home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Телеканалу Кей-джей-эл-пи было всего пять лет. Его студия находилась на бульваре Сансет, сразу за старым зданием гильдии режиссеров. Выкрашенные светло-зеленой краской стены, новые хромированные двери и фойе в стиле хай-тек не могли скрыть истинный возраст строения, о котором красноречиво свидетельствовали многочисленные трещины в фундаменте. Телеканал снискал популярность у публики агрессивной манерой подачи новостей и рок-н-ролльными клипами.

Было 11.15. В студии на возвышении сидел Стив Сафран, одетый в клетчатую спортивную куртку с прикрепленным к воротнику микрофоном. На него были направлены две камеры, а студийный администратор в это время возился с наушниками и телесуфлером. Уверенным тоном Сафран читал текст:

– Убито трое невинных людей. Убийства совершены в разных районах города – на пляже в Пасифик-Палисейдс, в центре Лос-Анджелеса и в западной части города. Однако все три дела расследует одно и то же отделение полиции. Что происходит? Лос-Анджелес хочет знать. Я хочу знать. Те, кто призван служить и защищать, не имеют права скрывать от нас информацию. Так когда же комиссар полиции прольет свет на эти таинственные убийства?

Разве мы в России, где правоохранительные органы не подконтрольны обществу?

Сафран сделал многозначительную паузу и произнес:

– С вами был Стив Сафран, служба новостей Кей-джей-эл-пи.

Студийный администратор сделал знак рукой, будто перерезает себе горло, и красная лампочка главной камеры погасла. Оператор, стоявший за другой камерой, начал подтягивать кабель, а ассистент откатывать громоздкий магнитофон к стене. Позади Сафрана техники убирали огромную карту Лос-Анджелеса, служившую фоном для передачи. Репортер, вытирая носовым платком лицо, встал из-за стола и спустился с возвышения.

– Что скажешь, Билл? – обратился он к студийному администратору.

– Не знаю, Стив. Ты дал полиции под дых. Ты, часом, не перегибаешь палку?

Сафран засмеялся, снимая микрофон:

– Им это пойдет на пользу, Билл. Ты почитай мою почту. Мои фанаты чувствуют, что здесь дурно пахнет. А я кто? Я – ассенизатор. Я отмываю правду от дерьма в тех местах, где смердит особенно сильно.

Моника из аппаратной махала Сафрану рукой с зажатой в ней телефонной трубкой. Сафран направился в ее сторону.

Наверху, в аппаратной, режиссер Фрэнк Говард нависал над сидевшим за пультом видеоинженером:

– …так, постепенно убирай… пошли титры…

Говард показал на кнопку, видеоинженер легонько ударил по ней пальцем, и по экрану телемонитора побежали титры. Не отрывая глаз от экрана, Говард показал Сафрану поднятый вверх большой палец, означавший «все прошло великолепно», и быстро указал на клавишу включения фонограммы. Инженер запустил музыкальный блок.

Сафран, с удовлетворением посмотрев на свое имя, первой строкой и крупными буквами пробежавшее по экрану монитора, взял у Моники трубку.

– Сафран слушает, – сказал он, в то время как Моника вытирала ему лицо полотенцем.

На том конце провода ответили не сразу, а когда ответили, голос показался Сафрану очень-очень далеким. Это не был звонок поклонника. Говорили неспешно, но в голосе чувствовались волнение и напряженность. Он звучал глухо и бесцветно, словно доносился из студии со старыми, барахлившими микрофонами.

– У меня есть информация, – сообщил голос.

– Да? Какого рода?

– Я хочу сказать, мне понравился ваш выпуск новостей, мистер Сафран. Думаю, вы двигаетесь в правильном направлении и моя информация может вас заинтересовать. Ну, конечно, в том случае, если вы действительно хотите узнать правду об убийствах.

Сафран аккуратно отстранил Монику и перебрался в угол, где ни она, ни режиссер, ни видеоинженер, ни входившая в аппаратную команда следующей программы не могли его слышать.

– Разумеется, я хочу узнать правду. – Сафран инстинктивно понизил голос, как делают обычно в тех случаях, когда хотят удержать собеседника. – Вы же это знаете. Мне действительно нужна правда. Так какую информацию вы хотите мне сообщить?

– Ту, которую вам никогда не сообщит лейтенант… То, что он отказывается признать…

Сафран прижал трубку к губам.

– Что вы знаете о Сантомассимо?

– О черт!.. Я…

– Нет, нет… не вешайте трубку! Мне нужна информация! Очень нужна!

На том конце воцарилось долгое молчание. Сафран слышал лишь размеренное дыхание неизвестного. Моника удивленно посмотрела на Сафрана, но он отвернулся и еще глубже забился в угол.

– Что за информация? – настаивал Сафран.

– Но прежде давайте поговорим о…

– Хорошо.

– О деньгах.

Сафран сглотнул.

– Что вы имеете в виду?

– Сколько вы заплатите? – нетерпеливо спросил голос.

– Ну, я даже не знаю. Все зависит от того, насколько ценна информация. Возможно, пару сотен долларов.

Снова возникла пауза, потом неизвестный на другом конце провода еле слышно выругался. Затем его голос зазвучал вновь, на этот раз спокойно и твердо:

– Две тысячи долларов.

– Забудьте. Это нереально. Подождите. Вы полицейский? Вы работаете с Сантомассимо?

– Какое вам, черт возьми, дело, кто я? Я и о профессоре Куинн знаю, Сафран. Мне также известно, почему она получила роль в этой мелодраме. Но, чтобы узнать это, вам придется заплатить.

Сафран снова вспотел. Его охватили возбуждение и какой-то необъяснимый, до дрожи в коленях страх.

– Послушайте, – начал он, – у меня нет таких денег. Может быть, мы сойдемся на пятистах?

– Тысяча.

– Подождите…

Сафран пытался сообразить, где он сможет раздобыть такую сумму наличными в это время.

Фрэнк Говард надевал плащ, собираясь уходить. Сафран, закрыв рукой трубку, повернулся к нему.

– Фрэнк, – хрипло позвал он, – задержись на минутку. – И снова заговорил в трубку: – Хорошо, я согласен. Встретимся у входа в студию. Вы знаете, где это?

– Нет, мистер Сафран, мы встретимся там, где я вам скажу.

– Ну и где же?

Сафран слушал. Слышно было плохо. На том конце провода бессвязно бубнили, голос куда-то пропадал, снова появлялся, сыпался мат. Наконец неизвестный назвал место. Сафран, изрядно удивленный, нахмурился.

– Что? А почему там? О господи…


В голливудской квартире, забитой книгами, папками, музыкальными инструментами, катушками с пленкой, кассетами, фотоснимками и разным хламом, человек записывал этот разговор на магнитофон. На столе, как на алтаре, стояли фотографии Альфреда Хичкока. Стена, возле которой стоял холодильник, была обклеена постерами к фильмам мастера: «Веревка», «К северу через северо-запад», «Саботаж»,[101] «Птицы».

Человек улыбался, наслаждаясь нетерпеливым любопытством Сафрана, пальцы теребили телефонный провод.

Рекламные плакаты поблескивали и казались более реальными, чем сливавшийся с полумраком силуэт.

– Почему там? – передразнил он в трубку Сафрана. – Да потому, черт возьми… потому…

Человек вытянул шею, рассматривая длинный плакат, блестевший в тусклом свете уличных фонарей, который проникал в открытое окно. На плакате крупными буквами было написано: «Иностранный корреспондент»,[102] ниже, чуть мельче: Альфред Хичкок. Картинка изображала мужчину, падавшего с церковной колокольни.

Неизвестный вновь поднес трубку телефона к уху. Впервые его голос зазвучал дружелюбно и непринужденно.

– Потому что это нечто эксклюзивное, – сказал он весело. – Нечто предназначенное только для вас.


Долгие годы достроек и реконструкций сделали церковь Святого Амоса[103] довольно громоздким сооружением. Над центральной частью Лос-Анджелеса на фоне ночных облаков черной тенью возвышался силуэт колокольни.

Маленький блестящий «вольво» Сафрана остановился напротив узкой дорожки, которая вела к церкви. На Сафране была все та же спортивная куртка. Он чувствовал себя подсадной уткой, поскольку оказался в районе с весьма криминальной репутацией. Некогда церковь Святого Амоса была богатой и процветающей. Сейчас даже объявление о проповеди, которая должна была состояться на следующей неделе, криво стояло на маленькой запущенной лужайке.

Сафран стремительно взбежал по ступенькам, и густая тень церкви поглотила его. Двери были открыты. Он вошел внутрь и замер, давая возможность глазам привыкнуть к темноте.

Мерцающий свет, источник которого он никак не мог определить, бросал отблески на распятие на стене и на ряд картин в золоченых рамах, изображавших Страсти Господни. Сухие, покрытые слоем пыли цветы виднелись около маленькой двери. В запертых стеклянных шкафах У забитого досками окна хранились сборники церковных гимнов.

Co стен, покрытых пятнами сырости, местами отваливалась штукатурка. Сафран подошел к маленькой двери и открыл ее. Это была ризница. На алтаре догорало несколько свечей, стоял небольшой медный крест и лежала поминальная табличка в черной рамке. Возле алтаря находился поникший букет живых цветов; по всей видимости, кто-то недавно умер. У немногочисленных церковных скамей со спинками лежали сильно потертые коврики для преклонения колен.

Сафран молча закрыл дверь. Оглядевшись, он увидел еще одну дверь и направился к ней. Она была деревянной, покосившейся и рассохшейся от времени. Он поколебался, а потом осторожно налег на дверь. Со второго раза она поддалась и на удивление легко открылась. Очевидно, петли были хорошо смазаны.

Сафран заглянул в проем и увидел витую лестницу высотой футов в сто пятьдесят, уходившую вверх на колокольню.

Он постоял какое-то время, разглядывая лестницу и вытирая пот. Его не прельщала идея втискивать свое объемное тело в этот узкий тоннель и карабкаться по ступенькам наверх. От одной мысли об этом у него начинался приступ клаустрофобии. Но перспектива прогреметь на всю страну новостями о серийных убийствах увлекала. Голос неизвестного в телефоне приглашал его именно на колокольню.

И Сафран шагнул на лестницу. Деревянные, чуть наклонные ступеньки истерлись настолько, что его шикарные ботинки едва не соскальзывали с них. В начале лестницы перил не было, и ему приходилось прижиматься к цементной стене, чтобы не упасть. Казалось, он ползет внутри каменной кишки. Наконец появились перила, и он смог, ухватившись за них, принять вертикальное положение. Сафран глянул вниз: подножие лестницы было уже далеко.

Он остановился. Вокруг не было ничего, кроме цементированных стен и паутины. Ему стало неуютно. А вдруг кто-то решил над ним подшутить? Его коллеги – мастера на разного рода розыгрыши. А может быть, это кто-то из полицейских? Неужели Сантомассимо способен на такое? Сафран прислушался. Скрипнула ступенька, и вновь воцарилась тишина.

Сафран ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Было холодно, а он задыхался, и пот лился с него ручьями. Сверху, из-под купола колокольни, тянуло ледяным сквозняком.

Сафран добрался до конца лестницы и вытянул шею, рассматривая площадку колокольни. Купол в диаметре был около десяти футов, почти все пространство занимал черный колокол, оставляя лишь узкий круговой проход. Ветер бесновался, завывал, свистел. У Сафрана закружилась голова.

– Э-й-й! – позвал он. – Здесь есть кто-нибудь?

Никто не ответил. Сафран ухватился за проржавевшие железные перила и выбрался на площадку. Он тяжело дышал. Какое-то извращенное любопытство заставило его посмотреть вниз.

Витая лестница головокружительно уходила на сто пятьдесят футов вниз, пугающе зияя черной пустотой.

Сафран еще сильнее вцепился в перила, которые оказались неожиданно хлипкими и заходили ходуном. Он ощутил пустоту в животе, тошнота подкатила к горлу. Сафран с трудом прошел по узкой дорожке на противоположный край площадки.

Здесь порывы ветра были не столь сильными. Внизу сверкал, переливаясь множеством огней, бескрайний океан Лос-Анджелеса. Над городом полыхало огненное зарево. Даже в ночном небе мерцали огоньки заходивших на посадку самолетов. Ближе к горизонту яркие краски сливались в многоцветный туман, и казалось, что там край света.

– Мистер Сафран?

Он резко обернулся, но никого не увидел.

– …а… да… да… – еле выговорил он, вглядываясь в темноту. – Я здесь. Я принес деньги. – Он достал из кармана конверт и помахал им. – Вот, видите?

– Положи на пол.

Сафран напряженно всматривался в ту сторону, откуда доносился голос. Но ничего, кроме паутины и сгустков теней, не видел. Он прислушался.

– Где вы? Покажитесь, – требовал Сафран. – Я не хочу иметь дело с невидимкой.

– Положи деньги на пол, тогда и увидишь меня. – Голос прозвучал нетерпеливо и вкрадчиво.

Сафран нагнулся.

– Вот, пожалуйста.

Он положил деньги на старые, покоробившиеся доски, из которых торчали ржавые гвозди. И в этот момент послышались странные звуки: быстрое постукивание, похожее на топот бегущих ног. Ему почудилось, что это мыши, и он с отвращением отпрянул. Но это были не мыши. Мыши не кричат. По крайней мере, не так громко. Он обернулся, и ему в барабанные перепонки ударил ужасающий, убийственный, радостный вопль. Расплывчатый сгусток мрака вынырнул из-за колокола и кинулся на него. Сафран потерял равновесие, попытался ухватиться за перила, промахнулся и полетел вниз.

Его крик тоже не был похож на мышиный писк.

Все мелькало и кружилось у Сафрана перед глазами, но он судорожно пытался рассмотреть быстро удалявшийся колокол и того, кто его толкнул. Взгляд репортера стремился вверх с той же скоростью, с какой тело падало вниз. Возникало странное, сводившее с ума ощущение. Сафран тяжело рухнул на бетонный пол, угасавшим взором успел увидеть отдельные участки лестницы, затем все исчезло.


В церкви Святого Амоса надолго воцарилась тишина. Колокольня по-прежнему черным силуэтом выделялась на фоне облаков, подсвеченных снизу огнями города. И лишь краски немного изменились: облака сделались розоватыми, кое-где – охристо-серыми, а в разрывах между ними виднелось темно-синее ночное небо с яркими точками холодных звезд.

Колокол пробил час ночи.

На дорожке возле церкви остановились «скорая помощь», несколько патрульных машин и один автомобиль без опознавательных знаков. Быстро собралась толпа. Ходили слухи, будто в церкви приторговывают кокаином. Криминалисты поднялись по лестнице, исчезли внутри, но вскоре с посеревшими лицами покинули церковь. Один зашел за машину «скорой помощи», и его вырвало.

Сантомассимо стоял на нижних ступенях витой лестницы над чем-то желеобразным, бесформенным, что когда-то было Стивом Сафраном. Он поднял голову и посмотрел наверх. Жуткая высота. Муха, упав, уцелеет. Мышь сломает лапу. А человек, толстый человек, такой, как Сафран, разобьется насмерть. И он разбился.

Капитан Эмери, войдя в церковь, остановился за спиной Бронте. Он долго смотрел на лужу крови, в которой лежало месиво из разорванной одежды, кишок, наручных часов и обломков костей. Затем, перехватив устремленный на него взгляд Сантомассимо, он растерянно произнес:

– «Головокружение»?

– Возможно.

– Колокольня. Жертва упала с колокольни.

Сантомассимо потер глаза:

– Насколько я помню, жертву играла Ким Новак, и она не была репортером.[104] Профессии не совпадают.

– Ты хочешь сказать, лейтенант, что твоя версия не работает?

– Да черт его знает, Билл.

Медики собрали останки Сафрана в черный пластиковый мешок, застегнули молнию и на тележке повезли к машине «скорой помощи». Фотографы снимали место гибели репортера.

Сантомассимо ждал у входа в церковь. Заставив толпу раздаться, подъехала полицейская машина, из которой вышла Кей Куинн. Поверх юбки и блузки, явно надетых в спешке, она набросила плащ, на ногах у нее были шлепанцы. Она выглядела заспанной и вместе с тем испуганной оттого, что вновь оказалась на месте очередного убийства.

Сантомассимо нежно взял ее за руку.

– Спасибо, что вновь согласились приехать, – сказал он. – Жертву унесли. На труп вам смотреть не придется, так что не волнуйтесь.

Откуда-то вместе с Бронте возник капитан Эмери. Он посмотрел на Кей сперва удивленно, затем подозрительно. Облизнув губы, Эмери сглотнул, сделал Бронте знак оставаться на месте, а Сантомассимо отозвал в сторону. Они остановились в тени большого дуба.

– Эта женщина принимает в деле слишком активное участие, – предостерегающе начал Эмери.

– Без нее вообще никакого дела не будет, капитан.

– Да что ты? С каких это пор работа полиции стала настолько зависеть от помощи штатских?

– В данный момент, Билл, она и есть наше дело. Она – это все, что мы имеем. Она нужна нам.

Эмери умолк, размышляя, затем произнес:

– Там репортеры, Фред. Телевизионщики, которые работали с Сафраном. Они следят за каждым нашим движением. Неосмотрительно было привозить Куинн сюда.

– У меня нет другого выхода, Билл. Ее слово решающее.

Эмери устремил на Сантомассимо тяжелый взгляд:

– Иными словами, она в этом деле – эксперт?

Сантомассимо непроизвольно покраснел:

– Именно так, капитан.

Эмери вздохнул:

– Ну что ж, веди ее сюда, показывай.

Сантомассимо вернулся к Кей и взял ее под локоть.

– Погибший – Стив Сафран, – сообщил он и почувствовал, как она затаила дыхание. – Да, тот самый, что приставал к нам с расспросами в баре. Телерепортер. Его столкнули с колокольни.

Кей проследила взглядом за его устремленным вверх пальцем. На фоне облаков зловеще вырисовывался черный силуэт колокольни с тремя глубокими прорезями под самым куполом.

Она смотрела долго. Затем неожиданная догадка озарила ее лицо подобием улыбки.

– Капитан Эмери усматривает здесь сходство с «Головокружением», – нарушил молчание Сантомассимо. – В фильме жертва погибает, падая с колокольни…

И вдруг Кей начала смеяться. Она пыталась сдержать себя, но не могла. Это не был веселый, радостный смех. Таким странным образом с трудом сдерживаемое напряжение вырвалось наружу, не дав ей заговорить.

– Глупости, – произнесла она наконец, продолжая смеяться. – Это не «Головокружение». Это «Иностранный корреспондент»… Упасть с колокольни должен был Джоэл Маккри… Он был репортером!

– Успокойтесь, Кей…

Она отстранилась. Смех ее сделался тяжелым, саркастическим, резким.

– Фред, на самом деле… упал Эдмунд Гвенн… упал убийца…[105] Ты не понимаешь?

Медики закрывали задние двери «скорой». Кей указала на блестящий, плотно закрытый, бугристый, черный пластиковый мешок. Она смеялась все громче, пока из ее глаз не брызнули слезы.

– В том мешке не Ким Новак! – выкрикнула она. – Это… это… Эдмунд… нет… Господи!.. Я не знаю… не знаю… кто это… я ничего не знаю…

Кей зарыдала в голос и, чувствуя, что теряет сознание, прижалась к груди Сантомассимо. Он обнял ее как ребенка и спокойно принялся вытирать ей слезы.

– Мне, наверное, не следовало привозить ее сюда, сказал он капитану Эмери.

– Нет, Фред, она нужна нам, но сейчас увези ее и постарайся успокоить. На сегодня ей достаточно зрелищ.

Сантомассимо посмотрел по сторонам. Ни баров, ни кафе поблизости не было. И присесть было негде – разве что на скамейке возле автобусной остановки. Но она была занята подростками, которые шумели и выкрикивали оскорбления в адрес полиции. Сантомассимо молча повел Кей к своему голубому «датсуну».

Они сели в машину, и Сантомассимо достал пакет с салфетками. Она с благодарностью взяла одну. Он ободряюще улыбнулся. Кей была очень бледной и вся дрожала. Сантомассимо извлек из бардачка бутылку отменного бренди.

– Эликсир тети Розы, помните? – улыбнулся он. – Советую, он стоящий.

– Я думала, полицейские не…

– Нет, конечно. А вы глотните. Поможет.

Кей взяла бутылку и начала пить из горлышка, словно лекарство. Впервые Сантомассимо видел женщину, которая могла столько выпить и не утратить элегантности. Она вернула ему бутылку и, еще немного дрожа, поплотнее закуталась в свой плащ. Затем посмотрела на Сантомассимо.

– Вы сделаете из меня пьяницу, – сказала она.

– Отхлебните еще. Вы очень бледная.

Кей вновь взяла в руки бутылку и сделала глоток. Глаза у нее заблестели, ее светлая голова вновь заработала, истерика медленно, но верно проходила.

– А попкорн вы нашли? – внезапно спросила она.

– Да, на узкой площадке у колокола.

– Значит, это все-таки автограф.

– Похоже. И еще. Там же мы нашли запечатанный конверт с пятьюстами долларами. И еще пятьсот – в бумажнике жертвы.

– Понятно, деньги убийцу не интересуют. Его интересует только…

– Убийство.

Они замолчали. Полицейские машины разъехались, остались только патрульные и потрясенные случившимся священники. Их донимали инквизиторскими вопросами репортеры, но они наотрез отказывались что-либо сообщить.

К машине Сантомассимо подошел капитан Эмери. Он поинтересовался, как чувствует себя Кей. Она ответила, что ей уже лучше. Затем Эмери спросил, может ли она приехать завтра до начала занятий в уголовный суд. Кей молчала, раздумывая, затем кивнула. Эмери поблагодарил ее, сказал, что утром пришлет за ней машину, и распрощался, пожелав спокойной ночи.

Сантомассимо включил зажигание. Взглянул на Кей, затем на пустынную дорогу, огражденную с обеих сторон старыми дубами. Была глубокая ночь; даже птицы молчали в этот поздний час.

– Думаю, лучше отвезти вас домой.

Машина тронулась с места, но тут же остановилась. Сантомассимо нажал на тормоза, ожидая ответа Кей. Ему показалось, что ей стало как-то неловко.

– Везите куда угодно, Великий Святой, только подальше от этого места, – сказала она.

Ее лицо в таинственном свете уличных фонарей было белым, как у мраморной статуи возле церкви. Губы чуть припухли и сделались пунцовыми – было видно, что не так давно она плакала. Свою жену Сантомассимо никогда не видел плачущей. Случалось, что у нее выступали на глазах слезы, но ее сердце никогда не размягчалось настолько, чтобы она заплакала.

– Я не хочу сегодня оставаться одна, – сказала Кей.

Голос ее прозвучал требовательно и вместе с тем выдал ее хрупкость и беззащитность. Сантомассимо знал, что она имела в виду только то, что сказала, и ничего больше, но тоже ощутил неловкость.

– И где именно вы не хотели бы оставаться одна?

– Где угодно, лишь бы там было тихо и спокойно.

Сантомассимо чуть заметно кивнул, слегка пожал ее руку и поехал в сторону Пасифик-Коуст. Туман и ночной мрак действовали ободряюще. Шоссе было почти пустынным. Кей несколько раз закрывала глаза, словно погружаясь в сон, но ни разу не попросила отвезти ее домой.

– Мы можем где-нибудь перекусить, – предложил Сантомассимо.

Кей улыбнулась:

– Я – за. Можно вон в том ресторанчике.

Мигающая неоновая вывеска гласила: Рыбный грот малыша Энтони. На лице Сантомассимо отразились неудовольствие и горечь, он через силу выговорил:

– Я бы предпочел другой.

Кей почувствовала, что что-то произошло, и вопросительно посмотрела на него:

– Плохая кухня?

– Скажем так, игнорирую его по личным причинам.

Кей бросила взгляд на ресторан, мимо которого они как раз проезжали. Дорогие машины в ожидании владельцев вызывающе поблескивали на стоянке. Она отвернулась, глядя вперед на бегущую навстречу дорогу.

– Ваша жена?

Сантомассимо кивнул.

Легкая улыбка чуть тронула губы Кей.

– Это был ваш ресторан? Извините. Жаль, когда люди разводятся. И жаль, что это случилось с вами.

За последние три года Сантомассимо ни с кем не говорил о Маргарет, даже с Бронте. И сейчас он занервничал. Он думал, все умерло, осталось в прошлом. Возникло тягостное молчание. Кей, рассмеявшись, спасла положение:

– Забавно, из трех тысяч ресторанов Лос-Анджелеса я выбрала именно тот, который напоминает вам о жене.

Вот так совпадение.

– Не важно.

– Если мы поговорим об этом, вам станет легче?

– А о чем говорить? Я прожил с ней пять лет и вдруг обнаружил, что совершенно не знаю эту женщину… Нет, конечно, я знал, что она высокая, красивая, талантливая. Она танцовщица. Экспериментальные танцы. Джаз. Я никогда в этом не разбирался. Она до сих пор где-то в Лос-Анджелесе. Время от времени ее имя мелькает на страницах «Лос-Анджелес таймс». У нее своя танцевальная группа.

Кей расслабилась, откинувшись на мягкую кожаную спинку сиденья. Он посмотрел на нее, но ничего не смог прочитать по ее лицу, такому же загадочному, как у Маргарет, но более мягкому и выразительному.

Сантомассимо включил музыку. Кей улыбнулась.

– «Юритмикс»,[106] – сказала она. – Замечательно.

– Я не большой поклонник современной музыки. А это я случайно поймал на «Кей-Джой». Хороший звук.

– У меня есть их альбомы.

Сантомассимо сделал музыку погромче. Лился голос Энни Леннокс – сильный, властный, необыкновенно заразительный.

– Вы хотите знать обо мне? – спросила Кей.

Сантомассимо кивнул.

– У меня все до банальности просто. Я почти вышла замуж. А потом что-то случилось. Не знаю что. Думаю, моя карьера здесь ни при чем. Каким-то образом моя жизнь приняла иное направление. Наверное, я немного изменилась, а ему… это не понравилось.

– Вы видитесь с ним?

– Довольно часто. Он преподает литературу в Огайо. Мы встречаемся на конференциях. Он изменился. С головой ушел в науку. И жизнь проходит стороной. – Кей надолго замолчала. – Люди науки, – сказала она наконец, – иногда странным образом не хотят взрослеть.

Сантомассимо улыбнулся. Они ехали к пляжу, где вокруг нескольких костров танцевали подростки под пульсирующий ритм портативных магнитол. Вероятно, через несколько минут кто-нибудь из владельцев ближайших домов вызовет ночную смену из полиции и их разгонят. Длинный спуск вел на север, к пересечению с бульваром Сансет, далее к Зума-Бич и к центру калифорнийского побережья.

– Голодны? – спросил Сантомассимо.

– Просто умираю.

– Я живу тут рядом. Вон в том доме на возвышении.

– Надеюсь, я могу доверять вам, лейтенант.

Сантомассимо польщенно засмеялся и повернул направо. И все же, выйдя из машины, она остановилась. Возможно, в гараже было темно, или влажный бетонный пол лишил уверенности ее шаг, а может быть, к ней вернулся недавно пережитый страх. Казалось, Кей нуждается в Сантомассимо, но, когда он приблизился к ней, она отстранилась, стала далекой.

Они молча ехали в лифте. Сантомассимо внезапно смутился и почти пожалел, что пригласил ее к себе. Он не знал, какие слова должен сказать, чтобы возникшее между ними напряжение исчезло. Идя к своей двери, он чувствовал, что в этот вечер все осложнилось и запуталось и они, как рыбки, попали в сети.


Под акварелью Джона Марина горела подсветка. Он забыл ее выключить. Грустное настроение акварели бесцеремонно вторгалось в человеческую жизнь. Сантомассимо помог Кей снять плащ, но она его словно не замечала. Все ее внимание было сосредоточено на роскошном диване в стиле арт деко.

– Бог мой… какая мебель! – сказала она. – Антиквариат?

Щелкнув замком, Сантомассимо закрыл дверь. Нажал на клавишу выключателя, и в глубине гостиной мягко засветились два торшера. Он почувствовал, как Кей от восхищения затаила дыхание. Сантомассимо улыбнулся, взял ее за локоть и начал импровизированную экскурсию по гостиной.

– Вся мебель антикварная, – сказал он. – Стул красного дерева, работы Пола Трайба, тысяча девятьсот двенадцатый год. Он достоин занять место в музее. Единственный в своем роде.

Сантомассимо подвел Кей к столу, окруженному высокими стульями, испытывая удовольствие оттого, что держит ее за руку. В таком роскошном интерьере приятнее было находиться вместе с кем-то, нежели одному.

– Эти четыре стула эбенового дерева сделаны Андре Грулем в тысяча девятьсот двадцать пятом году. А стол изготовлен на фабрике Эмиля Жака Рульмана.[107] Эти два кресла – тоже его работа.

Кей скользнула взглядом по изящно изогнутой, блестящей ножке одного из торшеров:

– А это?

– Жан Пюифорка.[108]

Она подошла к софе, инкрустированной слоновой костью:

– На нее можно садиться или только смотреть?

Он засмеялся и опустился в кресло рядом с софой.

– Редкой мебелью нужно пользоваться, – сказал он. – Тогда она и становится антиквариатом.

Кей подошла к креслу и провела пальцем по длинному подлокотнику, коснувшись при этом его руки. Он поймал ее пальцы и сжал их. Она игриво отдернула руку, повернулась и окинула взглядом гостиную, задержавшись на великолепных бра, украшавших противоположную стену.

– И все это куплено на зарплату полицейского? – хитро спросила Кей.

– Нет, конечно, – рассмеялся Сантомассимо, – это богатство досталось мне от родителей. Они обожали арт деко и всю жизнь его собирали. Особенно коллекция пополнилась в двадцатые – тридцатые годы, в то время цены были вполне приемлемыми. Когда родителей не стало, моей сестре достались деньги, а мне – мебель.

Он подошел к шкафу орехового дерева, инкрустированному бирюзовыми павлинами, и достал хрустальную бутылку с тем самым бренди, который Кей пила в машине и который, как ему показалось, ей понравился.

– Наверное, они были замечательными людьми, – сказала Кей, принимая из его рук бокал.

Сантомассимо плеснул себе немного бренди, и они чокнулись. Бренди и впрямь был хорош. В нем растворился аромат осени какой-то далекой неведомой страны.

– Да, замечательными. В их сердцах было столько любви и доброты! И они обладали тонким вкусом. А как они готовили! Ну конечно, итальянские блюда. А вот оперу они терпеть не могли.

– Не любили оперу?

– Особенно «Pagliacci».[109]

Неожиданно он скорчил гримасу, изображая плачущего клоуна:

– И особенно «Vesti La Giubba».[110]

Кей расхохоталась. Он взял ее за руку.

– Есть еще одна достопримечательность, – сказал он.

– У вас, наверное, страховка на миллион долларов.

– Почти. Пойдемте.

– Куда?

– В спальню.

Сантомассимо провел ее в спальню. Еще в темноте Кей почувствовала атмосферу стиля арт деко, а когда он зажег свет, она лишилась дара речи. Платяной шкаф, изящно украшенный перламутром, упирался в потолок. У книжной полки эбенового дерева стояли высокие светильники в макинтошевском стиле.[111] Но более всего впечатляла кровать, подходившая скорее для спальни рыцарского замка, владелец которого обладал весьма утонченным вкусом. В длину она превышала восемь футов, в изголовье возвышалась массивная, гладкая спинка, покрытая лаком, а спинка в изножье была украшена в японском стиле – изображениями золотых рыбок и цветущих водяных лилий.

Кей провела пальцем по лакированной живописной мозаике. Неизвестный художник изобразил подводный мир сказочного великолепия, созерцание которого сближало эстетическое удовольствие с эротическим наслаждением.

Сантомассимо приблизился к ней. Кей обернулась и как-то жалобно посмотрела на него. Он не был уверен, что понял ее взгляд, но спросил наугад:

– Вам когда-нибудь доводилось спать на кровати работы Жана Дюнара[112] стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов?

– Нет. А что, это лучше, чем на шестисотдолларовом матрасе «Бьютирест» от «Симмонс»?[113]

– Намного лучше. Более впечатляюще.

Он поцеловал ее – нежно, едва коснувшись губами. Кей присела на край кровати. Она уже полностью успокоилась. Улыбаясь и внимательно глядя ему в глаза, она легко провела пальцами по его лицу, как до этого по мебели арт деко. Чуть нахмурилась, легкая грусть тронула ее черты. А может быть, ему это только показалось?

– А скажи мне, Великий Святой…

– Все, что угодно.

– Такая звучная фамилия и вдруг – Фред?

Он рассмеялся и поцеловал кончики ее пальцев.

– Ну, по правде говоря, у меня есть другое, подлинное имя. Но я его сменил еще в школе. Ребята смеялись над ним.

– Не говори. Я попробую угадать. Доминик? Кармин?

– Еще хуже.

– Анджело?

Он покачал головой.

– Тогда сдаюсь.

– Амадео.

Кей изумилась:

– Амадео? Ама Део. Ама Деус. «Люблю Господа». – Она недоверчиво посмотрела на него. – «Люблю Господа, Великий Святой»! Боже мой, я что, должна пасть перед тобой ниц?

– Кей, ты вольна делать все, что хочешь.

Он обнял ее. Она не сопротивлялась, когда он начал расстегивать ее блузку. Ее тело дышало ароматами цветущего луга.

– Все, что хочу? – прошептала Кей.

– Все.

Она рассмеялась и поцеловала Сантомассимо в губы. Они легли на кровать. Он прижал Кей к себе, ощутив биение ее сердца; гулкие звуки проникали в его грудь, наполняли необыкновенной силой и восторгом. Она расстегнула застежку лифчика. Они снова поцеловались, почувствовав невиданную свободу, их губы и тела устремились навстречу друг другу, переплелись и заговорили на своем языке – жарком, безмолвном.

– Кей…

– Да… пожалуйста… пожалуйста… Амадео… Великий Святой…

Ее тело, восхитительно теплое, сводило с ума. Сантомассимо погружался в знакомое, но по-прежнему полное тайны забытье. Он не подозревал, что в одной женщине могут быть заключены все краски природы… и столько любви. И все же он нашел в себе силы отстраниться, перевернулся на спину и сел.

Она продолжала сжимать его руку. Казалось, они плыли по бескрайнему океану, лежа бок о бок, но что-то было не так.

На верхней губе Кей выступили крохотные капельки пота, она смотрела на Сантомассимо глубоким, полным ожидания взглядом. Он начал говорить, но она прижала палец к его губам.

– Не надо ничего говорить, – прошептала она.

– Кей, – сказал он, целуя ее пальцы.

– Все хорошо, Великий Святой. Сделаем это медленно, как плывут лодки по рекам Китая. Так будет лучше.

Сантомассимо улыбнулся и сел на край кровати спиной к ней.

Кей прижалась к нему сзади, и он вновь ощутил пьянящую теплоту ее тела. Она была нужна ему. Но сейчас что-то мешало, что-то было не так.

– Ты спал здесь с ней? – спросила Кей. – С Маргарет?

Сантомассимо кивнул:

– Я не думал, что это будет иметь какое-то значение, Кей.

– Она еще живет в глубине твоего сердца.

– Нет. Не она. Понимаешь… даже не знаю, как объяснить… возвращаются воспоминания о прошлом, и в этом так много печали. В этой постели мы мечтали о счастливой жизни… Но думаю, что с самых первых дней мы лгали друг другу.

Он теребил халат от Пьера Кардена, темно-синий с белыми полосами, и вид у него был потерянный.

– Прости, Кей. Я чувствую себя дураком.

– А я чувствую себя сексуальным маньяком, – сказала она. – Я не знаю, что ты теперь обо мне будешь думать.

– Кей, я думаю, что ты – самое прекрасное, самое чудесное, что есть в моей жизни…

– Фред, давай не будем об этом говорить. Ты обещал мне ранний завтрак. Разве не за этим мы сюда приехали?

Она укрылась покрывалом и стала похожа на японку – если, конечно, бывают японки с зелеными глазами. Цветочный узор покрывала на фоне полированной поверхности превратил Кей в произведение искусства. Сантомассимо чувствовал, что увлечен ею больше, чем ожидал, и сегодняшняя ночь не конец, а только начало. И он знал, что осложнения в отношениях мужчины и женщины возникают быстро. Но ему все равно нравилось смотреть на нее. Ему нравился ее ум. Она была нужна ему.

Кей принялась надевать блузку.

– Хочешь, чтобы я отвез тебя домой? – спросил Сантомассимо.

– Мне вежливо предлагают убраться восвояси?

– Напротив, я хочу, чтобы ты осталась.

– Тогда позволь мне пройти на кухню. Я приготовлю потрясающий завтрак.

Сантомассимо улыбнулся и поцеловал ее в губы. Он чувствовал себя виноватым. Он думал, что все, связанное с Маргарет, в нем уже умерло, но оказалось, что это он умер на целых три одиноких года.

Кей последовала на кухню и, ловко управляясь с медными сковородками и лопаточками, приготовила потрясающе пышный омлет из яиц, специй, ржаного хлеба и грибов.

Я научилась делать его в Лондоне, когда работала над диссертацией, – сказала она. – Называется «омлет гурманов».

Сантомассимо поставил на стол две тарелки и отошел к окну. Ему все еще было неловко.

– Из этого окна рассвет выглядит особенно красивым, – сказал он. – Отсюда не видно, как солнце всплывает над горизонтом, но оно неожиданно возникает над каньоном как раз в тот момент, когда просыпаются и начинают петь птицы.

– Хорошо, давай будем здесь встречать рассвет.

Сантомассимо вышел на балкон и сдвинул вместе два шезлонга, принес одеяла и застелил их. Они с Кей устроились и приступили к трапезе. А потом они лежали и ждали пробуждения птиц. Несколько раз Сантомассимо просыпался, но боялся шевелиться, чтобы не разбудить Кей. Его рука лежала на ее груди, под лифчиком, и он чувствовал покой – впервые за последние годы. Неловкость, которую он ощущал ночью, исчезла.

Окончательно его разбудил начавшийся прилив. Кей крепко спала, спрятав руки у него на груди, под рубашкой.

Она проснулась значительно позже. Резко дернулась, с тяжелым вздохом подняла голову и села. Она вся дрожала, и Сантомассимо понял, что ею вновь овладел страх. Он тоже поднялся.

– Успокойся… – тихо уговаривал он ее.

От волнения она покрылась гусиной кожей, но всякий раз отстранялась, как только он пытался к ней прикоснуться.

– Этот мертвый парень стоит у меня перед глазами, – прошептала Кей. – Он был совсем юным. Он не выходит у меня из головы.

Сантомассимо прижал ее к себе; тепло его тела и тихий голос немного успокоили ее.

– Я знаю, – сказал он. – Убийство – это всегда отвратительно.

Она вновь отодвинулась:

– Да, но разве мы не прикладываем массу усилий, чтобы превратить убийство в удовольствие?

– Не понимаю.

Она сидела на краю шезлонга. Сантомассимо смотрел на ее лицо, и ему казалось, что никогда прежде он не видел такого прекрасного лица, на котором отражалось бы столько муки.

– Мы играем с насилием и убийством, – сказала она. – Такие люди, как я. Как Хичкок. И те, кто восхищается его фильмами. Мы показываем их широкой аудитории, исследуем, восхваляем и даже… почитаем за великие произведения искусства… – Глаза Кей расширились и заблестели. – Мы… любим их.

Сантомассимо откинулся в шезлонге. Кей была похожа на ангела, созданного из гипса фантазией Жана Дюнара.

– Это всего-навсего вымысел, – возразил он.

– Но не для этого убийцы, – резко парировала Кей. – Для него это реальность. И мы – режиссеры, продюсеры, актеры, критики, преподаватели – ответственны за такое восприятие. Восхваляя подобные фильмы, мы претворяем вымысел в жизнь.

– Люди склонны винить в насилии самих себя и общество. Но эти убийства, Кей, совершает сумасшедший одиночка. Психопат, живущий внутри собственного безумного фильма.

– Я не согласна с этим, Фред. Насилие волнует нас. Возбуждает и ужасает одновременно. Получает «Оскары». Нас всех можно обвинить в подстрекательстве… в искусственном разжигании этого извращенного инстинкта… Неужели ты не понимаешь? Мы сами сотворили этого монстра.

– Ты не можешь винить всех и каждого в убийствах, которые совершает один психопат.

– Один? Да их вокруг сотни. Тысячи. Только в одном этом чертовом городе. Их терзают комплексы, одолевает депрессия, они кипят злобой. Эти хрупкие, впечатлительные натуры балансируют на грани безумия… и неизменно соскальзывают за эту грань, туда, где нет морали, человеческого сострадания, любви…

– Кей…

Она прижалась к его груди.

– Боже мой, Фред, как я могла соприкоснуться с безумным миром Хичкока? Я была обычной, немного честолюбивой студенткой, специализировалась на творчестве Чосера[114] и однажды, в одну дождливую субботу, решив спрятаться от непогоды, забежала в кинотеатр и попала на ретроспективный показ фильма «Тридцать девять ступеней».[115] Я не была страстной любительницей кино, но этот фильм заворожил меня своей образностью, лаконичностью языка и глубиной символов. Он заставил мой пульс участиться, а мои мысли – воспарить ввысь. Фильм был хитрой уловкой, а я стала объектом изощренной манипуляции, но это было для меня новым искусством, и я полюбила его. Я отдалась ему целиком, не раздумывая.

Говоря все это, Кей цеплялась за него, словно тонула в открытом море. Сантомассимо крепко прижал ее к себе и принялся гладить по голове. Постепенно она успокоилась и уснула, держась за его руку; вскоре он забылся рядом с ней. Разбуженные восходом солнца птицы пели и летали у них над головами.


предыдущая глава | Похоронный марш марионеток | cледующая глава