home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Доктор Розенбаум достает из кармана ключ, щекочет им ступни шестилетней Эстер; берет серебристый рефлектор, разглядывает ее зрачки. Внимательно выслушивает ее описание того мужчины и той женщины и того, как снег летел вверх.

– Какие чудные, очаровательные галлюцинации, – бормочет он. – Как вы думаете, может быть, она таким образом воображает своих родителей?

Фрау Коэн хмурится: она не любит пустопорожних разговоров.

– Это падучая?

– Возможно, – кивает доктор. – Добавьте в ее рацион жиров. И сократите количество углеводов. А со сборами в сумасшедший дом торопиться пока не будем.

Через две недели после происшествия в помывочной у Эстер опять случается припадок. Снова ей грезятся мужчина и женщина в доме без мебели. На сей раз, посидев на полу, они неспешно спускаются по лестнице в какой-то сумеречный город. Там петляют по каньонам улиц – долго петляют, может быть, несколько часов, и в результате присоединяются к шествию множества людей, медленно бредущих по холодным мостовым. Все движутся в одном и том же направлении. Снег ложится на плечи их пальто и копится на полях шляп.

Доктор Розенбаум прописывает горько пахнущее противосудорожное средство под названием люминал. Он продается во флаконах размером с кулачок Эстер. Флакон откупоривают, вставляют в горлышко стеклянную пипетку. Эстер предписано принимать по шесть капель три раза в день.

Проходит месяц. Еще один. Иногда Эстер ощущает себя какой-то остекленелой, медленной-медленной; иногда она ни за что не может усидеть спокойно во время урока. Но лекарство действует: перепады настроения уже не столь резки, такого чувства, что вот-вот снесет крышу, больше нет.

Мириам Ингрид Берген, семилетка с длинной талией, изящной линией подбородка и склонностью к риску, берет Эстер под свое крыло. Показывает ей, где фрау Коэн хранит свой табак, в каких кондитерских иногда раздают обрезки теста; объясняет, каким мальчишкам на рынке можно верить, а каким нет. Частенько они становятся рядом в помывочной дома Хиршфельда перед зеркалом и принимаются то так, то сяк укладывать волосы и подрисовывать чернильным карандашом веки и вокруг глаз, и хохот при этом стоит такой, что потом у самих болят ребра.

Все остальное свободное время Эстер тратит на рисование. Рисует старинные города, татуированных великанов, вымпелы, реющие на шпилях. Рисует пятидесятиэтажные колокольни, туннели с факелами, горящими на стенах, мосты из ажурных нитей… Все это выглядит как странная смесь игры воображения с тем, что удивительным образом походит на воспоминания.

Ей исполняется семь; потом восемь. Но что это? – месяц назад в Гамбурге с нарукавными повязками не ходили, а сейчас они бросаются в глаза почти на каждом. Газеты рейха пестрят фотографиями марширующих солдат, танков, увитых розами, флагов, среди которых людям тесно, как в густом лесу. На одном снимке шесть немецких истребителей-бомбардировщиков летят строем, крыло к крылу, паря над облаками, похожими на горный кряж. Восьмилетняя Эстер видела этот снимок. Бьющее в лобовое стекло солнце сверкает и слепит. Поэтому пилоты сидят, слегка подавшись вперед. Как будто слава – это фонарь, повешенный перед самыми лопастями пропеллера.

На витринах магазинов игрушек появляются маленькие оловянные солдатики-штурмовики – одни с флейтами, другие с барабанами, некоторые на лоснящихся черных жеребцах. Живущие по соседству мальчишки маршируют строем мимо дома Хиршфельда, выкрикивая грубые кричалки в направлении окон. Когда фрау Коэн стояла в очереди за сыром, в нее кто-то плюнул.

Спящий великан просыпается, говорит радио в фойе. Позади у нас год беспримерных побед и триумфов. Немецкий народ исполнен храбрости, уверенности и оптимизма.

– Нас лишили гражданства, – объявляет фрау Коэн приютским девочкам, которые в это время сидят, шьют толстые шторы для окон в дортуарах. – Начальство говорит, надо начинать готовиться к Auswanderung{109}.

Auswanderung. Это значит «эмиграция». У Эстер это слово ассоциируется с миграциями бабочек; или с кочевниками, скатывающими в пустыне свои шатры; или с длинными клиньями гусиных стай, пролетающих осенью над домом.

Фрау Коэн теперь засиживается допоздна, пишет письма в имперскую палату помощи несовершеннолетним, а также в правление германоеврейской общины. Приютским девочкам дают уроки английского, нидерландского, учат манерам. Эстер и Мириам, чьи койки стоят рядом, держатся в зимней темноте за руки, и Эстер шепотом проговаривает в пространство названия возможных мест назначения: Австралия, Антарктика, Аргентина…

– Надеюсь, – говорит Эстер, – нас вышлют вместе.

– Вместе, – объясняет ей Мириам, – высылают только близких родственников.

Радио бубнит свое: Мы не перестаем удивляться и восхищаться отношению фюрера к детям. Они подходят к нему с полным доверием, и он встречает их с тем же чувством. Именно ему мы должны быть благодарны за то, что жизнь в нашей стране обрела перспективу и немецким детям снова хочется жить в Германии.

В день, когда Эстер исполняется девять, доктор Розенбаум приходит с девятью карандашами, перевязанными ленточкой.

– Ух, какая ты стала большая, – удивляется он.

Он приносит Эстер новую бутылочку лекарства от конвульсий, задает ей вопросы о недавних галлюцинациях. Долго смотрит на ее рисунок, на котором из булавочной головки вырастает миниатюрный город – крошечные домики с крышами, крытыми крошечной черепицей, крошечные флаги, развевающиеся на микроскопических шпилях.

– Потрясающе! – восхищенно произносит он.

За обедом все девочки стараются сесть как можно ближе к жене доктора Розенбаума, миниатюрной женщине с блестящими серебряными волосами, пахнущей кашемиром и духами. Она рассказывает девочкам о мостах над Арно{110}, о пасеке в Люксембургском саду{111}, о парусных яхтах в Эгейском море. В конце обеда старшие девочки подают чай с тортом на фирменном сервизе дома Хиршфельда, и все собираются в фойе вокруг фрау Розенбаум, где она показывает открытки с видами Стокгольма, Лондона, Майами. Струи дождя паутинками оплетают стекла окон. Большая «Радиола-5» источает приглушенную скрипичную музыку. Фрау Розенбаум рассказывает о том, какой в ноябре особый свет в Венеции, как он все одновременно и подчеркивает и смягчает.

– Вечерами этот свет становится как жидкость, – вздыхает она. – Его хочется пить.

Эстер закрывает глаза; она видит арки, каналы, лестницы, вкруговую опоясывающие башни высотой в километр. Видит мужчину и женщину, которые, облокотясь на подоконник, смотрят в окно, за которым видна лишь косая штриховка снега.

Когда она открывает глаза, на ветке у самого окна сидит ворона. Ворона обращает к ней свой глаз, склоняет голову набок, подмигивает. Эстер подходит, прикладывает к стеклу ладонь. Ворону ли она видит? Вот что-то словно бы мелькнуло между перьями. Или нет? Не проглядывает ли сквозь этот мир еще и какой-то иной?

Хлопая крыльями, ворона улетает. Ветка покачивается.

Фрау Розенбаум мурлычет следующую историю; девочки вздыхают, хихикают. Эстер смотрит в ночь и думает: подождем. Подождем, пока все, кто знал нас детьми, не умрут.


предыдущая глава | Стена памяти (сборник) | cледующая глава