них на плечах, когда они мчатся навстречу славе!

– Не говори глупостей! – резко бросил я.

– Для тебя это все игра, не так ли? Одно лишь состязание в погоне за честью и славой. До сего времени ты был в нашем войске яркой сияющей звездой. Пакор, победитель! Воин, которого знают и боятся все враги, известный как «Парфянин». Может, даже более знаменитый, чем сам Спартак! А вот теперь твоя честь требует от тебя заняться делом, которое тебя совсем не интересует.

– Спартак свалял дурака и в результате угодил в ловушку!

Она подошла совсем близко ко мне, так что между нашими лицами осталась всего пара дюймов.

– Сам ты дурак, Пакор! Он – великий человек, сильная личность, он сумел объединить тысячи человек и повести их за собой! Он дал тебе все, о чем ты только мог мечтать. Он даже сказал мне, что ты прекрасный человек, хотя лично я думала иначе. Не вынуждай меня переменить свое мнение о тебе!

Я пришел в ужас при одной только мысли ее потерять. Я посмотрел ей в глаза:

– Извини меня, я, кажется, несколько поторопился с суждениями. Конечно, я никогда не брошу Спартака. Это, наверное, холод мне мозги затуманил.

Выражение ее лица, только что напряженное и злое, немного смягчилось.

– Я знаю, что ты все сделаешь правильно. И не злись на Афрания. В конце концов, он всего лишь хочет быть похожим на тебя.

Я засмеялся:

– Подозреваю, что он не слишком меня любит.

– Возможно, но он стремится стать таким же победоносным командиром, как ты, чтобы и его все прославляли как великого воина.

Я пожал плечами:

– Я вовсе не великий воин.

Она чуть откинула голову назад, словно рассматривая меня.

– Спартак считает тебя таковым, да и Каст с Акмоном тоже, а последний – крайне суровый судья. Вот я и надеюсь, что ты не станешь доказывать обратное.

Я возликовал:

– Они и впрямь так говорили?

– Возможно, для великого воина не будет слишком трудной задачей организовать ночную атаку конницы на римские укрепления.

Я улыбнулся. Опять она меня перехитрила. Пришлось признать поражение:

– Возможно, не будет.

Как и я, Галлия куталась в плащ, а на голове у нее была войлочная шапочка. Волосы она заплела в толстую косу.

– Холодно, верно?

– Ветер дует с севера, скоро он принесет сюда снег.

– И станет еще печальнее.


Меня всегда поражало то, что, как бы ни была плоха сложившаяся ситуация, всегда можно было найти кого-то, кто взял бы на себя самую опасную задачу, если, конечно, заплатить за это требуемую цену. Так произошло и в данном случае. Годарз нашел способ переправиться в Регий, и нашел он его в грязном и бедном рыбачьем селении на берегу Ионического моря, где лачуги жителей прилепились к горным отрогам, которые стеной поднимались над морем. Он наткнулся здесь на владельца рыбачьего суденышка по имени Кунобар, который за горсть золотых монет взялся провезти меня вдоль берега в Регий, а потом вернуть назад. Годарз посетил это селение в одиночку и пообщался там с местными жителями. Себя он выдал за отчаявшегося торговца с Сицилии, чей смертельно больной брат застрял в Регии и чьим единственным желанием было переправить туда своего племянника, то есть меня, чтобы брат в последний раз увиделся с сыном. Человек двадцать, что выслушали эту его историю, никакого интереса не проявили, пока он не достал свой кожаный кошель и не продемонстрировал им его содержимое.

Так и случилось, что сейчас я сидел в вонючей рыбацкой лодке, которая, раскачиваясь, продвигалась вдоль берега среди белопенных волн, поднимаемых холодным северным ветром, который наполнял единственный грязно-серый парус нашего суденышка. Кунобар сидел на корме, удерживая румпель, а юноша лет восемнадцати – его сын, как я понял, – вычерпывал из лодки морскую воду, бросая при этом на меня осторожные взгляды. Кунобар был грязен и весь во вшах. Кажется, он всю жизнь провел на море. Руки у него были жутко мозолистые, под ногтями черным-черно, он часто сплевывал, а его зубы совсем сгнили. Его лодка была футов пятнадцати длиной и пяти шириной и имела осадку в четыре фута. Она представляла собой каркас из дубовых шпангоутов, обшитых кедровыми досками, и вся конструкция соединялась деревянными шипами и шпильками. Судя по разному цвету досок, я решил, что некоторые из них раньше использовались в других конструкциях.

Мы вышли в море сразу после утренней зари, когда море было спокойным, но через час после отплытия ветер набрал силу, увеличив нашу скорость и усилив мои мучения, поскольку лодку валяло и раскачивало на расходившихся волнах. А Кунобар был доволен.

– Хороший ветерок! Быстро доберемся до Регия! – он шумно откашлялся и сплюнул мокроту за борт. – Ты смотри, будь осторожнее, когда высадишься на берег! Там ведь банды рабов хозяйничают!

– Я знаю, – ответил я. – Наверное, они все же пропустят человека, чье единственное желание – это увидеться с умирающим отцом.

– Может, и пропустят, – он снова сплюнул за борт. – Если он еще не умер. Хосидий, ты, сортирная крыса, подтяни парус, иначе он лопнет! И принеси нам что-нибудь пожрать!

Хосидий, который бегал по суденышку, как дрессированная обезьяна, выхватил из-под банки грубый мешок, покопался внутри и вытащил каравай хлеба и кувшин, в котором, как оказалось, был уксус. Хлеб был заплесневелый, уксус – отвратительный на вкус, но Кунобар с аппетитом принялся за еду. Он часто улыбался мне, несомненно, видя во мне способ улучшить свое жалкое существование. Годарз для большей безопасности заплатил ему только половину договоренной суммы, а остальное Кунобар должен был получить после нашего благополучного возвращения в их селение. Через два часа меня уже начало здорово подташнивать, и это ощущение стало усиливаться по мере того, как ветер начал с новой силой швырять и опасно раскачивать лодку, хотя Кунобар уверял меня, что это совсем не страшно. Но поскольку Хосидий все быстрее вычерпывал воду из лодки, мне начали приходить мысли о том, что мы скоро утонем.

Но мы не утонули. Через пять часов после того, как наше убогое суденышко вышло в море, мы осторожно вплыли в гавань Регия, вход в которую прикрывали два волнореза, сложенных из камня и выступавших в море, словно две клешни гигантского краба. Сама гавань была достаточно широкой и могла вместить, вероятно, десятка два крупных кораблей, хотя сегодня к причалу оказались пришвартованы всего два широкоскулых грузовых судна. На причал выходили большие здания складов, но их ворота были все закрыты, и единственными движущимися фигурами были несколько воинов, патрулировавших набережную. Как только наша лодка подошла к причалу, на верхней ступеньке, ведущей от воды наверх лестницы, появился мощный центурион в характерном шлеме с поперечным гребнем, указывающем на его ранг. К нему присоединились полдюжины легионеров в полном боевом снаряжении. Центурион поманил к себе Кунобара:

– Эй, ты! Быстро сюда!

Я узнал его голос.

– Ты что это, снова вступил в римское войско, Домит?

Домит прищурился, потом улыбнулся:

– Принц Пакор! Ты что, растерял всю свою конницу?

Я оставил Кунобара и Хосидия набивать брюхо горячей кашей, а сам отправился с Домитом в город, который выглядел совершенно опустевшим. Домит сообщил мне, что Спартак назначил его губернатором Регия, и первым приказом стала эвакуация всего населения.

– Мы уже давненько всех отсюда выгнали, отправили на север, а в их домах разместили наших воинов. Я занял губернаторскую резиденцию, она очень удобная.

– Спартак в городе?

Он рассмеялся:

– Нет, он в своем шатре вместе с Клавдией. Заявил, что никогда больше не будет спать под римской крышей.

– Как идут дела?

Он пожал плечами:

– Спартак похож на кабана, у которого болят зубы. Это у него с тех пор, как он узнал о предательстве пиратов. А потом римляне построили свои укрепления, и мы теперь сидим тут, как свиньи в загоне. Надеюсь, вам больше повезло в Брундизии.

– Да, повезло. Они нас не ждали, и когда мы на них напали, то многих перебили прямо на берегу. Однако мы всего лишь задержали их, но не остановили.

Мы прошли через весь город и двинулись дальше на север, к лагерю войска. Ветер еще более усилился, стало еще холоднее, и я плотнее запахнул плащ. Когда мы добрались до шатра Спартака, у меня уже онемели пальцы, и я был рад зайти внутрь и согреться возле жаровни. Шатер пустовал, и Домит снова вышел наружу и отправился искать Спартака. Через несколько минут он вернулся вместе с ним. Спартак выглядел старше и более вымотанным, вокруг глаз образовались черные круги. Чисто физически он все еще производил сильное впечатление, такой же мощный и мускулистый, каким я его впервые увидел много месяцев назад возле Везувия, но у него был затравленный вид, как будто его раздавила невыносимая ответственность. Его глаза вспыхнули, когда он увидел меня и заключил в свои стальные объятия.

– Добро пожаловать, друг мой! Домит рассказал мне, как ты громил римлян при Брундизии. Хоть одна хорошая новость. Я прикажу сообщить ее всему войску. Рад тебя видеть.

И он выпустил меня из своих медвежьих объятий.

– Я тоже рад, мой господин. Как Клавдия?

– Беременная и раздражительная. Но в полном порядке. Она сейчас спит.

Повар внес подогретое вино, горячую кашу и свежий хлеб. Я рассказал Спартаку, что происходило в Брундизии. Он слушал, как мы били и рубили вражеских воинов на ионическом берегу, и у него явно поднималось настроение. Оно поднялось еще больше, когда из заднего помещения шатра появилась Клавдия с опухшими от сна глазами. Она выглядела все такой же красивой и привлекательной, только живот здорово выпирал. Мы обнялись, и она поцеловала меня в щеку. Прежде чем устроиться на скамье рядом с мужем, Клавдия расспросила меня о Галлии.

– От тебя пахнет рыбой, – заметила она, наморщив нос.

– Увы, мой транспорт оставлял желать лучшего.

Полчаса спустя к нам присоединились Акмон и Каст. Последний был, как обычно, весел, а фракиец, как всегда, мрачен.

– Ну, по крайней мере, мы успели убрать отсюда всю конницу, – сказал он. – Еще до того, как римляне нас тут заперли. Где она сейчас?

– Недалеко. К северу отсюда и в безопасности, вдали от глаз римлян.

– Три тысячи конников долго незамеченными не останутся, – хмыкнул он.

– Верно, – добавил Спартак. – И поэтому мы должны действовать быстро.

Он сделал знак Акмону, который подошел к столу и разложил на нем карту, такую же, как у Годарза. Мы встали вокруг, рассматривая этот кусок южной Италии. Я ткнул пальцем в одну точку:

– Мы вот здесь, возле Сколация, стоим лагерем за холмами.

Акмон одобрительно кивнул:

– Хорошо. Значит, вы сможете пройти по долине реки Ламет и выйти к западному побережью.

Спартак провел пальцем по карте на север от Регия:

– Тебе нужно провести своих конников вниз по Попилиевой дороге и атаковать Красса с севера. Мы одновременно атакуем его с юга и прорвемся сквозь его порядки. А потом твоя конница прикроет нас, когда войско двинется дальше на север.

– Куда? – спросил я.

Я заметил, как Каст бросил взгляд на Акмона.

– На Рим, – ответил Спартак.

– На Рим?! – я был очень удивлен.

– У нас нет иного выбора, Пакор, – ответил Спартак. – Когда пираты смылись отсюда, с ними исчез и последний наш шанс уйти из Италии. Перед нами стоит римское войско, еще одно идет от Брундизия, и, вероятно, третье движется из Испании. Но если мы вырвемся отсюда и пойдем на север, то, наверное, получим возможность взять город.

– Это ведь очень большой город, Спартак, – заметил я.

– Я знаю. Но Красс, по всей вероятности, оголил его, забрав оттуда много воинов, когда формировал свое войско. Кроме того, он такого хода совершенно не ожидает. Если мы возьмем Рим, то освободим в городе сотни тысяч рабов. Если нам это удастся, то победа эхом разнесется по всей Римской империи и потрясет ее до основания, может, даже станет для нее смертельным ударом.

Я не понял, кого Спартак пытался убедить, меня или самого себя, и ничего ему на это не сказал. Пусть так оно и будет: мы пробьемся через оборонительные укрепления Красса, двинемся на север, затем возьмем сам Рим. Первой моей мыслью было, что это безумный план, но ведь Спартак до сего момента ни разу не терпел поражений, наоборот, он разгромил все войска, посланные против него. Так почему бы ему не одержать еще одну победу? Эти мысли так и крутились у меня в голове, когда мы все – Спартак, Акмон, Каст и я – отправились осматривать римские укрепления. Они располагались в десяти милях к северу от Регия и оказались точно такими, как их описывал Годарз – земляная насыпь с деревянным частоколом из заостренных столбов поверху и с заостренными кольями, вкопанными в вал под углом в нашу сторону. Частокол был усилен деревянными сторожевыми башнями, возведенными через каждые сто футов; башни были футов на двадцать футов выше верхушек частокола, и каждая из них имела по три боевых платформы. На верхней платформе каждой башни стояло по двое часовых. Краем глаза я видел одинокий крест перед римскими укреплениями – на нем был распят центурион, которого захватили в плен. Его тело клевала одинокая ворона. Я содрогнулся и вознес про себя молитву Шамашу, чтоб он избавил меня от подобной смерти. Ветер дул по-прежнему, его ледяные порывы прилетали с севера и несли снежинки, которые пролетали мимо нас, пока мы рассматривали римские укрепления.

– Немало крови будет пролито, пока мы пробьемся через эту оборону, – сказал Спартак. – Пока мы доберемся до этих кольев, их баллисты, установленные на башнях, все время будет по нам стрелять, а пока будем прорубаться сквозь колья, они будут расстреливать нас из луков и с башен, и с платформ на стенах палисада. А потом нам придется перебираться через рвы – мы заполним их связками прутьев и веток. И все это время будем оставаться под обстрелом. А они еще и пращников поставят на башни, и те тоже нанесут нам дополнительные потери. Потом придется штурмовать земляной вал и попытаться пробиться через деревянную стену, а к этому времени в нас уже будет лететь одна туча дротиков за другой.

– Ключ к успеху – это ты, Пакор! Римляне не будут ожидать удара с тыла, тем более атаки конницы. Все взгляды будут прикованы к югу, и когда твои всадники появятся у них в тылу, начнется паника, а когда римлянами завладеет страх и неуверенность в себе, мы прорвемся сквозь их оборону. Если же нет, то погибнем. Вот так, очень просто.

Я подумал о тех, кто пойдет в первых рядах атакующих, кому придется добраться до римских укреплений и попытаться пробиться сквозь заграждения из острых кольев, потом перебраться через рвы и взобраться на земляной вал с частоколом наверху. Они понесут жуткие потери.

– Кто возглавит эту атаку, господин?

– Я, конечно. А вместе со мной пойдут этот юный идиот Афраний и его испанцы. В конце концов, справедливо, чтобы человек, ради которого и были возведены все эти укрепления, шел в первом ряду тех, кто намерен их разрушить.

– А где же наш испанский приятель? – спросил я.

– Я послал его к восточному берегу, чтобы он произвел там как можно больше шуму перед римскими позициями. Пусть они думают, что мы будем наступать именно там, а не здесь, к северу от Регия.

– Ты тут погибнешь, – сказал Акмон. – Это самоубийство – атаковать здесь!

Спартак посмотрел на небо, которое все было по-прежнему заполнено крутящимися мелкими крупинками снега.

– Может, и нет. Мы атакуем ночью, и, надеюсь, нам поможет погода.

– Погода? – Акмон мрачно засмеялся. – Насколько можно судить, она будет спокойная и ясная, и все окрестности окажутся залиты лунным светом.

– Когда начинаем штурм, Спартак? – спросил Каст.

– Через три дня. Это даст Пакору время вывести конницу на нужные позиции.

В тот вечер я ужинал со Спартаком и Клавдией, перед этим приняв ванну в губернаторском доме и убедившись, что Кунобар со своей лодкой по-прежнему стоит в порту. Да, он был там и радовался гостеприимству сомнительной таверны, которую реквизировал отряд фракийцев. Хотя войско заняло весь Регий, дисциплина по-прежнему поддерживалась безупречная – ни грабежей, ни бессмысленных разрушений не было. Надо отдать должное требовательности Спартака: несмотря на нынешние затруднения и опасности, в войске все так же сохранялась сплоченность и поддерживался порядок.

– Каждый воин по-прежнему помнит, что наилучший для него шанс остаться в живых – это оставаться в войске. Я виноват в том, что доверился тому пирату, но тогда у нас не было иного выбора. Теперь же, когда эта возможность исчезла, наша единственная надежда – это взять Рим.

Клавдия молчала, избегая смотреть мне в глаза. Неужели она уже поняла, что наше предприятие обречено на провал? Спартак перехватил мой взгляд, брошенный на нее.

– Клавдия считает, что я сошел с ума, если решил снова идти на север. А ты что думаешь, Пакор? Говори откровенно.

– Ты никогда нас не подводил, господин, – ответил я.

– Очень дипломатичный ответ, – заметила Клавдия, поднимая глаза и улыбаясь мне. – Но это не ответ.

Я покраснел.

– Мы никогда еще не терпели поражений, так почему теперь должно быть иначе?

– Действительно, почему?! – резко бросила она. – Если не говорить о том, что римские войска уже заполнили всю Италию и идут сюда. И в конечном итоге зажмут нас здесь и уничтожат.

– Так это ты теперь командуешь нашим войском, любовь моя? – раздраженно осведомился Спартак. – И что, по-твоему, я должен теперь делать?

– То, что тебе нужно было сделать давным-давно, когда мы были рядом с Альпами.

– Мы это уже обсуждали, – возразил он. Мне было крайне неудобно слушать их спор. – Не мог же я тогда покинуть войско, все хотели, чтобы я возглавлял их!

– Нет, – возразила она. – Это все твое тщеславие, то, что ты больше всего презираешь в римлянах, это оно поманило тебя перспективой новых славных побед, помахало ею у тебя перед носом, и ты, как избалованный ребенок, подкупленный новой игрушкой, от которой не мог отказаться, пошел у него на поводу! И теперь мы заперты, как свиньи в загоне!

Спартак вскочил на ноги и швырнул чашу в сторону.

– Хватит! Не смей со мной так говорить! Я знаю, что делаю!

Глаза у Клавдии горели, и хоть она и сохраняла ледяное спокойствие, но ее слова жалили Спартака как стрелы.

– Ну, это очень спорный вопрос. А пока что ясно, что ты лишен свободы действий и вынужден плясать под дудку римлян, как дрессированный медведь на ярмарке.

Спартак безнадежным жестом воздел руки вверх и сел обратно на свое место.

– Ну, так что? Еще раз спрашиваю, что бы ты желала, чтоб я сделал? У нас нет крыльев, мы не можем перелететь на Сицилию.

Клавдия встала и пересекла шатер, села рядом с ним и взяла его за руку.

– Я знаю, но твоя задача все равно та же самая: вывести войско из Италии. Чем дольше мы здесь остаемся, тем меньше у нас шансов снова увидеть свой дом. Забудь про Рим, потому что те, кто мечтает завоевать Рим, обречены на гибель.

– Но прежде всего нам нужно пробиться через эти римские укрепления, – сказал Спартак.

Клавдия посмотрела на меня и улыбнулась:

– Мне кажется, наше спасение сидит напротив нас, мой дорогой. Потому что боги точно послали нам Пакора именно с этой целью.

Спартак засмеялся и пошел подобрать свою чашу.

– Ты знаешь, Пакор, когда ты только у нас появился, Крикс сказал, что ты просто мальчишка с длинными волосами, от которого будет не больше пользы, чем от безногого в состязании по пинкам в задницу.

– Да он был настоящий поэт! – заметил я.

– И я был склонен с ним согласиться, – продолжал Спартак, глядя на Клавдию. – Но кое-кто сказал мне, что к нам вскоре явится всадник на белом коне, и он станет нашим спасением. Так оно и оказалось. И я счастлив, что могу называть тебя своим другом, Пакор!

– А я – тебя, господин.

Клавдия зевнула, и стало понятно, что она устала. Я извинился и оставил их вдвоем, обняв Спартака и поцеловав Клавдию в щеку. Когда я уже выходил из шатра, Клавдия окликнула меня:

– Ты помнишь, что ты мне обещал, Пакор?

– Конечно, госпожа, – ответил я.

Шагая через город мимо рядов палаток и групп воинов, собравшихся вокруг жаровен, я плотнее завернулся в плащ. Ветер немного стих, ночное небо очистилось, хотя стало еще холоднее, чем тогда, когда дул ветер. Вдали, нависая над портом, римскими укреплениями и нашим войском, виднелись Силайские горы, огромные гранитные массивы, заросшие густыми лесами и кишащие дичью. Я остановился и прислушался. Мне показалось, что с гор доносится волчий вой. И я решил, что это добрый знак.

Морской переход обратно в рыбацкое селение оказался сущим кошмаром – долгие часы в вонючей рыбачьей лодке, рыскающей галсами туда-сюда и раскачивающейся на неспокойных волнах. Снег больше не шел, вернее, с неба сыпалась ледяная изморось, которую ветер швырял нам в лицо, и она колола кожу подобно мелким иголкам, вонзающимся в плоть. Кунобар все это время либо поливал ругательствами Хосидия, либо наслаждался моими мучениями. Море являло собой холодную и зловещую массу серой воды, на фоне которой иногда возникали белые проблески, когда ветер срывал пену с верхушек волн. Когда ветер усилился и ледяная крупа стала падать плотнее, Кунобар завернулся в отвратительный плащ из промасленной парусины. Потом достал из-под банки еще один такой же и бросил его мне.

– Ты лучше прикройся, твое величество, мне вовсе не нужно, чтоб ты до смерти тут промерз, – он ухмыльнулся, обнажив черные зубы и больные десны. Его явно интересовало, кто я такой, но он не стал больше задавать вопросов.

На полпути обратно снежная крупа перестала сыпаться, ветер утих, и лодка внезапно перестала болтаться и раскачиваться. Мой желудок почти вернулся к нормальному состоянию, и я велел Хосидию достать чего-нибудь поесть из того, что я принес с собой. У Кунобара загорелись глаза, когда юноша раскрыл принесенный мною кожаный мешок, в котором оказались свежий хлеб, сыр, фрукты, жареная свинина и соленая говядина, нарезанная тонкими ломтиками. Кунобар левой рукой держал румпель, а правой сунул себе в рот ломоть свинины и начал его жевать, временами останавливаясь, чтобы отпить глоток вина, которое я тоже приволок с собой.

– Ты, значит, важная персона? – спросил он.

– Важная? – переспросил я.

– Если судить по тому, как к тебе обращались те воины в Регии. Я бы сказал, что ты у них какой-то большой начальник.

– Наверное, это весело – проводить время в праздных гаданиях и рассуждениях, не так ли? – заметил я.

Он посмотрел на меня и прищурился:

– Я так думаю, что римляне заплатили бы за тебя неплохую цену, твое величество!

Я опустил руку и проверил, на месте ли мой кинжал, – он по-прежнему был заткнут за голенище сапога.

– Тебе и так неплохо заплатили за перевоз.

– Думаю, что от римлян я получил бы еще больше, да и то золото, что я получил, осталось бы при мне.

– Не жадничай, дружок, это не самое привлекательное человеческое качество.

Он сплюнул за борт.

– Если ты беден, то очень даже привлекательное.

– Ты давно живешь в этой деревушке? – спросил я.

– Всю жизнь.

– Семья у тебя там есть?

– Жена и двое мальцов, – просиял он. – И еще один на подходе. К лету должен появиться на свет.

Мысль о том, что какая-то женщина может делить постель с этим жутким типом, наполнила меня ужасом, но я ухитрился сдержаться.

– Если я не вернусь, мои люди сожгут ваше селение и всех его обитателей насадят на колья. Ты когда-нибудь видел, как человека сажают на кол?

Он помотал головой.

– Это похоже на распятие на кресте, – сообщил ему я. – Только при этом используется заостренный кол, который вгоняют тебе в задницу, – я отпил глоток вина. – Уверен, тебе не слишком понравится, если твое семейство помрет таким вот образом, а?

В этот самый момент Хосидий с быстротой молнии бросился на меня с багром в правой руке. Для жалкого и тощего недокормыша он двигался поразительно быстро, но я следил за ним краем глаза и заметил, как он схватился за орудие. Когда он прыгнул на меня, я вскочил и схватил его за правую руку, а потом пнул в пах. Хосидий рухнул на дно лодки, где собралось порядочно морской воды, и упал лицом в валявшиеся там рыбьи потроха. Я выхватил кинжал и приставил острие к его горлу, ухватив левой рукой за волосы и задрав голову.

– Пожалуйста, не надо! – закричал Кунобар. – Он не вредный малый, просто глупый и простодушный. Я ничего такого не имел в виду! Это просто вино на меня действует. Я привезу тебя назад, не беспокойся! Пожалуйста!

Я чуть кольнул Хосидия кинжалом, слегка порезав ему горло возле кадыка, не слишком глубоко, просто чтоб пошла кровь и ему стало больно. Потом выкинул багор за борт, а мальчишку снова сунул лицом в дрянь на дне лодки. Сам я перешел на нос и сел там.

– Вы оба сидите на корме, чтоб я вас все время видел. И ни слова больше, пока не вернемся назад.

Два часа спустя мы причалили к берегу рядом с жалкими лачугами, которые Кунобар именовал своим домом. Нас встретили Годарз, Буребиста и сотня конников. Всадники выстроились шеренгой на берегу, и я направился прямо к ним.

– Хорошо поплавал? – спросил Годарз, передавая мне поводья Рема.

– Потом расскажу, – ответил я, принимая у Буребисты свой меч, который тут же пристегнул к поясу. К нам подбежал Кунобар:

– Мои денежки, господин… – проблеял он. Возле нас уже начали собираться жители этого селения, мужчины, выглядящие старше своих лет вследствие тяжкого труда, женщины, уродливые, одетые в лохмотья, а также детишки, голые и покрытые грязью. Я сел в седло и велел Годарзу передать мне кошель с золотом для Кунобара.

– Иди сюда, забери свои денежки, рыбак!

Кунобар улыбнулся огромной женщине, у которой был раздутый живот – своей жене, как я понял, – и подошел ко мне. Я протянул ему кошель, но когда он его взял, я нагнулся и с силой ударил рыбака по лицу, отчего он отлетел в сторону и растянулся на песке. Его жена вскрикнула и побежала к нему.

– Это за то, что ты хотел выдать меня римлянам, – я сделал знак Буребисте: – Выгони всех из домов, потом подожги их. Затем подожги лодки.

Жители завопили и протестующе закричали, но я был не в том настроении, чтобы и дальше обсуждать эту тему. К тому же мои конники были вооружены и выглядели достаточно угрожающе.

– Этот тип, – рявкнул я им, указывая на Кунобара, – пытался меня предать. И вы теперь расплачиваетесь за эту попытку. Если вы чем-то недовольны, обращайтесь к нему. У него теперь полно золота, чтоб заново выстроить ваше селение и купить новые лодки. А если у вас хватит здравого смысла, то вы повесите его вместе с помощником на ближайшем дереве.

Я понаблюдал, как воины Буребисты поджигали лачуги, а потом лодки, вытащенные на берег, а озлобленная толпа тем временем уже окружила Кунобара, который яростно размахивал руками.

– У тебя скверные новости? – спросил Годарз, подъезжая ко мне.

Я обрадовался тому, что снова сидел на мощной спине Рема. Я погладил его по шее, а пламя между тем уже пожирало убогое селение.

– Спартак намерен попытаться вырваться из западни, а мы должны атаковать римские укрепления с тыла, когда он начнет бой.

– Имеет смысл. Не вечно же ему там торчать! А потом что, после того как он оттуда вырвется?

Первая лодка уже пылала на песке.

– После этого мы идем на Рим, Годарз. Чтобы взять самый крупный приз в Италии, а может, и во всем мире!


Широко раскинувшиеся густые сосновые леса на Силайских горах давали прекрасную возможность спрятать в них нашу конницу. Каждый драгон встал отдельным лагерем, и все они вытянулись широкой аркой, южный фланг которой упирался в реку Хеллепор. Большая часть населения этих районов бежала отсюда еще до нашего прихода, частью на север, к Кротону, а более бедные и убогие – на юг, к римским укреплениям. Они, несомненно, сообщат римлянам об огромном количестве странных на вид конников, которые ограбили их жилища, забрав все продовольствие. Скоро Красс мог узнать о нашем присутствии, поэтому мы должны были действовать быстро. Бирд со своими надежными разведчиками уже патрулировал районы к югу и северу от нас и сообщал, что пока не замечает никакой активности противника, но это бездействие долго продолжаться не могло. Утром того дня, когда мы должны были выступить, я собрал командиров сотен в своем временном командном пункте, который состоял из натянутого между двумя фургонами полотнища, игравшего роль крыши, и нескольких таких же полотнищ по бокам, прикрывавших от ветра. Было все еще холодно, но солнце уже сияло на небе, а снег не шел. Столом нам служил плоский круглый щит, уложенный на ящики, и на нем была разложена карта Годарза. Повара принесли подогретое вино и горячую кашу и раздали всем собравшимся, одетым в сапоги, штаны, туники и плащи, а большинство людей напялили еще войлочные или меховые шапки. Годарз стоял рядом со мной, а я раздавал указания. Галлия напряженным взглядом смотрела на карту. Она плотно закуталась в синий плащ, а волосы волнами падали ей на плечи. Гафарн стоял рядом с ней, но, как я заметил, остальные встали чуть поодаль, явно из особого уважения. Всем было известно, что это моя женщина, но, кроме того, все помнили, что она прекрасный лучник и отличный боец. Ходили также слухи об ее упорстве и неуступчивости, так что она вполне заслужила право находиться здесь.

Я оглядел всех, кто собрался. Здесь были парфяне, испанцы, фракийцы, даки, греки и германцы, все молодые, если не считать Годарза, и уверенные в себе. У меня сердце разрывалось при мысли, что мне предстоит бросить их на римские укрепления. Следовало признать, у меня по-прежнему была мысль приказать им следовать за мной на север, перевалить через Альпы и вернуться в Хатру. Но что по этому поводу скажет будущее, наши потомки? И что они будут думать о человеке, отдавшем такой приказ?

– Слушайте внимательно, – сказал я. – Мы пойдем по долине реки Ламет на запад, к побережью Тирренского моря, потом повернем на юг и атакуем римлян с тыла, а в это время наши товарищи нападут на них из Регия, ударят в то же место с юга. Атаку начнем в темное время, чтобы у нас было больше шансов застать противника врасплох и, будем надеяться, увеличить замешательство римлян. Повозки и фургоны вместе с двумя сотнями остаются здесь, за холмами и Ламетом, пока мы не обеспечим прорыв всего войска. Мы заберем их после того, как поможем нашим товарищам уйти из Регия. Годарз, ты возглавишь всех, кто останется охранять этот обоз. И ты, Гафарн, тоже останешься с Годарзом.

– Я бы предпочел идти в бой вместе с тобой, принц, – сказал он.

– А я бы предпочел, чтобы ты исполнял мои приказы. Хотя бы в данном случае.

Остальные рассмеялись.

– Идти по этой долине придется двадцать миль, – продолжал я. – Потом еще сорок до римских позиций. Мы выступаем в полдень, вечер и ночь отдыхаем, потом идем дальше, чтобы добраться до римских позиций к полуночи. В это время Спартак начнет свою атаку. Он не сможет пробиться сквозь римские укрепления без нашей помощи; сообщите своим людям, чтобы позаботились о своих конях – накормили их и напоили, а также проверили луки и тетивы и пополнили запас стрел в колчанах.

– Далее. Буребиста, твой драгон атакует римский лагерь, который, как сообщил Годарз, находится первым у нас на пути.

– Точно так, – сказал Годарз, тыкая пальцем в карту. – Если у Красса восемь легионов, значит, его боевые порядки растянулись примерно на тридцать миль, а каждый легионный лагерь отстоит от другого на две мили. Мы пройдем по Попилиевой дороге и выйдем к первому их лагерю – стоящий там легион охраняет первый двухмильный участок частокола или около того.

– Итак, – перебил я его, – Буребиста, твой драгон сосредоточится на нашем левом фланге и ударит по этому лагерю, в то время как остальные займутся тем, что постараются перебить как можно больше римлян на сторожевых башнях и на земляном валу.

– А этот лагерь далеко от их основной позиции? – спросил Буребиста.

– Примерно в полумиле, – ответил Годарз.

– Но помни, Буребиста, ты со своими людьми должен лишь удерживать их в лагере, и не более того.

– Как пастух овец.

– Да. И постарайся обеспечить, чтобы твои парни держались вне радиуса действия их баллист или лучников. Не стоит лишний раз подставляться и дарить им легкие победы.

– Это наши победы легкие, принц, – заявил Буребиста, и все остальные командиры одобрительно забормотали. Кто-то даже хлопнул его по спине.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Возвращайтесь к своим людям и готовьтесь к выступлению. Выходим через три часа.


Река Ламет начинает свой путь высоко в Силайских горах и, извиваясь, течет к Тирренскому морю. Долина, по которой она протекает, делит горный массив надвое, что облегчало нам задачу. Бирд выслал вперед шестерых разведчиков еще до того, как основная масса нашей конницы разбила лагерь, сам же он решил сопровождать меня вместе с сотнями других конников, идущими выручать войско Спартака. Когда мы поднялись выше в горы, воздух стал заметно холоднее. Вокруг были густые сосновые леса, а еще выше виднелись снега, покрывающие вершины и склоны гор. В сотне шагах впереди двигалась дюжина вооруженных копьями конников Буребисты, Галлия ехала рядом со мной, а позади шли ее амазонки. Гафарн, Годарз и Диана ехали вместе с нами, Нергал командовал арьергардом.

– В этих местах римлян нет, господин, – сказал мне Бирд. – Тут слишком холодно. Мои люди не встретили тут никого.

Под ним была облезлая гнедая кобыла с широкой грудью и спутанной гривой – это никогда не переставало бесить Годарза.

– Твоей лошади требуется уход, – раздраженно заметил он. «Да и самому Бирду тоже», – подумал я, но ничего не сказал.

Бирд лишь пожал плечами:

– Такие лошади не привлекают ничьего внимания, когда мы выслеживаем и вынюхиваем римлян. Хорошо вписывается в окружающую среду.

– Парфяне всегда содержат своих коней в безупречном состоянии.

– Но я же не парфянин, мой господин.

– А ты откуда, Бирд? – спросила Диана.

– Из Каппадокии, госпожа.

– Вернешься туда?

– Нет, госпожа, моей страной владеют и правят римляне.

– Бирд поедет со мной в Парфию, – сказал я Диане. – Не так ли, Бирд?

– Да, господин.

– Станешь там царским разведчиком? – спросила Галлия.

– Нет, госпожа. Я горшками буду торговать.

– Горшками?!

– Я не воин, просто я хорошо ориентируюсь на местности. И у меня имеется должок, который мне надо заплатить римлянам.

– Какой должок? – спросила Галлия.

Вместо ответа Бирд дал шенкеля своей лошади и помчался вперед.

Галлия была в растерянности:

– Что я такого сказала?

– Ничего особенного, – сказал я. – Его семью вырезали римляне.


Когда мы поднялись по долине еще выше, то спешились и дальше повели коней в поводу. Земля здесь была вся усыпана камнями, под ноги то и дело попадались травяные кочки. Неровная поверхность замедляла продвижение повозок, и Нергалу пришлось выделить людей, чтобы они подталкивали их, помогая преодолевать разные препятствия, что еще больше затрудняло нам путь. Послеполуденное солнце светило все слабее, на небо начали наползать серые облака, и через пару часов на нас посыпались снежинки, садясь на плащи и лошадей. Задул легкий ветерок, закручивая снежинки и швыряя их нам в глаза. Подъем наконец закончился, и еще через час, по-прежнему ведя лошадей под уздцы, мы вышли к холодным и быстрым водам реки и начали спускаться. Я оглянулся назад, на первые ряды амазонок, за которыми уже ничего не было видно, одна лишь белая пелена. Снег стал идти сильнее, и Рем часто мотал головой, сбрасывая с морды снежинки. Галлия шла рядом, ведя в поводу Эпону, тоже всю засыпанную снегом.

Через два часа мы встали лагерем под деревьями в нижней части долины Ламета, расставив повозки и фургоны и натянув льняные полотнища между ветками, чтобы прикрыть лошадей. Когда животных устроили, покормили и напоили, мы поставили свои палатки и съели скудный ужин, состоявший из сухарей и вина.

– О чем ты думаешь в ночь перед боем? – спросила Галлия.

Она со своими женщинами встала лагерем недалеко от меня, на поляне среди леса, где воцарилась мертвая тишина, едва лишь землю объял ночной мрак и ледяной холод. Снег перестал падать, но его достаточно насыпало с небес, чтобы укрыть всю долину словно одеялом. Галлия сидела на полу в моей маленькой палатке, подтянув ноги к подбородку, и смотрела на меня соблазняющими синими глазами. Даже когда все вокруг замерзло, она все равно выглядела красавицей.

Я расчесывал волосы – привычка, которую непарфяне находили смешной, особенно германцы, которые, я не сомневался, и в глаза не видели гребень, не говоря уж о том, чтобы им пользоваться.

– О том, как я буду вести себя в бою. Буду ли я достоин славы и чести своей семьи и города.

– Беспокоишься о своих людях?

Я на секунду задумался.

– Ну, не то чтобы… Если я все до сих пор делал правильно, нет смысла о них беспокоиться. Мой старый учитель любил повторять: «Тяжело в учении, легко в бою». И я знаю, что мои парни – да и твои женщины тоже – хорошо вымуштрованы, подготовлены и понимают свои задачи на поле боя. А поскольку это так, я полностью в них уверен.

Часовой откинул полог палатки и протянул мне чашу с подогретым вином, потом еще одну Галлии.

– Все тихо? – спросил я его.

– Да, принц. Даже совы спят нынче ночью.

– Как тебя зовут?

– Вагарш, принц, – имя было парфянское, да и его длинные черные волосы и оливковая кожа ясно указывали, откуда он родом.

– Ты из какого драгона?

– Из твоего, принц.

– Давно ездишь на коне?

– С тех пор, как начал ходить, господин.

– А стрелять из лука, сражаться мечом и копьем?

Он секунду раздумывал.

– Первый лук мне подарили, когда мне исполнилось пять лет.

– И о чем ты думаешь, когда идешь в бой, Вагарш?

Он ответил, не задумываясь:

– О том, чтобы сражаться, как настоящий мужчина, господин. И чтобы мне была дарована хорошая смерть.

– Спасибо, Вагарш, – он вышел, и я посмотрел на Галлию. – Вот видишь, мне не нужно ни о чем беспокоиться, когда рядом со мной идут в бой такие люди. А как ты, любовь моя, ты-то о чем думаешь?

– О том, как я буду убивать римлян.

Я рассмеялся.

– Ненависть к врагам не дает тебе возможности судить о них.

– Тебе легко так говорить, ты совсем недолго пользовался их паскудным гостеприимством.

– Я был рабом! – возразил я.

– Короткое время. А многие в этом войске были рабами в течение десятков лет, и они скорее умрут, чем вернутся к этому жалкому состоянию. Именно поэтому они так хорошо сражаются за Спартака, потому что в них нет страха, они готовы умереть за свободу. Меня ведь продали в рабство и выставили на невольничьем рынке, как животное, и жирные грубые уроды пускали слюни, рассматривая мое тело. А потом торговались за меня, и я могла стать их игрушкой, и они смогли бы делать со мной все, что угодно, удовлетворяя свои гнусные фантазии. Я ненавижу и презираю их, и если бы у них была одна общая глотка, я бы перерезала ее без колебаний.

У меня явно не имелось шансов победить в этом споре, поэтому я осуществил тактическое отступление.

– Есть и еще кое-что, о чем я думаю перед боем.

– О чем?

– О тебе, конечно.

Она закатила глаза и безнадежно замотала головой:

– Я уже не раз говорила, Пакор, что ты неисправимый мечтатель, – она вытащила из ножен кинжал. – Я убью себя, прежде чем позволю какому-нибудь римлянину до себя дотронуться!

– На этот счет можешь не беспокоиться, – сказал я. – Во мне течет только парфянская кровь.

Она засмеялась, и выражение ненависти пропало с ее лица, а красота вернулась. Снаружи, конечно, было холодно, но внутри у меня всегда горел огонь, когда я был с ней.


Мы выступили в середине дня, оставив несколько людей охранять повозки. Они потом сами двинутся на соединение с нами в назначенном месте. Когда мы спустились на прибрежную равнину между Силайскими горами и Тирренским морем, оказалось, что на земле лежит гораздо меньше снега, а когда мы достигли Попилиевой дороги, там его вообще не обнаружилось. Потом мы повернули на юг и перестроились в три колонны. Драгон Буребисты образовывал наше левое крыло, мой шел в центре, а драгон Нергала справа. Дорога была забита транспортом и людьми, по большей части тащившимися пешком. Они разбегались при нашем приближении. Кроме того, там было довольно много фургонов, везших припасы в войско Красса. Я подумал было, не направить ли их на север, к Годарзу, но для этого следовало выделить охрану, а я понимал, что в предстоящей схватке мне потребуется каждый человек. Так что мы просто перебили возчиков и имевшуюся там охрану и сожгли все грузы. Через четыре часа похода мы оказались в двадцати милях от римских позиций. Я выслал Бирда с его разведчиками вперед, чтобы убедиться, что там нет никаких вражеских отрядов, идущих с юга, а затем дал приказ остановиться на отдых.

Разговоров почти не слышалось. Все еще раз проверяли снаряжение, сбрую – седла, уздечки, подпруги, а потом и оружие. У каждого имелась запасная тетива, и у меня тоже, я держал ее в саадаке рядом с луком. Я проверил тетиву, которая уже была надета на лук, насколько туго она натянута. Все было в порядке. Я вытащил меч из ножен и потратил несколько минут, затачивая оба его лезвия. Потом проверил кинжал. Осмотрел колчан, убедился, что он полон стрел, затем закрыл его клапаном на случай, если снова пойдет снег. Подъехал Нергал.

– Все готово, принц.

Я надел шлем и сел в седло.

– Очень хорошо. Рога убрать, никаких сигналов. Передай, чтобы по команде выдвигались вперед, и скажи всем держать ушки на макушке. Мы можем сразу наткнуться на позиции легиона.

Он отдал честь и отъехал, и через несколько минут сотни людей начали садиться в седла. Я пустил Рема шагом и подъехал к месту, где во главе своих амазонок стояла Галлия.

– Держись ближе ко мне, – велел я ей.

– Не беспокойся. Я буду тебя оберегать.

Я улыбнулся и затем занял свое место во главе трех колонн. Оглянулся вправо и влево, дождался, когда подойдут передовые сотни, каждая построенная по трое в ряд, а затем послал Рема вперед, на юг. Когда мы двинулись, с неба снова посыпались снежинки.

Через два часа почти стемнело, небо затянули тяжелые темно-серые тучи, из которых на землю сыпалось все больше снега. Мы больше никого не встретили, а дорога покрылась белым настом, и нам пришлось сбавить ход, чтобы лошади меньше скользили на обледеневших камнях. Впереди я с трудом мог различить прибрежную равнину, а горы, тянувшиеся слева, закрывал падающий снег. Вокруг царило молчание, только Рем изредка пофыркивал, да слышался глухой стук его копыт о землю, но я вдруг услышал какой-то новый звук, словно ветер засвистел, промчавшись по долине. Чем дальше мы шли вперед, тем сильнее становился этот звук, превратившись, в конце концов, в хор тысяч голосов, выкрикивающих боевой клич, а потом я различил впереди оранжевые отсветы от сотен лагерных костров и понял, что это крики сражающихся людей – воины Спартака пытались прорваться через римский палисад.

На них были римские кольчуги и шлемы, они несли римские щиты и длинные римские копья. Центурионы, старшие командиры и рядовые легионеры высыпались из лагеря и отчаянно пытались построиться в боевые порядки на мертвом пространстве между их палатками и частоколом. Всадники, галопом проносящиеся мимо них, оказались всего лишь вспомогательными частями, предназначенными для того, чтобы не дать войску рабов вырваться отсюда. Когда же мимо них начали продвигаться конники Буребисты, некоторые римляне даже стали их приветствовать как своих товарищей по оружию, только конных, и так их и приветствовали, пока не затрубили рога нашей конницы, давая сигнал развернуться влево, а затем подав команду к атаке. Всадники все как один опустили копья и галопом двинулись на дезорганизованные центурии пораженных римлян, пронзив остриями передние ряды, а затем начали рубить мечами тех, что стояли позади. Центурии, которые первыми подверглись нападению конников Буребисты, не имели ни малейших шансов уцелеть; они просто рассыпались, развалились, как глиняный кувшин под тяжелым сапогом. Дикие крики конников дали понять, что одержана триумфальная победа, когда они буквально врезались и глубоко проникли в гущу римлян. Это оказалась самая легкая победа, какую только изведали мои люди.

Тут подоспели драгоны Нергала и мой и тоже бросились вперед, к частоколу, который в вихре кружащихся снежинок возвышался перед нами, освещенный жаровнями, установленными на всех платформах сторожевых башен, и факелами, воткнутыми через равные промежутки в землю на всем пути от лагеря легиона до палисада. Башни отстояли друг от друга на сто футов и имели по три боевых платформы, с которых лучники и пращники сыпали смерть на наших товарищей, что атаковали их с противоположной стороны частокола. Я напряг глаза и сумел разглядеть несколько случайных дротиков, которые кто-то метнул в сторожевые башни прямо передо мной, а легионеры, стоящие наверху всего палисада, продолжали метать дротики вниз.

– Очистить платформы от легионеров! – крикнул я лучникам, скакавшим позади меня.

Всадники рассыпались в обе стороны, построились в одну линию, остановились и начали стрелять по палисаду и башням. Легионеры, которые стояли на платформах, укрываясь за остриями частокола, смотрели в противоположную от нас сторону, и в них нетрудно было попасть, несмотря на скудный свет и крутящийся снег. Вскоре все они попадали, сраженные стрелами; по большей части они оказались убиты еще до того, как успели оглянуться и увидеть, кто на них напал. Это была еще одна легкая победа, мы словно смели снег с подоконника.

Я обернулся к своим людям:

– Спешиться! Нам надо взять эти башни! – Галлия оказалась рядом со мной. – Когда мы очистим эти две башни, бери своих женщин, веди их к ограде, и попытайтесь с помощью лошадей ее свалить!

Сам я повел две сотни вперед, к башням. Каждый четвертый остался позади, с лошадьми. Вокруг нас уже кипел бой. Я выкрикнул команду одной сотне штурмовать башню слева, а вторую повел на правую башню. В нас летели разные снаряды – стрелы, свинцовые снаряды, дротики. Возле моего уха просвистело что-то, когда я добрался до лестницы, ведущей наверх, на платформу. На земле валялись мертвые римляне, проткнутые стрелами, но многие были еще живы, они стояли надо мной и метали снаряды в моих конников. Я забросил лук за спину и начал подниматься по лестнице, которая привела меня к квадратному отверстию в центре нижней платформы. Я рассчитывал, что мой римский шлем обманет защитников платформы, они подумают, что я свой; иначе быстро соображающий легионер вполне может снести мне голову с плеч, как только она покажется из этой дыры в полу. Следом карабкались мои люди.

Я взбежал по лестнице, вылез через люк на платформу, которая была с трех сторон огорожена плетенными из прутьев щитами. Позади щитов стояли лучники и легионеры, они метали вниз стрелы и дротики, в воинов Спартака. Они смотрели в другую от нас сторону, пока мы взбирались по лестнице, но так было только до тех пор, пока один из них не обернулся, чтобы взять следующий дротик из кучи, сваленной на платформе. Он замер в ужасе, когда увидел нас, и тут же умер – один из моих воинов всадил стрелу ему в грудь. Мы тут же натянули луки и засыпали остальных стрелами. Большинство римлян так и не узнали о нашем приходе – мы перестреляли их на месте. Я выхватил из колчана вторую стрелу и крикнул своим людям, вылезающим из люка:

– Все наверх, быстрее, надо очистить башню!

И они пошли дальше, по следующей лестнице, которая находилась прямо за моей спиной. Последний римлянин на этой платформе был убит, когда один из моих воинов вонзил меч ему в пах, а потом схватил его осевшее тело и перекинул через плетеный щит. Я подбежал к краю платформы и посмотрел вниз, ошеломленный зрелищем, которое предстало перед моими глазами.

Перед башней, справа и слева, насколько можно было видеть в темноте, толпились тысячи воинов, подняв горизонтально над головами щиты и прикрываясь от потока снарядов, летящих в них сверху. В гуще людей там и тут ярким пламенем горели вязанки прутьев, сброшенные с верхних платформ сторожевых башен. Я почувствовал запах горящей серы и понял, что римляне пустили в ход зажигательные снаряды; сера, конечно же, смешана с варом, битумом и древесной смолой.

Я поспешно бросился вверх по следующей лестнице, ведущей на вторую платформу, которая тут же была очищена от римлян; но, поглядев вверх, обнаружил, что люк на следующую платформу закрыт.

– Масло! Тащите сюда масло, и побольше! – крикнул я тем, что оставались внизу. – Быстрее!

Воины быстро собрали масляные лампы, которые освещали платформы, и вылили их содержимое на сплетенные из прутьев щиты. Снизу подавали новые и новые лампы, а еще все деревянное, что можно было разломать и использовать в качестве дров. Все это было свалено в кучу в центре платформы и тоже полито маслом. После чего мы подожгли щиты и все, что собрали, и отступили вниз по лестнице. Когда мы спустились вниз, вторая платформа уже вся пылала ярким пламенем, языки которого лизали толстые угловые столбы башни. Потом загорелись и плетеные щиты на верхней платформе, и вскоре римляне наверху уже отчаянно искали пути спасения с платформы, но единственный способ убраться оттуда означал прыжок с двадцатифутовой высоты, то есть гибель. Я смотрел на пламя, в восхищении и ужасе увидев, как несколько римлян все же прыгнули вниз. Остальные продолжали торчать наверху, поджариваясь живьем.

– Назад! – крикнул я. – Назад к лошадям!

Пламя уже охватило всю башню, и ее угловые столбы начали разваливаться. Через несколько минут она упала с жутким грохотом. Мы провели испуганных лошадей дальше вперед, набросили веревочные петли на заостренные столбы частокола, привязали концы веревок к седлам и криками заставили их изо всех сил тянуть и валить каждый столб. Я бросил взгляд на сторожевую башню справа от меня, которая уже находилась в руках моих конников – они успели захватить ее защитников врасплох. Башня слева тоже была цела, но с нее больше никто не стрелял в воинов Спартака. Я услышал громогласный боевой клич, и внезапно сотни воинов хлынули через проделанную в палисаде брешь, которая с каждой секундой становилась все шире по мере того, как мы валили новые и новые столбы. Да, мы добились своего, мы в очередной раз разбили римлян! Возможно, нам и впредь будет легко их побеждать, возможно, боги благословили нас на это. Глядя, как тысячи воинов быстро выходят через брешь и устремляются на север, радостными криками приветствуя моих конников, я уже начал верить, что мы и впрямь непобедимы.

Но именно в этот момент триумфа на нашем левом фланге назревала катастрофа, потому что боги могут быть не только милостивыми, но и жестокими.

Конники Буребисты яростно атаковали римлян, старавшихся успеть выскочить из лагеря и построиться в боевой порядок, его люди глубоко врезались в их ряды, выбивая и обращая в бегство центурию за центурией. Нашим парням никогда еще не приходилось видеть стольких римлян, в ужасе бегущих прочь, и они гнали их, кололи копьями, рубили мечами, а римляне все продолжали убегать. Часть конников ворвалась в их лагерь, тут же начав поджигать палатки, пока все не запылало. А пока они этим занимались, Буребиста, забыв обо всем на свете, продолжал преследовать убегавших римлян, все дальше уходя от приморской дороги. Но отнюдь не все римляне поддались панике и бросились бежать; на самом деле второй легион, чей лагерь располагался в двух милях к западу, уже проснулся, разбуженный грохотом сражения, а потом и красным заревом пожара, что дало им понять, что палисад и лагерь первого легиона подверглись нападению. И вот в утреннем полумраке, под густо падающим снегом уже начали выстраиваться свежие когорты, готовые встретить Буребисту и его всадников. Сам же дак, воодушевленный первой победой, вместо того чтобы отойти, соблюдая боевой порядок, отступить перед лицом стены из сомкнутых римских щитов, повел своих людей в безумно-отчаянную атаку. Позднее я узнал, что он был убит одним из первых, пронзенный дротиком, попавшим в грудь, хотя подробностей его гибели я так и не выяснил. Поразительно, но с торчащим из груди вражеским дротиком он все равно продолжал мчаться вперед, пока еговместе с конем не сразил рой новых дротиков. Поначалу нашим конникам удалось потеснить римлян, но они ничего не могли поделать против стены сомкнутых щитов, их седла начали пустеть под градом дротиков. Лишившись командира и неся тяжелые потери, всадники начали отступать, оставляя на заснеженном поле десятки убитых.

Пока разворачивалась эта трагедия, я выдвинул свой драгон вперед, обеспечив прикрытие для прорывающегося на север войска. Две сотни я послал на запад – отыскать Буребисту и следить за передвижениями противника. А позади меня наше войско когорта за когортой уходило в темноту, в безопасность. Первыми прошли фракийцы и испанцы, те воины, которые преодолевали препятствия в виде земляного вала и частокола и которые, видимо, понесли тяжелые потери. Я спешился и велел одному из своих командиров сотен направить больше лучников на сторожевые башни прямо перед нами. Женская сотня Галлии стояла возле меня, они превратились в некое подобие моих телохранителей. Я услышал, что Галлия что-то кричит, потом увидел, как она спрыгнула с седла и бросилась куда-то. Я обернулся в ту сторону и увидел, что она обнимается со Спартаком.

Я поклонился ему.

– Все еще живой, значит, – улыбнулся он.

– Еще живой, господин.

– А где Клавдия? – спросила Галлия.

– В арьергарде, с Акмоном и повозками.

– Сколько времени потребуется, чтобы всех оттуда вывести?

– Часа два, может, больше, – ответил Спартак. – Ты можешь прикрыть наш отход?

Я кивнул.

– Вот и отлично. Я поеду за женой. Приглядывай за римлянами. Они уже наверняка поняли, что здесь что-то не то происходит.

– У тебя большие потери, господин?

Его лицо исказилось, как от боли.

– Слишком большие. Но мы, по крайней мере, вырвались из этой западни. Держись, Пакор!

И он исчез во мраке.

Я передвинул свой драгон левее, мимо горящего римского лагеря. Все мы, напрягая зрение, старались разглядеть, что происходит впереди. Прошло по меньшей мере полчаса, прежде чем нам на глаза попались первые конники из драгона Буребисты, разрозненные сотни и отдельные всадники, вымотанные и деморализованные, многие раненные. Я приказал им идти на север, следом за основным войском. Одного я остановил – дака; он был без шлема, в разодранной кольчуге и с раной в щеке, из которой текла кровь.

– Где Буребиста?

– Он погиб, господин. Его убили в самом начале атаки.

Я отправил воина дальше, а сам застыл в мрачном молчании, вспоминая храброго дака, который два последних года делил со мной все наши победы. Теперь он убит, и его мертвое тело засыпает снег. С тяжелым сердцем я со своими конниками продолжил прикрывать отступление нашего войска. Между тем первый сероватый свет зари дал нам знать о наступлении нового дня.

Мы вырвались из устроенной римлянами западни, но надолго ли, этого я не знал.


Глава 5 | Парфянин. Испытание смертью | Глава 7