home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Щелчок…

Голос изменился… Он уже не был напряженным, стал более мелодичным и даже приятным…

– Я вспоминаю одно Рождество в Небраске – мне тогда, кажется, было лет семь, – снегу намело в тот год высотой в одиннадцать футов. Соседей не было видно из-за сугробов, наши окна завалило снегом. Я вышел на улицу. Вокруг была такая сияющая белизна, как в первый день Творения.

Я шел по дороге, потому что тротуары еще не успели расчистить, и чувствовал себя чистым, как окружавший меня снег. Никто не ругался и не надрывал мне душу тем, что я не такой, как все. Не знаю, как объяснить, но в тот момент даже Небраска казалась мне раем.

Куда я шел? И что собирался сделать? Я расскажу вам, потому что это был поворотный момент моей жизни.

Я шел в магазин Гринбаума. Мои родители не смогли придумать, что подарить мне на Рождество. Они вручили мне конверт с пятидолларовой банкнотой и сказали, что я могу купить себе все, что захочу. Вы можете себе представить, что родители могут быть столь черствыми, настолько лишенными воображения, настолько скупыми в своих чувствах к ребенку? Даже если бы они подарили мне пару захудалых носков, я был бы безмерно счастлив. Но нет, я вынужден был отправиться в магазин сам.

Меня воспитывали в строгости. Я говорил, мои родители были баптистами. Они внушали мне, что люди приходят на землю не для веселья и праздности. Поэтому они хотели, чтобы я купил себе что-нибудь полезное, например книгу, галстук или носки. В общем, всякую ерунду. Я же хотел играть. Я хотел жить, черт возьми, хотел радоваться. Все-таки Рождество! А они надеялись, что я выброшу из головы странные мысли о веселье и развлечениях, что я буду практичным и серьезным. Это был их маленький жестокий тест. Понимаете? И я это знал.

Я был страшно расстроен. Я понял, насколько я одинок и как мало родители могут дать мне. Практически ничего из того, в чем я нуждался. В то Рождество я осознал, что я сирота и останусь сиротой на всю жизнь.

В подвале у Гринбаума стояла большая благотворительная коробка. Там лежали поношенная одежда и сломанные игрушки, бедняки покупали их за бесценок. Среди отверженных я чувствовал себя своим. В этой коробке я нашел кое-что – восьмимиллиметровую заводную камеру «Белл и Хауэлл».

Бог или дьявол привел меня туда? Решайте сами. Я-то знаю ответ.

Когда я взял в руки камеру, я почувствовал прилив необычайной силы, способной разрушить устоявшийся миропорядок. Я понял это. Это отвечало моим внутренним устремлениям. Давало ощущение жизни. Это привело меня к тому, к чему я пришел. И я ни о чем не жалею. Как не жалею о Хасбруке и остальных.

Потому что с того самого Рождества я стал создавать себя заново из ничего. Я жил в фильмах, и только в фильмах. Я воспринимал жизнь как неумелое, плохо снятое кино. А потом я познакомился с Хичкоком, и он безраздельно и бесповоротно завладел моим существованием.

Подозреваю, что вы считаете мою жизнь идиотской шуткой. Конечно, вы правы. Но не я сделал ее такой. Меня искалечила сила, бурлившая во мне… Я был кастрирован… заперт в доме без дверей…

Щелчок… Звуки глухих ударов… что-то упаковывалось… что-то упало… Медленно ползла пленка, записывая слова и звуки…

– Хичкок научил меня слышать ужасающий смех смерти и видеть безумие, скрывающееся в незамысловатой жизни самых заурядных людей.

Всю свою жизнь и все, что я могу достичь в этой жизни, я посвящаю Альфреду Хичкоку.

Щелчок… Щелчок… Голос снова стал напряженным, словно старался пробиться сквозь непонимание, найти отклик…

– Образы Хичкока преследовали и мучили меня. Я сделал их реальностью. Я дал им вечную жизнь. Священники понимают этот жизненный принцип – служение великому. Почитание святыни!


Сантомассимо выключил магнитофон. Они с Кей находились высоко в горах Сьерры, в районе «Кингс-каньон»,[198] в арендованном домике, с запасом дров, вина и полуфабрикатов. Они сидели на полу у камина. Здесь, на высоте более шести тысяч футов над уровнем моря, ветер налетал порывами, раскачивая секвойи, наводя рябь на темную гладь озер, теребя мягкие ветви пихт. Сейчас, когда Сантомассимо остановил пленку, казалось, навсегда оборвалась связь с потрясениями последнего месяца и вошел новый гость: тишина.

На Кей были свободный свитер и светло-коричневые брюки. Она только что вымыла голову и сидела у камина с мокрыми волосами и босая. Сантомассимо недавно вернулся снаружи, где рубил дрова. Он был одет в джинсы и свитер крупной вязки, с высоким воротом. Он не очень уверенно чувствовал себя в роли туриста, но радовался тому, что они с Кей вырвались из города.

– Не знаю, может быть, мне не следовало привозить сюда эту запись, – сказал он. – Я нашел ее на квартире Криса, на бобине была наклейка: Для профессора Куинн. В случае неудачи. Я подумал, что, возможно, ты захочешь ее прослушать.

– Спасибо.

– Я сожгу ее прямо сейчас. Нам больше незачем это слушать.

Сантомассимо потянулся за пленкой, но Кей, положив ему на плечо руку, остановила. Весело горели поленья в камине, отблески пламени играли на магнитофоне и бобине – последнем, что осталось от страданий Криса Хайндса.

– Я больше не боюсь его, – сказала Кей. – И нет никакого смысла пытаться убежать от случившегося.

Сантомассимо гладил ее по влажным волосам. Его все еще мучило чувство вины, он корил себя за то, что подверг Кей столь тяжелым испытаниям.

– Бедный Крис, – сказала Кей. – Он был талантлив. Извращенно талантлив. Он превосходно знал свой предмет. Он вполне заслужил ученой степени.

– Ты серьезно?

– А почему нет? Я знаю случаи, когда присваивали степень и за меньшие заслуги. Кто знал о Хичкоке больше Хайндса?

Кей посмотрела на Сантомассимо и улыбнулась. Он был рад наконец увидеть искорки смеха в ее обворожительных зеленых глазах.

– Финал его жизни был совершенно в стиле Хичкока. Мастер остался бы доволен, доведись ему увидеть эту сцену, – сказал Сантомассимо и вдруг сделал неловкую попытку заговорить голосом Хичкока – говорком кокни, ленивым, зловещим, с придыханием: – Крис Хайндс доказал, что обладает незаурядными знаниями о мире, враждебном человеку. И престижный университет Калифорнии присвоил ему звание доктора искусств. С прискорбием сообщаем, что по смерти Криса Хайндса диплом будет доставлен его дяде, который проживает на Среднем Западе, в штате, славящемся своими урожаями пшеницы. Он может счастливо хранить этот диплом на каминной полке.

Они оба рассмеялись, но смех Кэй был каким-то неуверенным. Сантомассимо коснулся ее руки, и она вздрогнула.

– Фред, я все еще чувствую себя… беззащитной…

Он зарылся лицом в ее волосы. Ему стало стыдно, что своей неуклюжей шуткой он заставил ее вспомнить кошмар, пережитый на Статуе Свободы.

– Это были страшные дни, ты едва не погибла. Естественно, ты чувствуешь себя уязвимой.

– В этих кинообразах… была такая властная сила…

– Безумие может быть заразительным.

– Я была так же безумна, как и Крис Хайндс.

– Когда в меня впервые стреляли, мне показалось, что я покинул собственное тело, – признался Сантомассимо. – Казалось, что я вижу происходящее со стороны, вижу, как регистрируют мою смерть. Это было похоже на галлюцинацию. Хотя на самом деле пуля пролетела мимо моей головы.

Кей внимательно посмотрела ему в глаза. Казалось, она никак не может поверить, что отныне все будет хорошо.

– Кей, это всего лишь страх, – сказал он. – Страх, отдаляющий нас от самих себя.

Кей отвернулась, взяла кочергу и помешала угли в камине, которые затрещали и выбросили сноп искр. Сантомассимо налил в бокалы красного вина.

– Я действительно отдалилась от себя и словно бы раздвоилась, – сказала Кей. – Я восторгалась Хичкоком большую часть своей сознательной жизни. Как и Крис, я была совершенно беззащитна перед его зловещим обаянием. – Она отвернулась от огня, посмотрела на стоявший рядом магнитофон, затем на лицо Сантомассимо, освещенное мягкой улыбкой, – и сердце ее сжалось. – Запасись терпением со мной, Великий Святой. Я тебе уже говорила это, но вынуждена повторять снова и снова… Кино – это мощный инструмент манипуляции человеческим сознанием. Крис был прав. Фильмы способны управлять человеческими эмоциями, желаниями, мыслями, внушать те или иные идеи – посредством довольно сложных визуальных приемов, о которых обычные люди и понятия не имеют.

– Ты пытаешься убедить меня, что Нэнси Хаммонд. Стива Сафрана, Хасбрука, бежавшего рано утром по пустынному пляжу, убил Хичкок?

Кей кивнула:

– Так мне кажется.

Сантомассимо шумно, большими глотками допил вино и вновь наполнил бокал.

– Это все равно что обвинять «Битлз» за то, что слышат в их песнях разные психопаты.

– Человек, лишенный привычных для него способов защиты, способен на все. А кино как раз и снимает с нас все защитные покровы, оголяет, делает беззащитными.

– И человек начинает убивать? Нет, Кей, я не могу согласиться.

– Режиссер обнажает души героев, помещает их в невероятные или страшные ситуации, используя любой пригодный для этого кинематографический трюк – зачастую темный, зловещий, опасный…

– Кей, но то же самое делает театр, который существует столетиями. Люди платят шесть-семь долларов за полтора часа развлечения и получают несколько щекочущих нервы сцен, только и всего.

– Только и всего? Тогда объясни, почему меня поймали, словно в ловушку, кадры старого фильма? Почему я не могла отделаться от навязчивых экранных образов? Нити фантазии Хичкока держали меня, точно марионетку – марионетку в его похоронном марше. И я была способна на убийство. Ты понимаешь! Мне было нужно, чтобы Крис упал! Я снимала фильм и не могла остановиться!

Неистовость Кей застала Сантомассимо врасплох. Его пробрала дрожь.

– Кей…

– Там, на факеле, я мало чем отличалась от Криса Хайндса. И кто знает, сколько еще в этом мире безумцев, которые видят в кино больше чем просто развлечение и больше чем высокое искусство.

– Хорошо, – согласился Сантомассимо. – Я допускаю, что по какой-то причине Альфред Хичкок занял в твоей жизни слишком значительное место, и ты заразилась страхами его подсознания. Это было сродни болезни. Но ведь сейчас нарыв вскрыт, Кей.

Кей смотрела на Сантомассимо, размышляя над тем, насколько глубоко он осознает то, что с ней произошло. Он замолчал и глядел на нее – красивую женщину, уютно устроившуюся у камина, мягкую, как котенок. Возникла продолжительная пауза.

– Я не вернусь в университет, – небрежно сказала наконец Кей.

Сантомассимо вопросительно поднял брови:

– Ты получила более интересное предложение?

– Нет.

– А что ты собираешься делать?

– Начну писать. Может быть, сочиню роман. Но преподавать на факультете кино я больше не буду.

– Кей, не принимай поспешных решений, дай себе время все хорошенько обдумать. Ты уверена, что хочешь оставить кино?

– Уверена как никогда, – сказала Кей. – Это коварная забава. Утонченная, чарующая. Она гипнотизирует, глубоко закрадывается в душу и способна захватить власть над огромным количеством людей. Я больше не хочу открывать другим двери в этот мир.

Сантомассимо знал, что спорить бесполезно. Он вздохнул. И вздох повис в воздухе немым вопросом.

– Кей, – тихо позвал он, притянул ее к себе и заглянул ей в глаза.

Ее мысли витали где-то далеко. Он смотрел в зеленую глубину этих умных глаз, в которых затаилась боль. Эту боль ей причинил он, слишком многое заставив увидеть и пережить.

– Я люблю тебя, Кей. Ты нужна мне.

Он придвинулся еще ближе и стал целовать ее. Сначала ее теплые и влажные губы ответили на его поцелуй, но затем она отстранилась.

– Мне нужно время, Фред, – произнесла она. Чтобы не заплакать, она попыталась пошутить: – Я словно раздвоилась, а ты мне еще и себя предлагаешь. Трое – уже толпа. – Она все же не удержалась от слез.

Сантомассимо обнял ее и прижал к груди.

– Я удержу всех троих, – сказал он. – Кей, без тебя… я…

Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, а в горле встал комок.

– Можно, я буду звать тебя Амадео? – спросила Кей.

– Ты можешь называть меня как хочешь.

– Амадео, Амадео, Амадео, – пропела Кей, плача и смеясь одновременно.

Он еще крепче прижал ее к себе и почувствовал щекой теплую влагу ее слез.

– А в твоей кровати арт деко мы сможем плавать, как золотые рыбки?

– В нашей кровати арт деко мы можем делать все, что нам заблагорассудится.

– Он продолжает мне сниться… И сокол снится… и статуя… и Крис… как он падает…

– Фильм окончился, Кей, – сказал он, нежно целуя ее лицо.

– Правда?

– Правда. Зрители разошлись по домам.

– Разве так может быть? Разве смерть человека может когда-нибудь закончиться?

– Может, если начинается новая жизнь.

– Да… новая жизнь. Мне это нужно…

Он позволил ей выплакаться, зная, что это слезы облегчения, а не горечи и боли, как прежде. Она плакала и смеялась, и эти звуки казались Сантомассимо прекрасными, как шорох капель весеннего дождя, стекающих по кусту сирени.

– Амадео, держи меня крепче.

– Я никогда тебя не отпущу. Никогда.

– Амадео…

– Плачь, Кей, плачь, – шептал Сантомассимо. – Это так прекрасно.

Сантомассимо знал – и знал, что Кей тоже это знает, – что в их жизни начался новый фильм.


предыдущая глава | Похоронный марш марионеток | Примечания