home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Отель «Виндзор-Ридженси» был жемчужиной в короне новой архитектуры центра Лос-Анджелеса. В его главном холле размещались бар, танцевальный зал, стол регистрации, лестница, ведущая в ресторан, и эскалаторы, доставляющие к мезонину. Коридорные катили тележки с горами чемоданов, слышался легкий гул работавших кондиционеров. Стены холла поднимались на тридцать пять этажей-ярусов, на каждом из которых росли, свешиваясь вниз, папоротники, напоминавшие о висячих садах Вавилона,[40] а на самом верхнем этаже пальмы бились ветвями о стеклянную крышу.

Освещение представляло собой настоящее произведение искусства – в любое время суток холл был залит дневным светом. Здесь, словно в Лас-Вегасе, терялось ощущение времени, но цветовая гамма была более сдержанной и благородной, под стать клиентам, которые приезжали сюда увеличивать свои миллионы, а не спускать их. Всякому, кто попадал в это место, казалось, будто он находится внутри пирамиды, где соединились вечное и бренное.

Нэнси Хаммонд было двадцать три года пять месяцев и два дня на тот момент, когда она подошла к столу регистрации отеля. Короткая стрижка, светлые волосы зачесаны за уши. На Западное побережье она приехала впервые. Строгий жакет темно-бордового цвета и карточка «Пьер Индастриз, Инк.» не могли скрыть охватившего ее волнения. Получив ключи от номера, она приблизилась к обтянутой бархатом доске объявлений и прочитала: 3–5 сентября. Съезд секретарей экспортно-импортных и торговых фирм. Убедившись, что она официально существует или, по крайней мере, ее съезд состоится, Нэнси вместе с коридорным вошла в сверкающий стеклянный лифт и поднялась на двенадцатый этаж, где находился ее номер.

Другой коридорный, работавший в северном крыле отеля, Армандо Луп, позже показал, что рано утром, катя тележку с кофе по широкому, устланному мягкими коврами коридору, услышал жужжание в номере 1207. Ему показалось странным, что рабочие что-то там ремонтируют, поскольку мистер Эйтс ни на какие повреждения ночью не жаловался.

Звук походил на жужжание дрели, или как будто кто-то скреб толстой струной по металлу.

Армандо хотел было заглянуть и посмотреть, но мистер Тауншенд из номера 1201 ждал утренний кофе. Мистер Тауншенд пригласил к завтраку своего нового друга и был бы недоволен задержкой. Он был первым вице-президентом корпорации «Уильямсон», поэтому Армандо не останавливаясь проехал к номеру 1201.

Когда Нэнси Хаммонд вышла из лифта на двенадцатом этаже, она увидела группу людей, прибывших на какое-то другое мероприятие; их встревоженные взгляды впились в пластиковую карточку на лацкане ее жакета. Вслед за коридорным Нэнси протиснулась сквозь толпу к двери номера 1207.

Она не знала, какие в этом отеле принято давать чаевые. Остался ли коридорный доволен предложенной ему суммой, понять было невозможно – он лишь вежливо улыбнулся и сказал:

– Удачи, мисс Хаммонд.

Затем он ушел. Нэнси покружила по комнате. Из окна открывался восхитительный вид. В полупрозрачной влажной дымке огни города расплывались радужными пятнами, будто чья-то невидимая рука писала акварелью.

Казалось немыслимым, что город может простираться столь далеко. Чикаго тоже крупный город, но в нем по вечерам так много темных пятен – озера, парки, железнодорожные станции. Лос-Анджелес полыхал огнями до самого горизонта, освещаясь прожекторами в самых неожиданных местах, словно там проходили торжественные премьеры выдающихся фильмов. В воздухе ощущался привкус неведомого будущего, величественного и блистательного.

Желая поделиться охватившим ее восторгом, Нэнси позвонила матери в Эванстон.[41] Проговорила двадцать три минуты, повесила трубку и вновь заглянула в кожаную папку, в которой лежало расписание завтрашнего дня. Презентация продукции «Ай-Би-Эм», затем демонстрация новинок «Тошибы» и в завершение программы – ужин в ресторане на набережной. Цветовая гамма картин на стене гармонировала с цветом покрывала на кровати. «Шикарно», – подумала Нэнси. Ей здесь очень нравилось.

Она не была любительницей крепких напитков, однако сейчас решила сделать исключение для миниатюрной подарочной бутылочки калифорнийского «Шабли», стоявшей в маленьком холодильнике. Это было вино с газом, Нэнси такое не любила, но в «Виндзор-Ридженси» она чувствовала себя как в сказке, и все казалось ей великолепным.

А потом она увидела блестящий кафель и сверкающее зеркало в ванной комнате – кто-то оставил для нее свет включенным, а дверь приоткрытой и, кроме того, положил на полочку миниатюрное мыло в очаровательной упаковке и шампунь. Запах этого дорогого мыла был чувственным и волнующим. Она разделась, накинула белый махровый халат и, растягивая удовольствие, вновь посмотрела в окно на огни Лос-Анджелеса.

Какой большой город, думала она. Какой загадочный. Излучающий невероятную силу. И такой спокойный. Словно океан. Хочется погрузиться в этот бескрайний океан огней и уплыть в неведомое будущее.

Нэнси задернула шторы. От выпитого вина она чувствовала внутри тепло и негу. Включила телевизор. Ей показалось, что программ здесь не меньше тысячи и только половина из них на английском. Некоторые японские передачи шли с корейскими титрами. Нэнси наткнулась на старый черно-белый индийский фильм, затем на группу бродячих мексиканских музыкантов, одетых в национальные костюмы и распевавших национальные песни на каком-то ранчо. Потом она переключилась на Эм-ти-ви. Танцуя в такт синкопам барабанов в стиле ритм-энд-блюз, она развязала пояс халата и позволила ему упасть на пол у двери ванной.

Она задержала взгляд на своем отражении в зеркале. Зеркало, сверкая в мягком свете настенного бра, льстиво, но точно отразило реальность. Упругая грудь, тонкая талия, округлые бедра – сейчас все это стало частью неведомого будущего, которое накатывало на нее, словно морская волна. Нэнси открыла гель для душа. Приятный аромат жасмина. Она повернула кран и отрегулировала душ. Кто-то оставил воду очень холодной. Она вновь прильнула к зеркалу – посмотреть, нет ли на лице пятен – иногда при возбуждении они выступали. Но нет, все было хорошо. От горячей воды на зеркале стал оседать пар, и отражение ее лица постепенно исчезало.

Нэнси Хаммонд отдернула занавеску и встала под душ. Нагнулась, чтобы открыть слив. И вдруг, прежде чем она почувствовала запах дыма, ее ослепила вспышка. Затем – мрак, пустота. Ее неведомое будущее наступило.


Номер 1207 был забит криминалистами. Все – дверные и оконные ручки, мебель – аккуратно посыпано порошком для снятия отпечатков пальцев. Один из полицейских пылесосил пол, двое других отгоняли любопытных. А в ванной комнате вообще было не протолкнуться – там измеряли, фотографировали, искали следы.

Лейтенант Натан Хирш из центрального участка допрашивал горничную-мексиканку.

– Итак, Карлотта, – вкрадчиво говорил он, – вы утверждаете, что утром не убирали ванную комнату.

– Не было нужно, – оправдывалась Карлотта. – Все было чистым – и раковина, и ванна, и полотенца.

– А разве предыдущую ночь здесь не провел мистер Эйтс из инвестиционной компании?

Карлотта покраснела.

– Но мыло он не трогал. Лента на унитазе была целой.

Сантомассимо и Бронте тихо вошли в номер и встали у двери. Их появление ненадолго выбило Хирша из колеи, но вскоре он овладел собой и повернулся к менеджеру, угрюмому парню в очках, который нервно хрустел пальцами.

– Разве в «Виндзор-Ридженси» не принято убирать номер, после того как клиент его покинул, независимо от того, грязно там или чисто? – спросил его Хирш.

– Да, конечно. Я… Карлотта, мы убираем во всех ванных комнатах, ведь так? Пользовались ими или нет. Comprende?1 Таковы правила отеля.

Темные глаза Карлотты потемнели еще больше.

– Я только рада, что не мыла там, мистер Корнелл. А то я сейчас была бы мертвой. Ни тебе священника, ничего. Бум, и все.

Ни Хиршу, ни менеджеру нечего было противопоставить такой безупречной логике.

В другом углу номера двое детективов в штатском допрашивали коридорного, Армандо Лупа.

Хирш поднялся со стула с бирюзовой обивкой, медленно обошел номер и остановился на пороге ванной комнаты; эксперты почувствовали на себе его пристальный взгляд и прервали работу. Они обернулись, пытаясь угадать настроение шефа, и, как преданные собаки, ожидали приказов.

Хирш вошел в ванную. Он знал, что Сантомассимо и Бронте последовали за ним, но упорно продолжал хранить молчание.

Один из детективов осторожно вынул из сливного отверстия ванны конец электропровода, оба усика которого были оголены. Другой конец провода уходил в отверстие в полу под раковиной. Детектив вытащил провод и с победной улыбкой протянул его Хиршу.

– Гениально придумано, – сказал он. – Убийца сверлит дыру в сливной трубе – мы нашли металлическую стружку на полу, – потом просовывает оголенный конец провода в сливное отверстие и закрывает его пробкой. – Детектив перегнулся через край ванны, нажал на рычаг и закрыл слив, продемонстрировав, как это было. Затем обернулся, улыбаясь тем, кто следил за его действиями. – Другой конец он вставляет в розетку, даже не прячет, оставляет на виду, надеясь, что она не заметит, и она действительно не заметила. Она встает в ванну, видит, что надо открыть слив, наклонятся к рычагу, и съезд для нее заканчивается, не успев начаться.

– О черт, – проворчал Хирш и, помолчав, добавил: – Вначале улетный секс, потом распухшие яйца. Игры сумасшедшего. Только этого мне не хватало.

– Действовали наудачу, так ведь? – спросил Сантомассимо. – Убийца не мог знать, кого поселят в этот номер и кто станет его жертвой.

– Может быть, и так, а может быть, и нет, – буркнул Хирш. – Я не знаю, кто в отеле имеет доступ к журналу регистрации.

С лицом, навсегда уставшим за четырнадцать лет трудной полицейской службы, он повернулся к Сантомассимо – аккуратному, подтянутому, одетому во все черное и смахивавшему на молодого Марчелло Мастроянни.[42] Бронте на фоне напарника выглядел героем раннего Феллини – взъерошенным, неуклюжим провинциалом.[43] Но Хирш хорошо знал, чего на самом деле стоит этот мнимый провинциал Бронте.

– О, Сантомассимо, привет! – воскликнул он, словно только сейчас заметил коллегу. – Это же не твоя территория. Я тебя не вызывал. Или ты участник съезда?

– Простое любопытство, Нат. Услышал по рации, и интуиция подсказала, что следует заглянуть.

– И что ж тебя так заинтересовало?

– То, каким способом совершено убийство.

– Да уж, полный идиотизм, – согласился Хирш. – А не вы ли, ребята, занимаетесь тем странным убийством на пляже? Прямо какая-то гангстерская казнь! Я слышал, много шума из-за этого поднялось.

– Газеты читаешь?

– Нет, видел вчера в вечерних новостях Стива Сафрана. Как этот парень умудряется так быстро все разнюхать? Ему что, сама смерть назначает место встречи?

– Наверное, Нат.

Лейтенант Хирш усмехнулся, заметив встревоженное выражение лица Бронте.

– Бегун, – взволнованно произнес сержант, – был убит игрушкой – самолетом, начиненным взрывчаткой. Я слышал, жители Палисейдс установили наблюдение за пляжем. Может, и здесь поработал тот же самый псих, а, Фред?

– Возможно, – ответил Сантомассимо.

Бронте толкнул его локтем в бок.

– Пошли отсюда, – сказал он.

– Подожди, Лу, – остановил его Хирш, – я еще не договорил с Фредом.

С этими словами он по-отечески обнял Сантомассимо за плечи, хотя тот был на четыре дюйма выше его, и подвел к зеркалу, где они сели на мраморный приступок.

– Подумаем о сходствах, Фред, – начал Хирш с нарочитой рассудительностью, словно собирался читать лекцию по логике. – Убийство совершено без каких-либо видимых причин. Жертву ничто не связывало с убийцей. Девушка – всего лишь одна из трехсот участников съезда секретарей. То, что именно она поселилась в номере двенадцать ноль семь, – случайность. Ни одной версии на этом не построить.

Хирш замолчал.

– Я слушаю, продолжай.

– Хорошо. Теперь вернемся к парню на пляже. Ни свет ни заря бежит человек по побережью. Можно допустить, что убийца где-то прятался и поджидал его. А может быть, и нет, может быть, все произошло совершенно спонтанно. Подвернулась интересная мишень. Проснулся спортивный азарт. Началась игра. Modus operandi, Фред… О боже! Игрушечный самолет. Оголенный провод в душе. Шансов раскрыть эти два идиотских дела столько же, сколько у меня получить «Оскар» за лучшую мужскую роль. Это чересчур даже для Лос-Анджелеса.

Бронте подошел и сел, втиснувшись между Сантомассимо и Хиршем.

– Нет, Фред! – запротестовал он. Затем повернулся к Хиршу. – Послушайте, лейтенант, вам не удастся спихнуть это дело на нас только потому, что мы проявили к нему интерес. У нас, помимо убийства на пляже, еще тринадцать дел.

– Успокойся, сержант, – сказал Хирш. – И давай-ка повежливее. Спихивать на вас я ничего не собираюсь. И вообще-то я с лейтенантом Сантомассимо разговариваю. – Он отвернулся от Бронте и перешел на шепот: – Ну, что думаешь, Фред? Два трупа, а убийца один, так ведь? Да не смотри ты на Бронте! Смотри на меня. Убийца один и тот же?

Сантомассимо посмотрел на провод, оголенный конец которого лежал на тряпке. Медь желтовато поблескивала, как глаз змеи, угрожающий и загадочный.

– Да.

– Да брось, Фред, – зашипел Бронте и провел ладонью по лысеющей макушке.

– Это так, Лу, – тихо сказал Сантомассимо. – Ты и сам это знаешь. Ну и что? – Он повернулся к Хиршу. – Ты хочешь передать это дело мне, лейтенант?

– Нет, нет, Фред. – Хирш поднял вверх руки. – У меня нет таких полномочий. Я смогу передать его только в том случае, если ты пришлешь на него запрос. Я, в свою очередь, возражать не стану и начальство свое сумею убедить, что так будет разумнее. Что скажешь на это, Фред? Под сердитое пыхтенье Бронте Сантомассимо обдумывал предложение Хирша и в конце концов недовольно кивнул. Хирш радостно ухмыльнулся, хлопнул Сантомассимо по колену и встал. Голос его вдруг зазвучал повелительно и нетерпеливо.

– Сворачивайтесь, ребята, – приказал Хирш. – Этим делом займутся наши коллеги из Палисейдс.


Сантомассимо и Бронте спускались в лифте с двенадцатого на первый этаж. Сквозь стеклянные стены лифта был виден весь холл отеля «Виндзор-Ридженси» – горы багажа, тележки, толпы посетителей, стойки баров, люди с микрофонами, экранами, проекторами, – шла подготовка к завтрашнему съезду. Шум стоял, словно в римском цирке.

– Я не поверил, когда ты заявил, что хочешь взглянуть на это убийство, – разгоряченно начал Бронте. – Но я отказываюсь понимать, зачем ты взял это дело себе.

– А что тебе подсказывает интуиция, Лу? Эти два убийства совершил один и тот же человек?

– Не знаю.

– Думаю, со стороны лейтенанта Хирша было весьма любезно отдать это дело нам.

– А я думаю, что капитану Эмери это не понравится.

Двери лифта открылись. Вошли несколько женщин в деловых костюмах с карточками на лацканах, наполнив кабину ароматом духов. Сантомассимо вышел, а Бронте пришлось приложить некоторые усилия, чтобы оказаться на свободе.

– Хирш за здорово живешь подсунул тебе целую кучу дерьма! – выкрикнул Бронте, из соображений приличия понизив голос на последнем слове.

Сантомассимо промолчал. Он пробирался сквозь толпу людей с карточками «Пьер Индастриз, Инк.»; лица у всех были расстроенные, некоторые с растерянным видом сидели в мягких кожаных креслах, и служащие отеля разносили им чай.

У стола регистрации было тихо. За ним находились три клерка в красной с золотом форме, рядом стояли несколько только что прибывших участников съезда с угрюмыми, словно на похоронах, лицами. Сантомассимо ловил на себе быстрые, брошенные украдкой взгляды, как будто просившие о защите от блуждавшей по отелю безжалостной, неумолимой смерти.

Лица многих были виноватыми. Сантомассимо часто приходилось видеть подобное: люди стыдились радости, которую испытывали в такую горестную минуту оттого, что добычей смерти на этот раз стали не они, а кто-то другой.

Старший регистратор отеля Силва Портреро не помнил в лицо Нэнси Хаммонд: вчера в «Виндзор-Ридженси» зарегистрировалось около двухсот женщин и еще двести человек обоего пола, прибывших на семинар по безопасности на авиалиниях и съезд хирургов-ортопедов, которые будут проходить в синем и золотом залах и в зале Северной башни.

Портреро, загорелый мужчина сорока с небольшим лет, отвечая на вопросы полицейских, чувствовал себя виноватым, хотя за всю свою жизнь не совершил ни одного правонарушения – даже в красной зоне никогда не парковался. Такова воля провидения: жизнь в Лос-Анджелесе нелегкая, а полиция работает на тех, кто и без того живет припеваючи. Как бы то ни было, завидев приближавшегося к нему Сантомассимо, Портреро изобразил на лице до крайности подобострастную улыбку.

Слух об убийстве медленно, но неумолимо расползался по отелю. Репутация «Виндзор-Ридженси» находилась под угрозой; Портреро не нравились напряженные улыбочки и нездоровое любопытство в глазах самоуверенных незнакомцев, беззастенчиво смаковавших новость. Похоже, лейтенанту это тоже не нравилось.

Под пристальным взглядом Сантомассимо руки Портреро начали чуть заметно дрожать, хотя оснований для этого не было никаких. Портреро было стыдно за свою слабость, и это только усиливало дрожь. Возможно, он чего-то не предусмотрел и не следовало сдавать этот злополучный номер, чтобы предотвратить смерть несчастной девушки?

– Мне нужна любая информация о человеке, снимавшем номер двенадцать ноль семь до убитой, – сказал Сантомассимо.

Портреро пробежал пальцами по регистрационным карточкам и, вытащив одну из них, протянул ее Сантомассимо.

– Вот этот мужчина останавливался там перед мисс Хаммонд, – сообщил он.

Сантомассимо внимательно изучил карточку и, не поворачиваясь, передал ее Бронте, почувствовав его присутствие у себя за спиной. Бронте прочитал: Н.Б. Эйтс, Холли-Драйв, 121, Фресно, Калифорния. Один. Личного автомобиля нет. И номеров, соответственно, тоже нет. Странно, но и номер домашнего телефона отсутствует. Только имя и адрес. Бронте переписал данные в блокнот.

Воспоминание, нет, даже не воспоминание – смутный образ неожиданно всплыл на задворках сознания Сантомассимо. Живой, манящий, но неуловимый. Сантомассимо нахмурился, пытаясь вспомнить, но образ мелькнул и пропал безвозвратно.

– A кредитная карта? – спросил Бронте. – В «Виндзор-Ридженси» просят предъявить карту?

– Да, но многие их не предъявляют, – ответил Портреро.

– А разве возможно такое, чтобы у клиентов «Виндзор-Ридженси» не было кредитной карты?

– Иногда люди хотят сохранить инкогнито.

– Инкогнито?

– Да. И если клиент приезжает с багажом или если это наш постоянный клиент, то мы принимаем в оплату одной ночи проживания наличные.

– Одна ночь проживания. О'кей. Я понял.

Бронте повернулся к Сантомассимо, но лейтенант глубоко задумался о чем-то. Возможно, он даже не слышал его разговор с Портреро о кредитных картах. Бронте кашлянул.

– У вас есть еще вопросы, сэр? – громко спросил Бронте.

– М-м? А… Да. Да… мистер, э-э-э, Портреро. Полагаю, вы не сможете описать нам мистера Эйтса?

Портреро слабо улыбнулся. Волнение, вызванное происшествием в отеле, понемногу проходило, и теперь он ощущал усталость и плохо соображал.

– Лейтенант, я работаю в гостиничном бизнесе уже пятнадцать лет, – тихо сказал Портреро. – Последние два года в «Виндзор-Ридженси», со дня открытия. Лица, которые я вижу, безлики. Это просто тысячи носов, губ, глаз, волос – светлых, черных, седых. Вереница черт, но никаких лиц.

– Благодарим вас.

– Посчитайте, лейтенант, – не унимался Портреро. – Двести человек, четыреста в неделю. В году пятьдесят недель. И пятнадцать лет работы. В ваших идентификационных альбомах столько нет.

– Думаю, есть.

У края стола регистрации в золотисто-белом свете ламп, отраженном от его полированной поверхности, маячил силуэт мистера Корнелла, менеджера. Сантомассимо жестом подозвал его, и Корнелл приблизился, на ходу приглаживая черные волосы.

– Чем могу помочь, лейтенант? – спросил он.

– Вы проверили в отеле все ванные комнаты?

– Да. Мне велел это сделать лейтенант Хирш еще до того, как передал дело вам. Мои подчиненные все тщательно проверили начиная с северного крыла. На данный момент ничего подозрительного не обнаружено.

– Я хочу, чтобы вы запретили своим сотрудникам общаться с прессой.

Менеджер кивнул Портреро, который воспринял это как указание к действию и тут же начал обзванивать старший персонал.

– Ни вашему отелю, ни полиции Лос-Анджелеса не нужен лишний шум, – сказал Сантомассимо.

– Совершенно верно, лейтенант.

– Кроме того, пока мы не завершим работу, в последние четыре номера в известном вам коридоре, примыкающем к номеру двенадцать ноль семь, доступ будет закрыт. Видимо, вам придется временно переселить постояльцев в другие номера.

Корнелл и Портреро переглянулись. Сантомассимо понял, что свободных номеров в отеле не осталось и теперь появятся четыре крайне рассерженных человека. Или восемь, если номера двухместные. Это доставило Сантомассимо не оправданное обстоятельствами удовольствие.

– Мы окажем вам любую посильную помощь, – сказал менеджер.

– Разумеется. Спасибо.

Сантомассимо и Бронте покинули отель с таким же тягостным чувством, какое испытывали, уходя с пляжа. Смерть Нэнси Хаммонд была мгновенной, как и смерть Хасбрука. Девушка погибла в расцвете лет. Ничего не подозревая. Нелепая, трагическая смерть. Но странно жестокая в своем случайном выборе.


Как только Сантомассимо и Бронте вышли на улицу, стало очевидно, что просьба не болтать оказалась тщетной. Все близлежащие тротуары, даже на противоположной стороне бульвара, были полны любопытных. На лицах столпившихся людей, как и прежде на лицах зевак на пляже, застыл страх. В мгновенно воцарившейся тишине двое санитаров вывезли каталку, на которой лежало тело Нэнси Хаммонд.

Труп был накрыт чистым коричневым одеялом, а поверх него пластиковой пленкой, так что толпа могла лицезреть лишь силуэт тела жертвы. Сантомассимо знал, что Нэнси в момент смерти была обнажена. Знай об этом те, кто сейчас собрался на улице, это еще больше подогрело бы их интерес. Труп Нэнси погрузили в машину, двери захлопнулись. Толпа издала громкий вздох.

Бульвар был освещен множеством огней – фарами, мигалками патрульных машин, витринами магазинов, прожекторами подсветки отеля, установленными под каучуковыми деревьями. Яркое сияние исходило также изнутри стеклянного холла «Виндзор-Ридженси», на каждом этаже которого копошились человеческие фигурки. Неожиданно прямо в лицо Сантомассимо ударил пучок голубовато-белого света.

Толстяк Стив Сафран проталкивал оператора сквозь толпу поближе к полицейским.

– Как насчет заявления, лейтенант? – выкрикнул он.

– Да пошел… – Сантомассимо осекся, увидев, что камера включена. – Мне нечего сказать на данный момент.

Оператор был похож на живую треногу: торс ушел назад, а ноги неестественно выдвинулись вперед. Его можно было бы обвинить в нарушении правил приличия, если бы не камера на плече и глаз, прикованный к видоискателю.

Сафран подтолкнул оператора еще ближе. Микрофон камеры нацелился прямо на рот Сантомассимо. Сафран улыбался. Он напоминал собаку, унюхавшую кость.

– Вы вне пределов вашей юрисдикции, лейтенант, – выкрикнул Сафран.

– Да.

– Вы помогаете центральному участку? Лейтенанту Хиршу?

– Можно и так сказать.

– Вы берете это дело себе?

– Дело находится в стадии передачи.

Сантомассимо чувствовал себя неловко перед направленным на него объективом камеры. Толпа также сосредоточила свое внимание на его скромной персоне. Теперь он вызывал у зевак почти такой же интерес, как и труп Нэнси.

– Говорят, между убийством в «Виндзор-Ридженси» и на пляже в Палисейдс есть связь, – не унимался Сафран.

– Я не комментирую слухи.

– Только не пытайтесь нас убедить, лейтенант, что вы приехали полюбоваться садом на крыше отеля.

– Извините, я больше не могу отвечать на ваши вопросы.

– Лейтенант Сантомассимо…

– Я сожалею.

Сантомассимо протиснулся между Сафраном и оператором, Бронте проследовал за ним. Лейтенант ощутил на затылке тепло, исходившее от юпитеров, и отчетливо услышал, как Сафран описывает жестокое убийство в номере 1207, напоминающее казнь на электрическом стуле. Он глянул на часы. У Сафрана оставалось достаточно времени, чтобы смонтировать сюжет к 11-часовому выпуску новостей.

Толпа расступалась, давая дорогу Сантомассимо, но он чувствовал, как в нем закипает ярость при виде людей, беспечно жующих батончики «Марс» и «Сникерс» и бросающих обертки в канаву, словно они только что вышли с киносеанса. Кое-кто посасывал колу через соломинку, одновременно пытаясь заглянуть в окно «скорой». Сантомассимо даже показалось, что кто-то держит в руке пакет с попкорном.

Рабочий день в участке Палисейдс давно закончился. Сам участок располагался на углу бульваров Сепульведа и Санта-Моника, в двух кварталах к западу от шоссе Сан-Диего и в трех милях от скалистых утесов и спуска к пляжу. В бледно-желтой дымке смога смутно вырисовывались силуэты эвкалиптов, и создавалось странное впечатление, будто это лунный пейзаж.

Сантомассимо с головой окунулся в водоворот работы ночной смены: нескончаемый поток задержанных, гул голосов, клацанье клавиш, шум несущихся по бульварам машин, визг тормозов. В воздухе чувствовалась солоноватая свежесть океанского бриза, принесшая с собой смутное напоминание о бесконечности мира, который неизмеримо больше и значительнее человеческой жизни.

Сантомассимо уселся за свой серый металлический стол и начал переносить из блокнота в компьютер сведения по делу об убийстве в отеле. Он допил остатки «Пептобисмола»[44] и швырнул бутылочку в пустую мусорную корзину. От хладнокровной изобретательности неведомого убийцы лейтенанту было не по себе. Ни с чем подобным он прежде не сталкивался. Не считая, конечно, последней пробежки Хасбрука по пляжу.

В кабинете капитана Эмери открылась дверь.

– Сантомассимо, зайди ко мне. Прямо сейчас.

То, что капитан назвал его по фамилии, не предвещало ничего хорошего. Сантомассимо перекрестился, скорее в шутку, чем всерьез, но не забыл поцеловать большой палец. Он поднялся, поправил галстук, пригладил волосы и заправил рубашку. День выдался чертовски тяжелый, и он никак не хотел заканчиваться. А ему даже не платили сверхурочные. Лейтенант подошел к двери и только собрался постучать, как раздался голос капитана:

– Сантомассимо! Тащи сюда свою задницу!

Он вошел, осторожно закрыл дверь и остановился у стола шефа. Лицо у капитана было цвета перезревшего помидора. Он почти лег на стол, подавшись навстречу Сантомассимо; лейтенант видел только его глаза, в которых появился какой-то новый, незнакомый блеск.

– Кто тебе, засранцу, позволил переводить дело из центрального участка в Палисейдс? – завопил Эмери. – Даже не спросив меня? Я что здесь, куча дерьма на ровном месте? Я – твой начальник! Я старше тебя по званию! Ты должен согласовывать свои действия со мной! Ты должен спрашивать у меня разрешения!

– Сэр, я…

– Заткнись! Ты что, разучился пользоваться телефоном, лейтенант? Или боишься, что убийца подключил к телефонной линии ток? Что, нельзя было позвонить из автомата? Или попросить Бронте позвонить мне? Послать почтового голубя, если все остальные способы связи тебе не по нутру?

– Я думаю…

– Заткнись, Сантомассимо! Сейчас я говорю! И я говорю, что ты, засранец, должен был спросить у меня, может ли этот вонючий козел Хирш складывать свои проблемы на мою голову!

Сантомассимо знал, что нужно подождать, пока гнев шефа иссякнет. Капитан Эмери, похоже, не находил слов, чтобы выплеснуть всю свою ярость. Он откинулся на спинку кресла и как-то враз постарел. Возможно, это было просто плохое освещение, потому что в следующую секунду он крутанулся в кресле, схватил телефонную трубку и начал остервенело набирать номер.

– Кому вы звоните, сэр? – спросил Сантомассимо насколько мог спокойно, но отчетливо.

– А как ты думаешь? Парирую удар прямо в морду твоему другу Хиршу.

Сантомассимо нажал на рычаг. Капитан Эмери посмотрел на Сантомассимо так, словно тот осквернил самое святое в его жизни.

– Подожди, Билл, – сказал Сантомассимо. – Прежде чем звонить, послушай, что я скажу.

Однажды капитан Эмери запустил телефоном в детектива Хейбера. Провод оторвался вместе с розеткой и увлек за собой в открытое окно цветочную вазу, бумаги, пресс-папье, подставку для карандашей… Сантомассимо увидел, как капитан схватил толстенный журнал.

– Хорошо, – с убийственным спокойствием произнес Эмери. – Скажи.

Сантомассимо почувствовал на себе его взгляд – взгляд из ночного кошмара. После короткого замешательства его вдруг осенило, он даже придвинулся ближе к Эмери.

– Мы работаем с тобой двенадцать лет, – осторожно начал он. – Мы все дела расследовали вместе, во всех районах – корейском, филиппинском, латиноамериканском, негритянском. Мы прошли через все трудности и остались вместе. Даже нашивки получали одновременно. Ты ушел дальше потому, что умнее…

– Не надо лизать мне задницу, засранец. Щекотно. Говори по делу.

– Хорошо. Говорю по делу. Я знаю, формально ты прав. Вне всякого сомнения, прав. У нас столько дел, что на два участка хватит. И новое, тем более чужое, нам не нужно.

– Именно так, Фред.

– Но убийство в «Виндзор-Ридженси» – наше дело, Билл.

– Черта с два!

– И ты знаешь это.

– Ничего такого я не знаю.

В раздражении капитан откинулся назад с такой силой, что спинка кресла уперлась в карту района на стене. Она охватывала территорию от восточной окраины Санта-Моники до муниципального пляжа Уилл Роджерс со всеми находившимися внутри этих границ дорогами, шоссе, строительными площадками, пустырями и даже участком железной дороги. Этот район Сантомассимо знал наизусть. Здесь не было и акра земли, где хоть однажды не произошло бы драки, ограбления, изнасилования или убийства. Сантомассимо придвинулся еще ближе к капитану. Эмери не нравилось быть припертым к стене, но покинуть кресло, не задев лейтенанта, он не мог.

– Подумай, Билл! – настаивал Сантомассимо. – Случайный человек. Отсутствие мотивов. Идиотский способ. Что-то вроде… игры в кошки-мышки с ничего не подозревающей жертвой…

– Но убийства совершены в двадцати милях друг от друга. Лос-Анджелес – большой город, Фред. И в нем полно идиотов.

– Посмотри на почерк. Изобретательно. Драматично. Смерть из пустоты. Мгновенная. Не оставляющая шансов на спасение. Игрушечный самолет. Оголенный провод в ванне. И смотри: технически все сделано безупречно, продумано в деталях, обставлено эффектно, с фантазией. Да просто гениально.

– Похоже, ты бредишь.

Сантомассимо усмехнулся. Эмери смотрел на него, сцепив руки за головой, – эта поза означала, что услышанное его заинтересовало.

– Это только начало, Билл, – заверил Сантомассимо. – Он будет продолжать убивать.

– Не верю, Фред.

– Нет, веришь. Будут еще убийства, Билл. И такие же странные. Идиотские убийства. В районе Харбор. В районе Футхилл. В районе Ван Найс или Девоншир. Этот парень всю полицию Лос-Анджелеса заставит играть в Кейстоунских копов.[45]

Капитан делал вид, будто возится с непослушной крышкой термоса. Она подтекала, и он пальцем вытирал тоненькие струйки кофе. Сантомассимо молчал.

– Я жду, лейтенант, – ободряюще проворчал Эмери.

Сантомассимо присел на край стола. Капитан Эмери вскинул брови, но ничего не сказал.

– Здесь важно не место, где он играет в свои игры, – продолжал Сантомассимо, – а то, зачем он в них играет. Через это мы сможем понять, что он за человек. А чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо сосредоточить всю информацию в одних руках.

– Но ты, черт возьми, не должен принимать решение о переводе дела из одного участка в другой! Ты не берешь в расчет центральное отделение. А отдел убийств? А комиссар? Ты думаешь, с ними не надо советоваться?

– На этом деле можно обжечься, Билл. Хирш с радостью избавился от него. Он обещал, что с отделом убийств все утрясет. И они передадут дело нам. Со своим благословением.

Капитан Эмери хранил молчание, не желая признавать правоту Сантомассимо. Наконец он устало вздохнул:

– И за что нам такая честь?

– Ну… скажем… Возможно, у меня есть догадка на счет того, кто этот убийца.

Капитан Эмери испытующе посмотрел на Сантомассимо, заинтересованно, но с некоторым подозрением.

– Догадка, лейтенант? – спросил он. – Ты что-то скрываешь от меня?

– Я чувствую связь между происшествием в Пали-сейдс и случаем в «Виндзор-Ридженси».

– Да, и там, и там было совершено убийство.

– Я имею в виду… сходный рисунок, капитан. Повторяющийся узор, по которому можно узнать создавшую его руку.

– А именно?

Сантомассимо слез со стола. Лицо его скрылось в тени. Он обошел стол и сел в потертое кожаное кресло. Старое кресло капитана Эмери, напоминавшее о былых временах в прежнем участке задолго до реконструкции и прочих изменений. Сантомассимо облокотился о стол, поигрывая сломанным термосом.

– Точно сказать не могу, капитан. Чертовщина какая-то. Мне это что-то напоминает, что-то очень хорошо знакомое. Все время крутится в голове. Но что именно, я никак не могу вспомнить.

– И я должен доложить комиссару, что лейтенант Фред Сантомассимо, прослуживший двенадцать лет в полиции, опытный сотрудник, отмеченный наградами, видит некоторую связь между двумя преступлениями, некий «рисунок», который он не может внятно описать, но – о чудо! – в его тупой итальянской башке все время что-то крутится? Ты хочешь, чтобы я всю эту чушь изложил комиссару?

Только по тому, как напряглись пальцы Сантомассимо, резко крутанувшие крышку термоса, капитан Эмери заметил, что лейтенант едва сдерживает бешенство. Эмери взял салфетку и положил ее под слегка пузырившийся термос.

– Думаю, ты помнишь, – продолжал он, – что твое появление в «Виндзор-Ридженси» заметил Стив Сафран, злой демон из Кей-джей-эл-пи.

– Да, сэр, мы столкнулись с ним у входа в отель.

– И ты во всеуслышание заявил о передаче дела.

– Да, сэр, мои слова вполне можно было так истолковать.

Чувствуя свою оплошность, Сантомассимо откинулся на спинку кресла, погрузившись в тень. Кресло под ним жалобно заскрипело.

– Ну что ж, сэр, – Сантомассимо махнул в сторону телефона, – вы хотели звонить, так звоните.

– Вот именно.

Сантомассимо поднялся, вновь заправил вылезшую рубашку. Капитан Эмери снял трубку. Потом он неожиданно повесил ее и проводил лейтенанта до двери. На выходе задержал, положив ему на плечо руку.

– Я дам тебе двадцать четыре часа, – сказал капитан. – Этого достаточно? Двадцать четыре часа.

– И на том спасибо. Но, черт возьми, что можно успеть за это время?

– Это все, что я могу сделать, Фред. У нас работы по горло. И я не могу позволить одному из своих лучших детективов заниматься какими-то сумасшедшими идеями, которые вертятся у него в голове. Да еще этот Сафран, чертов телевизионщик. Может, ты и прав и об это дело можно обжечься, но комиссар не захочет втягиваться в склоку между двумя участками.

– Его можно понять.

– Ты же знаешь, у него есть определенные политические амбиции.

– У комиссара? Да какой нормальный человек за него проголосует?

Эмери улыбнулся:

– Двадцать четыре часа, Фред. А потом я буду вынужден вернуть дело по «Виндзор-Ридженси» Хиршу. В противном случае общественность нас неправильно поймет. Обвинит в некомпетентности. Или конкуренции между участками. Не нужно, чтобы о наших внутренних делах трепались все кому не лень.

– Я так понимаю, ты ставишь себя в трудное положение, Билл.

– Я простою в нем всего двадцать четыре часа, Фред. Сантомассимо улыбнулся:

– Спасибо. Извини, что не спросил тебя, но…

– Еще раз так сделаешь, и я воткну оголенный провод тебе в задницу.


Щелчок… Пленка медленно поползла вперед, началась запись… Качалась стрелка индикатора… Голос звучал уверенно, но с какой-то горечью.

– Я уже рассказывал о своем неудачном опыте в Нью-Йорке. Слава богу, меня после первой же стычки с администратором уволили. Мне нужно было собраться с мыслями. На мое счастье, в Орландо[46] у меня был двоюродный брат. У него были деньги и желание снимать кино. Я поехал к нему помогать снимать документальный фильм о диких птицах Эверглейдс.[47]

Мы остановились в мотеле на краю болот вместе со всем нашим оборудованием и конфликтующими эго. В нашу съемочную группу, помимо меня, входили мой двоюродный брат, звукооператор и особа женского пола, от которой не было никакого проку, но чье присутствие обеспечивало определенный сексуальный драйв. Мы безбожно пьянствовали, и жители близлежащих лачуг, не то полусеминолы,[48] не то еще кто, в конце концов попросили нас убраться. В полночь прибыл шериф, и нам поневоле пришлось переехать в другую гостиницу, где ползали куда более крупные тараканы. Гостиница находилась у лагуны, куда приезжала местная гопота попить пива, почесать под мышками и потаращиться на бегавшую вокруг девицу в красной «сбруе».

Признаюсь, из той болотистой дыры Манхэттен стал казаться мне чем-то вроде городка «Клуб Мед».[49] Во Флориде столько насекомых – у некоторых даже названия нет. Они крупные, заползают в постель и пьют кровь. Мое тело покрылось красными пятнами от их укусов, и я подцепил лихорадку, да такую, что в беспамятстве цитировал целые сцены из «Гражданина Кейна». Когда я приходил в себя, моих сил хватало лишь на то, чтобы кричать. Меня до сих пор иногда потряхивает. Похоже, это была малярия.

Пот лился с меня ручьями, так что приходилось то и дело протирать окуляр нашего «Эклера».[50] Под конец я снимал почти ничего не видя, сквозь туман, на ощупь. В рваные ботинки заползали пиявки, во время работы они, естественно, раздавливались, и по ночам ноги воняли, как куча гнилого мусора. А мой двоюродный братец, этот зеленый сопляк, носился с разными идеями в красной бандане и с визиром[51] – символом своей режиссерской власти. Но все его идеи были похожи на жалкий бред выпускника школы для визуально безграмотных при Си-би-эс. Он просто рассказывал за кадром историю о фламинго-детеныше и фламинго-папе.

Мы отсняли около двадцати тысяч футов пленки, и денег у моего братца заметно поубавилось. Он уволил звукооператора и доломал магнитофон «Награ». По ночам он трахал девицу, на что мне, в общем-то, было глубоко наплевать, но это мешало спать, и я стал утрачивать способность видеть те чудесные картины, которые грезились мне в Нью-Йорке. Я пытался записывать их, но жара и смрад болотных испарений мешали сосредоточиться.

Я продолжал таскать по грязи долбаный «Эклер». Потерял двадцать пять фунтов веса и начал думать, что лучше было бы пойти в армию. Я уже ненавидел и фламинго, и Флориду, и своего брата. Я почти возненавидел кино.

Девица, заболев псориазом, а возможно, еще и забеременев, уехала. Мой двоюродный брат стал просто невыносим. Он возомнил себя воскресшим Робертом Флаэрти,[52] хотя все его идеи были ничтожны. Много званых, знаете ли, но мало избранных.[53] Избранных легко узнать. У них особая мука во взгляде.

Мы снимали четыре месяца. Можете в это поверить? Четыре месяца там, где и в болотных сапогах не пройти, ползать на животе по уши в грязи, чтобы снять пятисекундный кадр с фламинго-мамой, высиживающей свои дурацкие яйца.

За последние два съемочных месяца брат мне так и не заплатил. Мы уже на дух не переносили друг друга. Как-то в августе, часа в три ночи, под стрекотание сверчков, я лениво покуривал марихуану, с удовольствием прокручивая в уме фильмы, на которых днем не было времени сосредоточиться. Внезапно на пороге что-то блеснуло. Я подумал, что это таракан, тараканы в лунном свете поблескивают, словно металл, – по крайней мере во Флориде. Но это было ружье.

С воплями я нырнул под кровать. Раздался выстрел, затем второй, и мой двоюродный брат закричал. Прозвучал третий выстрел, и брат кричать перестал. Мельком я увидел какого-то странного темнолицего парня со сверкающими заколками в волосах. Он убежал, а я подполз к брату. Первое, что я подумал, – ему хана, из его затылка хлестала кровь, а все тело сотрясала дрожь.

Но мой брат выжил. Правда, у него выпали волосы и напрочь отшибло память – врачи называют это омертвением мозга. Я не знал, что делать. Наконец решил попытаться смонтировать пять миль отснятой нами пленки по-своему. Сделать нечто вроде портфолио, с которым можно было бы показаться в Лос-Анджелесе. Продемонстрировать, что у меня есть чутье и навыки монтажа и, кроме того, я умею создавать образ. Я продал «Эклер» и все прочее оборудование и три месяца занимался только монтажом. Я снял в Орландо монтажную и жил в ней. Работал круглые сутки, практически ничего не ел, только пил кофе. У меня схватывало желудок, меня периодически прошибал понос, на теле вылезли прыщи, ногти пожелтели от клея. Но я начал видеть суть. Я… я видел ритм, перераставший затем в большие ритмические композиции, визуальные образы, которые раскрывали безжалостные и даже жестокие законы природы.

И еще кое-что. Искусство. Да, это долбаное слово из девяти букв, о котором никто ничего толком не знает. Искусство. Я создавал искусство. Я наполнил фильм обрывками джазовых композиций, странными звуками, человеческими голосами. Я создал свое личное эссе на тему выживания – красивое, дикое, даже немного болезненное и несомненно, оригинальное.

Нервы у меня были на пределе, и выглядел я как узник концлагеря. Я был оборван, нечесан, пребывал на грани истерики, физического и психического расстройства, но дело я сделал! Я превратил кучу дерьма в документальную симфонию, где были соблюдены все драматургические законы. Я купил билет до Лос-Анджелеса, билет в один конец. Там я приобрел подержанный синхронизатор, клей и взял напрокат скрепер.[54] Но Флорида подставила меня. Когда я открыл коробки, чтобы сличить негатив с рабочей копией, он упал в порошок. Зеленый. На ощупь похожий на абсорбент.

Тогда я впервые подумал о самоубийстве. Я не мог допустить даже мысли о том, что буду год за годом прозябать в этой моральной тьме… в этом страхе… и расходовать впустую свой талант. С каждым днем он таял, понимаете… Талант, как и негатив, выцветает и никогда потом не восстанавливается… Я боялся даже подумать о том, что это произойдет со мной…

Я словно сошел с ума, я завидовал тому психу, который ни за что ни про что подстрелил моего двоюродного брата. Я начал верить, что этот псих был настоящим художником. Не могу объяснить это по-другому. Он вдруг начал вызывать у меня восхищение.

Он как будто завладел моей личностью.

Я снова стал как одержимый смотреть фильмы. Жестокие фильмы. Но теперь угол зрения изменился: я учился менять реальность, манипулировать психическим состоянием публики. Понимаете, кино – это не упорядоченная последовательность драматических эмоций и прочая подобная ерунда, которой учат в киношколе. Это невыразимые словами, двусмысленные, тревожные изменения в реальности, которые делают зрителя другим. Кэри Грант и Ева-Мэри Сент цепляются за нос президента Линкольна на горе Рашмор.[55] Они падают? Разбиваются? Нет! Залезают на верхнюю полку «Твентиз Сенчури лимитед», чмок, чмок – и конец![56] Понимаете? Публику использовали и видоизменили. Вы мне не верите. Вам хочется думать, что режиссеры стремятся всего лишь развлечь зрителей из лучших побуждений. Так вот, с тем, кто не способен осознать всю меру жестокости и садизма, которые таит в себе создание фильма, не стоит говорить о кино.

Режиссер создает свое величайшее творение в реальности, используя подсознательные желания и подавляемые импульсы насилия миллионов ничего не подозревающих людей.

Для меня это – признак гениальности, силы и правды, признак неповторимости.

Щелчок…

– Черт возьми, смертельно хочется пива…

Щелчок…

– Чтобы стать великим режиссером, не нужны коме ра и пленка… нужны люди… место действия… реквизит…

Но прежде всего – люди… Простые, обычные, хорошие люди…

СТОП!


предыдущая глава | Похоронный марш марионеток | cледующая глава