home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Поздним утром на шоссе Санта-Моника в направлении центра, как обычно, образовалась глухая пробка. «Датсун» Сантомассимо медленно объезжал перевернувшийся грузовик, который засыпал песком и цементом две полосы дороги.

У Колизея тоже была авария. Сантомассимо пришлось съехать на обочину, свернуть в ближайший переулок и долго колесить по городу, пробираясь к центру.

Район вокруг Колизея был поделен между иммигрантами из Испании, Вьетнама, Кореи и Таиланда и различными корпорациями. Здесь еще существовали лавчонки и маленькие рестораны с национальной кухней, негритянская церковь Пятидесятницы[66] и миссия Армии спасения,[67] но наряду с ними в этом районе располагались магазин, торгующий изысканными сортами сыра, и несколько заведений для представителей японских деловых кругов.

На стоянках красные флажки привлекали внимание к предназначенным на продажу машинам, как новым, так и подержанным. На улицах было полно рекламных щитов, телефонных будок и всего несколько старых, пыльных деревьев, посаженных еще до войны. В последнее время здесь, впрочем, произошли некоторые изменения: появились дома из розового камня с высаженными у фасадов молодыми деревцами и магазины дорогой одежды.

Именно здесь, в районе Альварадо, находилась церковь, в которой евангелист Джим Джонс вербовал в свою секту верующих, откуда затем увез их в Гайану, где и был совершен акт массового самоубийства.[68] Здесь же располагался еврейский центр, в котором экспонировались иудейские реликвии и свидетельства Холокоста. Неподалеку красовалась испанская барочная церковь, пышно-орнаментальная, как свадебный торт, – величавый представитель римского католицизма в этом коммерческом, многоконфессиональном районе.

Здесь же обосновался и университет Южной Калифорнии, богатое учебное заведение с прочными связями на Ближнем Востоке, в Голливуде, в профессиональных футбольных клубах и военных структурах. Сантомассимо давно не был в этом районе Лос-Анджелеса. Теперь здесь выросли отели класса «люкс» для бизнесменов, приезжавших в город по делам, а кампус стал средоточием зданий из розового кирпича, похожих на каменный цветок, который застыл в ожидании пчелы.

Сантомассимо заплатил за парковку. Он чувствовал себя насекомым, попавшим в сачок, рыбой на крючке у капитана Эмери. Оставалось всего девять часов для того, чтобы найти и представить убедительные доказательства связи между убийствами на пляже и в «Виндзор-Ридженси». А чем он был занят все утро? Возможно, тратил попусту драгоценное время.

Он шел по дорожкам между университетскими корпусами. На лужайке стояли и разговаривали высокие, спортивного вида юноши с граблями в руках, явно не спешившие убирать опавшие листья. «Спортсмены на стипендии», – заключил Сантомассимо. До полицейской академии он учился в городском колледже Лос-Анджелеса и сам был защитником в футбольной команде. Одного взгляда на этих атлетов было достаточно, чтобы понять: университет выпускает спортсменов мирового уровня.

По лужайкам, аллеям и дороге, ведущей к главному корпусу, разгуливали студенты. Вероятно, была большая перемена. Студенты выглядели совсем юными, чуть ли не подростками. Все – хорошо одетые и коротко стриженные, включая девушек. Девушки – преимущественно голубоглазые жизнерадостные блондинки. Территория университета походила на какой-то академический Диснейленд, где никогда не слышали ни о наркотиках, ни о войне во Вьетнаме, ни об общественных волнениях.

Сантомассимо прошел мимо статуи Томми-троянца,[69] вымазанной белой краской летучим отрядом Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Сейчас персонал, ответственный за содержание территории кампуса, тщательно соскребал эту краску со статуи. Повсюду развевались флаги, провозглашавшие победу над «Медведями».[70]

Сантомассимо направлялся к корпусу, где находился факультет кино. Прежде это отделение занимало несколько желтых одноэтажных строений, образовывающих маленький дворик, в котором росло чахлое банановое дерево и стояла единственная скамейка для отдыха студентов во время ланча. Сейчас факультету был отведен просторный комплекс темно-серых зданий, где размещались просмотровые залы, съемочные павильоны и новая лаборатория. Киностудия университета была шестой по числу выпускаемых в стране фильмов.

Когда Сантомассимо вошел в главный корпус, его встретил мужчина в сером костюме.

– Чем могу помочь? – приветливо спросил он.

– Мне нужен профессор Куинн, – ответил Сантомассимо. – Я звонил, и мне сказали…

– Сейчас идут занятия. Представьтесь, пожалуйста.

– Да у меня разговор на пару минут…

– И тем не менее.

Мужчина улыбнулся еще любезнее, карандаш в его руке завис над журналом учета. Этот человек был мелкой сошкой, а такие люди используют любую возможность продемонстрировать свою мнимую значительность. В его власти было пропустить посетителя либо не пропустить.

– Фред Сантомассимо.

Мужчина засмеялся:

– Я это не то что записать – выговорить не смогу.

Сантомассимо достал полицейское удостоверение. Мужчина начал по буквам копировать его фамилию и только на середине вдруг понял, что перед ним стоит лейтенант полиции. Улыбка на его лице застыла, он отложил карандаш в сторону.

– Третий этаж. Аудитория триста восемьдесят четыре. Войдите через заднюю дверь – помните, что идет лекция.

Сантомассимо поднялся на лифте на третий этаж. Очевидно, здесь размещались только лекционные аудитории – он не увидел ни библиотеки, ни кинооборудования. Мимо него прошли несколько студентов и преподаватель, которые приветственно кивнули, приняв лейтенанта – вероятно, из-за его темного пиджака – за нового педагога или администратора, а может быть, и декана.

Аудитория 384 находилась за серой металлической дверью. Сантомассимо огляделся, но никакой другой двери не увидел. Единственным опознавательным знаком была карточка с надписью «Профессор Куинн», вставленная в прозрачный кармашек на двери. Чуть ниже тем же шрифтом было написано: Хичкок 500. Сантомассимо осторожно открыл дверь.

Он попал в середину рядов, расположенных амфитеатром. В аудитории было темно. Присутствовало примерно двести студентов – симпатичные, но не так хорошо одетые, как те, которых Сантомассимо видел на кампусе. Царила атмосфера усталости и вместе с тем какого-то лихорадочного напряжения. Похоже, учиться на этом факультете было непросто. Сантомассимо, пригнувшись, проскользнул между рядами и сел на свободное место.

Профессор Куинн оказалась женщиной. Очень привлекательной, с микрофоном, прикрепленным к лацкану серого жакета. Насколько Сантомассимо мог разглядеть в полутьме, на вид ей было около тридцати. Она говорила свободно, но немного отстраненно, как будто развивая бегло набросанные тезисы. Студенты строчили ручками с подсветкой, и казалось, что в темноте порхает множество светлячков.

На экране отображался крупный план неприятного, карикатурного лица с безумными глазами, лица клоуна, которое было разрисовано жирным черным гримом.

– Чтобы по-настоящему понять Хичкока,[71] – говорила профессор Куинн, слегка облокотившись о кафедру, – необходимо абстрагироваться от сюжетных перипетий, от приемов психологической характеристики персонажей и механизмов нагнетания напряжения, в создании которых он, несомненно, был величайшим мастером. Необходимо научиться видеть в его фильмах то, что на первый взгляд может показаться весьма неожиданным, – его восхитительный, острый и озорной ум.

Сантомассимо внимательно слушал, теребя пальцами губы.

– Я имею в виду ту игру со зрителем, – продолжала Куинн, – которая делает его картины уникальными. Он был шутником, в совершенстве владевшим кинематографическими приемами. Он дурачил зрителей. Он пугал их. Он наслаждался тем, что может манипулировать ими. А зрители его фильмов, увлеченно погружаясь в происходящее на экране, испытывают вместе с тем и чувство странного дискомфорта, не подозревая, что источник хичкоковских шуток глубоко запрятан в их собственном подсознании.

Она подошла к экрану и для большей убедительности постучала по нему указкой. Она говорила, не глядя в свои заметки, но так же легко и ясно, как прежде.

– Вспомните длинный план в фильме «Молодой и невиновный»,[72] который вы изучали в лаборатории. Камера безостановочно панорамирует по танцплощадке, постепенно приближаясь к убийце. И есть только один ключ для его опознания. Только один. Нервный тик, подергивание век на его глазах. Помните, как искусно воплотил эту идею Хичкок?

Некоторые студенты выглядели озадаченными, даже растерянными, другие поняли, что она имела в виду. Со времен учебы в колледже Сантомассимо терпеть не мог лекции, но эта его увлекла.

– Вспомните, – продолжала профессор Куинн, мысленно воспроизводя сцену из фильма и, казалось, забыв о сидевших напротив студентах, – как камера минует танцующих и в конце концов останавливается на оркестре. Все музыканты загримированы под негров. Видите хитрость Хичкока? Его тонкую игру? Убийца на виду, но в то же время скрыт. Теперь камера движется к верхнему ряду оркестра и останавливается на глазах ударника.[73]

Она указала на клоуноподобное лицо, отображавшееся на экране:

– Предельно крупный план. Гипнотическая сила крупного плана. Наше внимание сосредоточивается на глазах, и вдруг – дерг…

Студенты засмеялись, Сантомассимо тоже улыбнулся.

– Когда я смотрела фильм в первый раз, – продолжала профессор Куинн, – некоторые зрители, помнится, в этом месте вскрикнули. И не потому, что испугались. Их поразил тот дьявольский ум, что горел в этих подергивающихся глазах.

Сантомассимо посмотрел на часы. Он пришел вовремя: лекция подходила к концу. Ему необходимо было перехватить профессора Куинн прежде, чем она покинет аудиторию.

– У нас еще есть пять минут, и я хочу показать вам отрывок из «Головокружения»[74] – шедевра, снятого Хичкоком в Америке. Вы будете разбирать его подробно, сцена за сценой, в лаборатории, а сейчас я хочу только, чтобы вы оценили техническое мастерство Хичкока, его внимание к визуальным деталям, которые стали теперь неотъемлемой частью языка кино.

В застекленной аппаратной позади Сантомассимо молодой человек в пиджаке, который был великоват для него, вставил катушку с фильмом в проектор.

На экране появилось новое изображение.

Сантомассимо украдкой взглянул на записи, которые делал студент, сидевший рядом с ним.

ОБЩИЙ ПЛАН: МУЖЧИНА НА КОЛОКОЛЬНЕ

Мужчина в сером костюме смотрит вниз

ЕГО ВОСПРИЯТИЕ

Головокружительная череда уходящих вниз лестничных пролетов

МУЖЧИНА

Мужчина хватается за перила, спотыкается, ему плохо

ЕГО ВОСПРИЯТИЕ

Камера отъезжает назад, в то время как объектив с переменным фокусным расстоянием создает эффект приближения. Лестница становится плоской вследствие изменения перспективы, искажается головокружительно и неумолимо

Из краткой записи студента Сантомассимо мало что понял. Но он почувствовал, что ему передалось состояние мужчины на экране, смотревшего в глубокий колодец лестницы, которая не менялась в размерах и вместе с тем удалялась и одновременно приближалась совершенно неправдоподобным образом. Это было неестественно, ошеломительно, это сбивало с толку.

– Изменение фокусного расстояния, осуществляемое при помощи трансфокатора,[75] – объясняла профессор Куинн, – сочетается с отъездом камеры, что создает эффект противоречивой перспективы. Сегодня это принято называть обратным увеличением. Но до Хичкока никто не применял этот эффект на киноэкране. Все, что видит зритель, – это искажение пространства. Изменение перспективы передает головокружение героя, но вместе с тем глубоко проникает в подсознание аудитории, заставляя ее пережить сходный опыт, испытать то же чувство страха, которое ощущает персонаж.

Кей улыбнулась. Светляки авторучек замерли. Студенты пребывали под сильным впечатлением от увиденного. Сцена из фильма заставила их забыть о реальности.

– Свет, пожалуйста, – сказала профессор Куинн.

В аудитории зажегся свет.

– В лаборатории имеется пять копий, – продолжала она, – так что на экзамене никаких извинений я не приму.

По аудитории пробежал нервный смешок. Между профессором и студентами существовало взаимопонимание. Она сняла микрофон, давая понять, что занятие окончено. Студенты начали подниматься, складывать тетрадки, переговариваться, даже чья-то маленькая собачка встрепенулась и засуетилась, тут же запутавшись в поводке.

Сантомассимо вскочил и устремился по проходу вслед за профессором. В дверях ему преградил путь другой преподаватель, который нес две коробки со слайдами, предназначавшимися для следующей лекции. Сантомассимо толкнул его и просочился в коридор. Однако он увидел только студентов, направлявшихся в другие аудитории, у некоторых в руках были коробки с фильмами, многие имели довольно сонный вид.

– Мисс Куинн! – крикнул Сантомассимо. – Профессор Куинн!

Она с трудом расслышала его, обернулась и увидела, как он стремительно пересекает холл, держа в руке что-то, что вблизи оказалось полицейским удостоверением.

– Простите, мисс Куинн, я лейтенант Сантомассимо из участка Палисейдс, – представился он. – Могу я побеседовать с вами?

У нее были необыкновенно ясные зеленые глаза, но сейчас они смотрели с подозрением.

– О чем?

С лестницы на Сантомассимо накатила волна студентов, вооруженных треногами. Из-за поднятого ими шума он почти ничего не слышал. К тому же он не хотел говорить об убийствах здесь, в коридоре, посреди толпы Учащихся.

– Могу я предложить вам чашечку кофе? – спросил он.

Она посмотрела на часы.

– Нет, я согласна только на ланч.

Захваченный врасплох, Сантомассимо смущенно улыбнулся:

– А где? Здесь есть кафетерий или что-то в этом роде?

– Вы не против китайской кухни?

– Китайской? Конечно, почему бы и нет.

Он проследовал за нею в ее кабинет, забитый сценариями и книгами о кино, заставленный четырьмя металлическими шкафами с глянцевыми киножурналами. На стене висел огромный плакат, изображавший лицо Хичкока, обрамленное тенью его же профиля. Собирая со стола свои вещи, профессор Куинн заметила, с каким пристальным вниманием Сантомассимо разглядывает этот портрет.

– Это он привел вас сюда? – спросила она.

– Я предпочел бы поговорить об этом, когда мы останемся одни.

Она загадочно улыбнулась и повела его к лифту. Они спустились на первый этаж и вышли из корпуса. На улице стало жарко, смог раздражал Сантомассимо горло.

– Должна предупредить вас, – сказала профессор Куинн, пока они шли по дорожке, – если вы пришли навести справки о ком-то из студентов, чтобы затем привлечь его к секретной работе, я буду рада помочь вам, но непременно сообщу студенту, что вы им интересовались.

– Нет, профессор Куинн, дело совсем не в этом.


Китайский ресторанчик «Медленная лодка» изнутри напоминал темную пещеру. Бамбуковые занавеси ограждали небольшой водопад, вода по выложенным горкой камням стекала в пруд с золотыми рыбками, в центре которого стоял миниатюрный каменный храм. Цены были невысокими, однако наплыва студентов не наблюдалось – сидели лишь преподаватели и сотрудники расположенных рядом с университетом корпораций.

Они разместились в отдельной кабине, и Сантомассимо смутился еще больше. У профессора Куинн, по-видимому, была склонность прямо и открыто смотреть в глаза собеседнику.

– Должен попросить вас не разглашать содержание нашего разговора, – осторожно начал Сантомассимо. – Вы можете мне это пообещать?

– Да.

Китаец в золотистом халате, улыбаясь, поставил перед ними два бокала воды со льдом. Сантомассимо подождал, пока он уйдет. Профессор Куинн продолжала смотреть на лейтенанта. Теребя край скатерти, он взглянул прямо в зеленые глаза собеседницы – истинно ирландские глаза. Вы, должно быть, слышали об убийстве на пляже в Палисейдс? – спросил он.

– Билл Хасбрук, – ответила она. – Конечно. Это был настоящий шок.

– Вы знали его?

– Я знала о нем. Он представлял некоторых наших студентов.

– Студентов? Они пользуются услугами такого дорогого агентства, как «Хасбрук и Клентор»?

Она улыбнулась:

– Наш факультет считается весьма престижным, лейтенант Сантомассимо. Взять, например, нашу программу. Она была разработана профессором Блэкером,[76] и за последние пятнадцать лет наши выпускники принесли киноиндустрии более двух миллиардов долларов. Но Блэкера Уже нет, и киноведением здесь теперь занимаюсь я. Лучшие из наших студентов по окончании факультета работают с «Хасбрук и Клентор».

– Как вы думаете, была ли у кого-нибудь веская причина для убийства мистера Хасбрука?

– Не думаю. Он был очень порядочным человеком.

Сантомассимо откинулся на спинку стула, так как к ним вновь подошел официант. Они заказали цыплят с чесноком и свинину «му-шу». Официант, улыбаясь, поклонился, забрал меню и исчез.

– Вы знаете, как погиб Хасбрук? – спросил Сантомассимо.

– Если не ошибаюсь, его убили летающей бомбой.

– Да. Бомбой в игрушечном самолете. Вас это не наводит ни на какие размышления?

– Нет.

Сантомассимо тяжело вздохнул.

– Как известно, его агентство среди прочего занималось рекламой, – заметил он.

– Это мне ни о чем не говорит, лейтенант.

– Совершено еще одно убийство, профессор. Не знаю, упоминались ли в прессе какие-либо подробности. Вторая жертва – молодая женщина, блондинка, убитая вчера в отеле «Виндзор-Ридженси».

Профессор Куинн смотрела на него выжидающе.

– Вы ничего не слышали об этом, не так ли? – спросил Сантомассимо.

Она кротко улыбнулась, словно прося извинения:

– У меня нет времени читать газеты. Я веду два семинара, читаю лекции да еще пишу книгу… Должность весьма ответственная, лейтенант. Если я к сентябрю не представлю издателю рукопись книги…

– Понимаю.

– Да? Здесь – или-или: нет книги – нет и работы. И книга должна быть хорошей. Очень хорошей.

– И о чем же эта книга?

– О жестокости в кино.

– Хичкок?

– Конечно, ему будет посвящено немало страниц. Юмор Хичкока – одна из форм жестокости.

– Да, именно… сочетание жестокости и – полагаю, вы правы, – юмора. Черного юмора. Юмора, который делает убийства в его фильмах нелепыми, опереточными, порой почти пародийными. Вот это и привело меня к вам. Мне нужна ваша помощь, профессор Куинн.

Официант принес свинину. Ловко разложил на тарелке маленькие блинчики, поставил керамические мисочки со сливовым соусом и затем поставил на стол белые тарелки со свининой. Цыплята были поданы в керамических чашах с красивым цветочным орнаментом ручной работы.

Официант ушел, и они приступили к еде. Профессор Куинн ловко управлялась с палочками. Сантомассимо попробовал последовать ее примеру, но в итоге был вынужден взять вилку, предусмотрительно принесенную официантом.

– Девушка из отеля «Виндзор-Ридженси», – продолжил разговор Сантомассимо, – впервые приехала на Западное побережье. На съезд секретарей. Убийство было совершено в номере отеля. В душе.

– Простите, но я не вижу…

– Того, кто снимал этот номер до нее, звали Н. Б. Эйтс.

– Эйтс.

– Н. Б. Эйтс. Норман Бэйтс.

– Дайте поразмыслить. Девушку убивают в номере отеля, в душе. До нее номер снимал некто Н. Б. Эйтс – имя, напомнившее вам о Нормане Бэйтсе, которого сыграл Энтони Перкинс в «Психозе».[77] Что, в свою очередь, заставило вас прийти ко мне.

– Человек, которого убил игрушечный самолет, занимался рекламой. Герой Кэри Гранта в фильме «К северу через северо-запад» тоже работал в этой сфере.[78]

– Простите, лейтенант, но мне это кажется неубедительным.

Сантомассимо улыбнулся направлявшемуся к ним официанту и покачал головой, и тот вернулся на свое место у пруда с золотыми рыбками.

– Но обстоятельства убийства на пляже соответствуют тому, что показано в фильме, – продолжал настаивать Сантомассимо. – Бегун на пляже разорван на части врезавшимся в него игрушечным самолетом, начиненным шестью унциями взрывчатки…

Профессор Куинн молча поглощала цыпленка, глубоко задумавшись над тем, что говорил Сантомассимо.

– Дорогой игрушечный самолет, – продолжал он, – работающий на бензиновом двигателе, управляемый дистанционно, врезается прямо в тело Хасбрука.

Она бросила на него пронзительный взгляд. То, что он знал о насильственной смерти, отличалось от того, что знала она об изображении насильственной смерти на экране. Однако он говорил о случившемся так, как будто этой разницы не существовало.

– Возможно, – согласилась она, – но маловероятно. Кэри Грант бежал по безлюдной степи, а за ним гнался «кукурузник». Он действительно был коммивояжером, но он не был убит. Напротив, самолет врезался в бензовоз и взорвался. И это спасло Гранта.

– Мне кажется, кто-то хочет повторить оригинал, усовершенствовав его. Что-то в этом роде.

– А девушка была секретаршей?

– Да. Она приехала на съезд секретарей.

– Джанет Ли в «Психозе» играла секретаршу. Но ее героиню зарезали, а не убили током. Для этой сцены было отснято семьдесят восемь различных планов.[79]

– Возможно, убийца решил внести изменения в сценарий. Убийство ножом в номере многолюдного отеля сопряжено с риском быть пойманным на месте преступления.

– Возможно, лейтенант. Но я не знаю. Хотя Хичкоку это понравилось бы.

– Что именно?

– Почитание мастера. В форме убийства.

Возникла пауза. Сантомассимо ждал, когда профессор Куинн вновь заговорит, и тем временем рассматривал ее: худощавое лицо, волосы поблескивают в сиянии ламп, подсвечивающих пруд с золотыми рыбками.

– Знаете, – тихо сказала она, – многие превозносят Хичкока как бога. Вы вряд ли представляете, каковы на самом деле люди кино. Не только те, кто его снимает, но и те, кто его изучает. В своей докторской диссертации я сравнивала английскую и американскую версии «Человека, который слишком много знал».[80] Я понимаю, это далеко от круга ваших профессиональных занятий. Но люди, с которыми мне довелось общаться во время работы… тысячи людей, лейтенант, тысячи… они были…

– Загипнотизированы?

– Скажем так, Хичкок не обманул их ожидания.

– Похоже, он и впрямь знаменит.

– Весь мир знает его в лицо. Его фильмы по-прежнему действуют на зрителей, по-прежнему вызывают чувство страха, по-прежнему играют с сознанием публики. Более десяти лет прошло после его смерти, но он до сих пор является самым изучаемым режиссером в истории кино.

– А вы встречались с ним? – спросил Сантомассимо. – Когда работали над диссертацией?

– Нет. Он к тому времени уже умер. Может быть, это и к лучшему. Я, наверное, испытывала бы непреодолимый страх, как на аудиенции у Папы Римского.

Она покраснела и замолчала. Сантомассимо тоже молчал.

– Этот… убийца… – вновь заговорила она. – Если ваши предположения верны, это значит, что он видит в Хичкоке бога… стремится уподобиться ему… и даже превзойти…

– Разыграв сюжеты его фильмов в реальной жизни.

– Это невероятно.

– Вот поэтому мне нужна ваша помощь, профессор. Она растерялась.

– Но чем же я могу вам помочь?

– Вычислить его следующий хит.

Профессор Куинн удивленно посмотрела на Сантомассимо, пытаясь понять, не разыгрывает ли он ее. Затем она засмеялась, но Сантомассимо оставался серьезным.

– Вы, должно быть, шутите, лейтенант, – недоверчиво сказала она. – Альфред Хичкок снял пятьдесят три полнометражных художественных фильма. Двадцать получасовых телефильмов. И в каждом, за исключением «Мистера и миссис Смит»,[81] имеет место убийство или иного рода насилие.

– Я знаю, это большой объем работы, но…

– Вы говорите по меньшей мере о семидесяти пяти актах насилия. Невозможно предсказать время, место и особенности его следующего… хита, анализируя творчество Хичкока.

Сантомассимо разочарованно помолчал, потом взглянул на счет и бросил поверх него кредитку. Официант забрал их и ушел.

– Хорошо, но, по крайней мере, вы могли бы составить список преступлений, изображенных в фильмах мастера – или как вы его называете? – спросил он. – Указать места, способы.

Профессор Куинн посмотрела на него с притворной суровостью:

– Это будет моей платой за ланч?

Сантомассимо улыбнулся, но ничего не ответил.

Затем она спросила уже более спокойно:

– Скажите, лейтенант, почему вы обратились именно ко мне?

– Не к вам одной. Вы были пятой в моем списке. Первым делом я позвонил в Американский институт кино, но их специалист по Хичкоку оказался в отпуске. Затем я обратился в «Парамаунт», потом в «Юниверсал». И оба раза безуспешно… В архивах «Парамаунт» очень мало фильмов Хичкока, зато в «Юниверсал» ему возвели настоящий мавзолей[82]… Одна беда – чтобы туда проникнуть, требуется кое-что посущественнее, чем полицейский значок. Мне предложили испросить разрешения одного высокопоставленного лица, чей деловой график оказался расписан на три недели вперед. Милая девушка из «Юниверсал» посоветовала обратиться в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, а там мне, в свою очередь, сообщили, что в университете Южной Калифорнии работает профессор Куинн, чьи диссертация и семинар посвящены Хичкоку. И вот мы сидим с вами за ланчем.

– Информацию, которая вам нужна, можно легко отыскать в книгах, – с подозрением заметила профессор Куинн. – Вам это не приходило в голову?

– У меня нет времени читать книги.

Она понимающе вздохнула.

– Думаю, я могла бы составить вам краткий список. Вся информация у меня в кабинете. Завтра вас устроит?

– А нельзя ли прямо сейчас?

Раздосадованная его настойчивостью, профессор Куинн взглянула на часы и смягчилась:

– Хорошо. До семинара у меня есть полчаса. Придется поторопиться.


Они вышли из ресторана, пересекли улицу и вновь оказались на территории университета. Сквозь толчею студентов, вооруженных «Аррифлексами»[83] и «Эклерами», Сантомассимо следовал за профессором Куинн в ее кабинет.

Она сняла с полки три папки, положила их на стол, села за маленький белый компьютер и начала быстро печатать. Сантомассимо наблюдал, восхищаясь скоростью ее работы. Из материалов, содержавшихся в папках, она выбирала лишь некоторые сведения, явно воспроизводя по памяти все остальное. На экране появились четыре колонки: Фильм, Способ убийства, Место, Герой.

Сантомассимо перевел взгляд на тесные ряды книг. «Детективная линия: Анализ структуры поздних фильмов Альфреда Хичкока». «Голос мастера: Интервью с Альфредом Хичкоком». «Саспенс и киноязык. Семиотическое исследование фильма "К северу через северо-запад"».[84] Сантомассимо открыл последнюю из них и, бегло пролистав, обнаружил, что она полна узкоспециальных терминов.

– А что такое семиотика? – спросил он.

– Наука о знаках. Всякий язык – это система знаков. У кино есть свой язык, а следовательно, и своя знаковая система.

Сантомассимо прошел мимо рядов рукописей, неопубликованных диссертаций, справочников, режиссерских тетрадей к следующему шкафу. Вся эта литература была посвящена Хичкоку и его кинокарьере. Ему в глаза бросилось название: «Маркс и кино: Жанр триллера».[85] Он снял том с полки и открыл его. Убористо набранный текст, пестрящий словами «диалектика», «идеология», «материализация». Кроме того, встречалось много русских и немецких имен. Сантомассимо закрыл книгу и поставил ее на место.

– Серьезный труд, – пробормотал он.

Он взглянул через окно на улицу. Небо бороздили облака, делавшие жаркий, в дымке смога день пасмурным, словно собирался пойти дождь. Но раскаленному бетону и розовым кирпичам университетского городка дождь не грозил. Сантомассимо наблюдал за студентами, направлявшимися в библиотеку, и внезапно ощутил исходившее едва ли не отовсюду чувство тревоги. Здесь бурлили тайные страсти, сталкивались амбиции, рушились надежды и планы. Академические рощи были не столь безмятежны, как ему показалось вначале.

– Лейтенант, – окликнула его профессор Куинн.

Он обернулся. Принтер печатал страницы с четкими колонками списка убийств. Она подала Сантомассимо листы и участливо сказала:

– Надеюсь, это вам поможет.

– Спасибо, профессор, я тоже на это надеюсь. И я вам очень благодарен.

– Меня зовут Кей.

Она протянула ему визитку, на которой было написано: Кей Куинн. Профессор. Университет Южной Калифорнии. Факультет кино. Ниже значился номер ее рабочего телефона. Сантомассимо спрятал визитку в портмоне.

– Спасибо, Кей. Мои учителя никогда мне так не помогали, – сказал он. – И никогда не были столь милы.

Она рассмеялась:

– Если понадобится помощь, звоните, лейтенант Сантомассимо, обещаю сделать все, что смогу.

Он пожал ей руку. Рука была теплой. Он кивнул на прощанье и, неожиданно смутившись, быстро вышел в коридор, унося воспоминание о ее лучистых зеленых глазах.

Но марш Гуно продолжал звучать в его голове. По пути к выходу он заглянул в кинолабораторию. Огромный зал, освещенный мягким светом, который лился из встроенных в потолок ламп, длинные столы красного дерева, около десятка студентов. Каждый смотрел на свой видеоэкран, нажимая кнопки, делая записи, вглядываясь в картинку, прогоняя пленку то назад, то вперед.

За кафедрой стоял молодой человек, худой и высокий, а за его спиной возвышался стеллаж – сотни аккуратно сложенных копий фильмов. Ассистенты преподавателей прохаживались между столами, помогая студентам. Сантомассимо узнал одного из них – он управлял проектором на лекции Кей.

Юная блондинка, с волосами, собранными на затылке в хвостик, анализировала сцену убийства из «Психоза».

КРУПНЫЙ ПЛАН

Нож вспарывает занавеску в душевой[86] по диагонали снизу вверх

КРУПНЫЙ ПЛАН

Нож вспарывает занавеску в душевой по диагонали сверху вниз

КРУПНЫЙ ПЛАН

Глаза жертвы, в которых застыл ужас

КРУПНЫЙ ПЛАН

Нож на фоне обнаженного живота

КРУПНЫЙ ПЛАН

Вода, льющаяся из душа

КРУПНЫЙ ПЛАН

Глаза жертвы, полные ужаса

КРУПНЫЙ ПЛАН

Вода, уходящая в сливное отверстие ванны, темная от крови

КРУПНЫЙ ПЛАН

Глаза жертвы – остекленевшие, мертвые

Сцена производила неизгладимое впечатление. Сантомассимо поразили сложность монтажа, мастерство соединения множества планов, изображавших насилие, в единую картину ужаса, который испытала жертва в последние мгновения жизни. Блондинка как завороженная смотрела на экран. Да и все остальные студенты тоже были загипнотизированы увиденным.

В таком препарировании сцены убийства Сантомассимо виделось что-то жуткое. Режиссер был очень умен, его шедевр, разобранный на фрагменты, словно разрезанный ножом убийцы, кадр за кадром отпечатывался в беззащитном сознании зрителей.

Покидая здание факультета кино, Сантомассимо размышлял о том, были ли последние мгновения жизни Нэнси Хаммонд наполнены подобным ужасом или ее смерть была мгновенной. Возможно, убийца играл с нею так же, как играл со своей публикой Хичкок?


предыдущая глава | Похоронный марш марионеток | cледующая глава