home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Плодитесь и размножайтесь

Имоджина маленькая, беленькая. Волосы как сахарная вата, бледный лобик, меловые ручки. Снежная Королева. Молочная Принцесса. На левом бицепсе татуировка – черная паутина. Имоджина – менеджер по распределению ресурсов в компании «Сайклопс инджиниринг» (город Ларами, штат Вайоминг).

Герб среднего роста и сложения, лысый и не особенно амбициозный. Обнажающиеся в улыбке, его зубы похожи на впопыхах собранную мозаику. Еще у него бросаются в глаза вены на предплечьях – все руки ими оплетены, как корнями какого-то растения. Он ведет у выпускников Вайомингского университета курс молекулярной филогенетики{42}. Они с Имоджиной живут в пятнадцати милях от города в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров,{43} заросшим преимущественно шалфеем и кострецом. Зато у них свой кусок сухого русла с несколькими тополями, кладбище брошенных шин (Герб все собирается произвести там расчистку) и целая стая перепелок, которые иногда ранним утром принимаются опрометью перебегать подъездную дорожку. У Имоджины двадцать две птичьи кормушки – и на столбах, и из-под крыши свисают, и плоские, и сферические, и сделанные из банок из-под кофе, и в виде маленьких швейцарских шале, – так что каждый вечер, придя с работы, она ходит от одной к другой со стремянкой и ведерком семенной смеси, подсыпает, чтобы были полные.

В сентябре 2002-го Имоджина глотает последнюю противозачаточную таблетку, и они с Гербом выходят вместе на подъездную дорожку, чтобы обухом топора вдрызг раздолбать там пустую баночку из-под пилюль. Герба это возбуждает: связки у Имоджины на шее напрягаются – хрясь! – и осколки пластика разлетаются по гравию. Последнее время он постоянно думает о детях, представляет себе, как приходит домой с занятий, а там его встречает потомство, да в таком количестве, что аж мебели не видать.

На протяжении следующих тридцати суток Герб и Имоджина занимаются сексом шесть раз, делая это по утрам. После секса Имоджина каждый раз вздымает таз чуть ли не к потолку, закрывает глаза и пытается вообразить то, что описал ей Герб: как неисчислимые полчища сперматозоидов вливаются в шейку матки, все там заполняют и проникают в фаллопиевы трубы. После чего их с Гербом хромосомы сцепляются друг с дружкой; в своем воображении она при этом даже как бы слышит еле уловимый щелчок – будто сомкнулись два зубчика застежки-молнии.

Потом в окнах появляется солнце, и Герб ставит подогреваться хлеб для тостов. А оплодотворенная яйцеклетка, похожая на крошечный вопросительный знак, с этого момента начинает свое развитие в утробе.


И ничего. Первый месяц, первые месячные. Второй месяц, вторые. Так проходит четыре месяца, и в канун Нового года, под завывание ветра, заметающего крыльцо мокрым снегом, Герб даже чуток всплакнул.

– Просто я еще вывожу из организма контрацептивы, – говорит Имоджина. – Это такая дрянь, за сутки от них не избавишься.

Наступает 2003-й. Имоджина начинает всюду замечать беременных. Они вылезают из микроавтобусов у магазина «Лоуф-н-джаг»{44}, сидят на корточках в проходах «Уолмарта»{45}, на просвет разглядывая младенческие ползунки. Вот беременная ремонтница чинит их офисный ксерокс; вот беременная клиентка в актовом зале проливает апельсиновый сок. Ну что за изъян такой в Имоджине, которого нет в этих женщинах?

Из интернета она узнает: чтобы наступила беременность, паре в среднем требуется около года. Ну ладно. Нет проблем. У них с Гербом еще куча времени. В конце концов, ей только тридцать три. В марте тридцать четыре.

По наущению Герба Имоджина, проснувшись, теперь каждое утро сует в рот градусник. А муж на листе миллиметровки строит график температур. Нам надо, объясняет он, определить момент, когда будет пик овуляции. И каждый раз, позанимавшись с нею сексом, он рисует на этом графике крестик.

Еще три месяца, еще три месячных. Еще четыре месяца – то же самое. На периоды пиковых температур Имоджины Герб нападает с целыми отрядами крестиков. Она лежит на кровати, вытянув пальцы ног к потолку, а Герб на ней возится, трудится и, хрюкнув, выпускает очередную стаю сперматозоидов.

И ничего. У Имоджины опять спазмы, кровь, и она шепчет в телефонную трубку:

– Опять, опять… Я просто чертовы швейцарские часы!

В университете начинаются каникулы. Возвращаются дрозды Брюера{46}. Возвращаются жаворонковые овсянки{47}. Имоджина, как заведенная, ходит и ходит по двору со стремянкой, сыплет в кормушки семена. А ведь не так давно, думает она, меня бы за это публично побили камнями. Герб со мной развелся бы. Мы бы лишились урожая. Шаманы насовали бы мне в половые пути чеснока.


В августе секретарша кафедры биологии Сондра Джуттен рожает девочку. Герб и Имоджина навещают ее в больнице, дарят гвоздики. Младенец весь сморщенный, косоглазый и невыразимо сладкий. Головенка в чепчике. Тоже сморщенная и продолговатая.

– Ой, мы так за тебя рады, Сондра! – говорит Герб.

И он действительно рад, он возбужден, Имоджина это видит: он прямо чуть не прыгает на месте, рот до ушей, задает Сондре какие-то вопросы про пуповину.

Имоджина, стоя в дверях палаты, спрашивает себя, неужто у нее не хватит великодушия, чтобы тоже порадоваться за Сондру. Мимо нее протискиваются медсестры. На линолеуме около больничной койки видны засохшие капли крови; они похожи на бурые маленькие диски для пилы. Сестра распеленывает младенца, животик девочки вздымается и опадает, под кожей проступают тонюсенькие ребрышки; все ее маленькое тельце кажется Имоджине квинтэссенцией десятков поколений – Сондриной матери, бабушки, бабушки ее бабушки и так далее, – будто целую родословную скрутили в жгут, подожгли и, пылающую, вложили, чтобы грела голубые разветвления вен, пульсирующих под кожей.

Ну почему она – это не я? – думает Имоджина.


{48}. Счастливого пути, маленькая желтая древесница{49}, – надо же, села вчера на заоконную кормушку и, прежде чем взяться за еду, глянула на Имоджину и подмигнула! Брошенные шины вмерзают в землю. А птицы разлетаются по своим суровым маршрутам миграции.


– А вы-то что же? – спрашивает брат Герба. (Это уже в Миннесоте, на праздновании Дня благодарения. Мать Герба наклоняет голову, вдруг заинтересовавшись. Племянники Герба стучат вилками и ножами по столу, как барабанщики.) – Вы вообще думаете когда-нибудь детьми обзаводиться?

Герб бросает взгляд на Имоджину:

– Конечно. Но ведь это ж… такое дело…

Во рту у Имоджины кусок тыквенного пирога превращается в цемент.

– Ну, вы уж не тяните слишком долго, – говорит жена брата Герба. – Вы ведь не хотите на выпускной концерт своего чада ехать в инвалидном кресле?

А вот другие такие же моменты. Двухлетний племянник Герба без приглашения залезает Имоджине на колени и вручает ей книжку-раскладушку «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай».

– Вот тако-ой ширины! – говорит он, переворачивая страницы. – Вот тако-ой вышины!

Он извивается и ерзает, прижимаясь всем телом; от его волос пахнет глубоким холодным озером в летний день.

На следующий день в аэропорту Герб дергает Имоджину за рукав и показывает ей туда, где газетные автоматы. Оказывается, у автоматов стоит женщина с беловолосыми двойняшками в комбинезончиках. Двойняшки – лет, наверное, трех – подпрыгивают на носочках и поют про паучка, которого вымыло из водосточной трубы. Допев, смеются, хлопают в ладоши и принимаются бегать вокруг матери кругами.


Когда Имоджине был двадцать один год, ее родители одновременно погибли: на шоссе номер 506 их «бьюик-лесейбр» занесло, и в миле от дома они улетели в канаву. На дорожном полотне не было ни льда, ни встречного транспорта, а «бьюик» ее отца был совершенно исправен. В полиции это назвали несчастным случаем. Две недели Имоджина и Герб, держа перед собой на блюдечках вафельки-«трисквиты», выстаивали в самых разных, но всегда перегретых и чересчур забитых барахлом гостиных, а потом Имоджина закончила колледж и мигом улетела в Марокко.

Три года она прожила в Рабате{50} в однокомнатной квартирке без холодильника и с одним окном. Там нельзя было носить ни шорты, ни короткие юбки и нельзя было выйти из дома с мокрыми волосами. Иногда она целыми днями торчала у себя на кухне, читая детективные романы. Ее письма того времени были длинными, по нескольку страниц, и Герб снова и снова их перечитывал, положив на торпедо своего джипа.

…А голуби тут водятся двух пород. Одни такие толстенькие, называются «голубь каменный» – это те, что водятся и у нас. Вечерами они сидят на карнизах и воркуют. Но есть еще и другие голуби – с беленькими полосочками на шейках. Это крупные птицы, они собираются в огромные стаи и принимаются кружить над домами, – получаются этакие темные посверкивающие колеса, которые вращаются, как мобайлы, сделанные из металла. Иногда по утрам на них пикируют вороны, и тогда голуби пронзительно кричат, а мне с кровати кажется, что это плачут и просят помощи какие-то летающие младенцы.

О родителях она никогда вслух не упоминала. Однажды написала: Ремнями безопасности здесь никто не пользуется. А в другой раз: Надеюсь, ты у себя в джипе всегда возишь сзади мешки с солью{51}. Это было сразу после того, как она уехала. Потом она там понемногу прибилась к Корпусу мира{52} и стала работать со слепыми женщинами.

В те годы Герб не раз останавливался у туристического агентства «Дестинейшнз тревел», что в самом центре Ларами, и подолгу смотрел, как вертится у них в витрине полутораметровый пластиковый земной шар, но купить авиабилет так себя и не заставил. Встречаться они начали всего за четыре месяца до гибели ее родителей. А туда, в Африку, она его ни разу не приглашала.

Он слал ей вежливые светские ответы: про поездку автостопом на озеро, про новый сорт зерновых хлопьев, который ему понравился… С любовью, Герб, решительно завершал он эти письма, но чувствовал себя при этом как-то глуповато. Его беспокоило, не слишком ли эти его письма длинные. А также не слишком ли они короткие.


В 2004-м, после шестнадцати месяцев бесплодных попыток забеременеть, Имоджина обращается к гинекологу. Тот составляет план диагностических мероприятий. Надо провериться у эндокринолога. Уролога. Сделать кучу анализов.

– Во всяком случае, – говорит он, – отчаиваться пока не время.

– Отчаиваться не время, – говорит Имоджина Гербу.

– А я и не отчаиваюсь, – пожимает плечами тот.

Сделали анализ на СПИД. Анализ на гепатит. Через два дня Герб мастурбирует в двухсотграммовый специальный стаканчик и едет с ним к урологу в Шайенн{53} – это шестьдесят шесть миль на восток по шоссе «Интерстейт-80». Стаканчик едет в красивом маленьком рождественском пакетике (на корпоративах в таких раздают подарки), потому что бурые бумажные пакеты у них с Имоджиной кончились. Пакетик с изображенным на нем улыбающимся Санта-Клаусом стоит на пассажирском сиденье рядом с водителем. Образчик спермы едва покрывает донышко стакана. Мучит мысль: неужто есть мужчины, способные разом накончать такой стакан доверху?

В тот же вечер Имоджина уходит с работы рано: сегодня ей надуют живот углекислым газом. Потом через шейку матки в фаллопиевы трубы введут контрастное вещество. Таким манером подготовленную, ее везут в рентгеновский кабинет, где пахнущая арахисовым маслом медсестра с сережками в виде мультяшной собачки Снупи прикрывает Имоджине грудь свинцовым фартуком и просит ее сохранять полную неподвижность.{54} Медсестра уходит; Имоджина слышит, как оживает рентгеновский аппарат: с тихим жужжаньем в нем начинают бегать электроны. Она закрывает глаза, старается не шевелиться. Все это время ее, видимо, пронизывают лучи.


Шесть дней спустя звонит телефон. Врачи обмозговали ситуацию. Двухфакторное бесплодие. В общем и целом, Имоджина удостаивается трех слов: синдром поликистозных яичников{55}. Герб – двух: серьезный дефицит. Подвижности, концентрации, чего-то еще. Оказывается, только три процента объема его спермы жизнеспособно.

У Герба буквально вытягивается лицо. Он ставит полусъеденный ломтик дыни на стол, уходит в туалет и там запирается. Имоджина ловит себя на том, что неотрывно смотрит в пространство между столом и холодильником. Обнаруживает там пыль и один малюсенький овсяный бублик «чирио». Из туалета доносится стон. Потом там спускают воду. Одной рукой Имоджина тихонько щупает живот.


Все утро она сидит за компьютером, утопая в воспоминаниях. Автобус лезет вверх, каждый новый слой воздуха все холоднее; горы бурые, как картон, небо фосфоресцирует. Вот чей-то двор. Там в мусоре роются газели. На деревенских крышах спят овчарки.

– Ни родителей, ни мужа, ни детей, – как-то раз поведала ей одна слепая старуха. Ее взгляд втягивал в себя, как вакуум; Имоджина не знала, куда смотреть. – Я сама себе и род, и племя.

Экран компьютера перед ней расплывается. Она кладет голову лбом на стол.


– Что ты бесишься? Имоджина, ты на меня, что ли, злишься?

Герб ничего не может с собой поделать: он почти воочию видит, как это вновь и вновь в ней начинается – туманный вихрь, будто перед его лицом крутятся лопасти вентилятора.

– Ни на кого я не злюсь, – говорит она.

Она приходит к выводу, что их неудачи были с самого начала неизбежны. Предначертаны. Генетически предопределены. Вся эта их неприспособленность, робость, их непохожесть на других. Она всегда робела, всегда жила далеко от города, всегда много читала, а когда одноклассники приглашали на танцы, всегда отвечала «нет». Имоджина Снежная Королева. Имоджина мечта онаниста. Слишком миниатюрная, слишком бледненькая, слишком хорошенькая. Слишком ранимая.

– Все прекрасно, – объявляет она Гербу за обедом, во время передачи «Своя игра».

Куда уж прекрасней: десять лет старались не залететь, а теперь оказывается, это и без того было невозможно.

У Герба собственная теория: это все шины во дворе. Целое кладбище, семнадцать металлов, шестнадцать видов углеводородов, все это просачивается в колодец, льется из душа, попадает в макароны, и теперь яды пропитали их изнутри.

Опять анализы. Имоджину подвергают лапароскопии, в ходе которой врач десять раз протыкает ее яичники электрохирургической иглой. Герб мастурбирует в другой стаканчик, опять предпринимает полуторачасовую поездку в Шайенн, спускает штаны перед другим урологом.

Опять ждут шесть дней. Опять телефонный звонок. Диагноз подтверждается. Имоджина разглядывает себя в зеркале в ванной. Подумывает, не уйти ли с работы. Подумывает о том, чтобы заняться готовкой марокканских блюд, тунисских блюд; как хорошо: с ребенком на перевязи у груди колдовать над булькающей на плите кастрюлей. Еще можно завести кур. Вместо этого она садится на глюкофаж и неделю страдает поносом{56}.

Это еще не настоящее страдание, уговаривает себя она. А всего лишь ломка программы ожидаемого будущего. Некоторый шок от понимания того, что линии рода не обязательно бесконечны, а запросто могут случайным образом прерываться. Что на каждой генеалогической схеме всегда есть кто-то последний – последний лист на фамильном древе, последний камень семейного строения. Как же она раньше-то этого не понимала?

Вернувшись с занятий, Герб выходит за дом на обширный луг и работает с шинами. Местами они залегают так глубоко, так много в них набилось земли и снега, что, когда одну удается выдрать (иногда по кускам), внизу под ней неизбежно обнаруживается другая. Подчас доходит до того, что его это даже возмущает: да что это тут, до центра Земли, что ли, одни шины? Он рубит их на части топором, потом швыряет в кузов джипа. Вокруг царит холод и безжизненность, только ветер шуршит травой да тополя тихо позвякивают льдом на ветках. Через пару часов он выпрямляется, бросает взгляд в сторону дома, который отсюда кажется маленьким, как спичечный коробок под высоченным небом. Там маленькая фигурка Имоджины, которая бродит по сухому шалфею со стремянкой в одной руке и ведерком в другой, а ее ног не видно из-за поземки.


Они договариваются сходить в специальную клинику. Которая в восьмидесяти минутах езды в хорошую погоду. Ближе всех к ее входу припаркован «мерседес», на номере которого вместо цифр буквы: «BBYMKR». Ишь ты, чего удумали! Baby maker, значит. Делатель детей. Ну-ну.

Врач сидит по ту сторону стеклянного стола и рисует вверх ногами. Рисует матку, фаллопиевы трубы, два яичника. Рисует инструмент, проникающий внутрь и забирающий яйцеклетку. На стене над ним в рамке плакат с гигантской вагиной и всем ее внутренним устройством. Рядом с плакатом – тоже в рамочке – фотография трех щекастеньких дочек, прислонившихся к «хонде».

– О’кей, – соглашается Герб. – Да, конечно.

А у вас, Имоджина, нет вопросов? У Имоджины вопросов нет. И в то же время их у нее тысячи.

– А вы здорово рисуете вверх ногами! – говорит она и пробует усмехнуться.

Доктор позволяет себе четверть улыбочки.

– Практика, – пожимает плечами он.

Дама, заведующая у них финансами, очень мила, пахнет сигаретами. Им могут предоставить ссуду. Под смешные проценты. Ее дочь тоже через это прошла, причем трижды. Она кивает на фотографии.

Вся процедура, включая лекарства, анализы и анестезиолога, будет стоить тринадцать тысяч долларов. По дороге домой в голове непрестанно ворочаются сверлящие мозг сокращения: ВМО, ВВС, ХГЧ, ЭКО{57}… В какой-то момент машина проносится мимо нескольких антилоп, стоящих на снежном наносе рядом с обочиной шоссе, за ними склон, и на нем их резкие и четкие тени; глаза антилоп черные и пустые. Вот они есть, и тут же нет их. Герб берет Имоджину за руку. Небо бездонное и синее-синее.


Они подписывают согласие. Сразу прибывает короб с лекарствами. Герб его распаковывает, несет в ванную и все загружает в шкафчик. Имоджина не может на них смотреть. Герб если и может, то тоже разве что искоса. Одних шприцев четыре типа по целой упаковке. Флакончики, трубочки с таблетками. Видеонаставления. Контейнеры для использованных иголок. Четыре сотни спиртовых салфеток. И на тысячу четыреста долларов синтетических гормонов.

Процедура лечения Имоджины начинается, как ни странно, с контрацептивных таблеток. Это для стабилизации менструального цикла, как сказано в буклете. Она наливает стакан молока и смотрит на маленькую розовую таблетку.

На округу опускаются сумерки. Герб за кухонным столом проверяет контрольные. Тучи густеют, темнеют. Имоджина выходит во двор со своей стремянкой, ведерком семян и таблеткой, растворяющейся в желудке; небо темнеет, тишина становится каменной, расстояния между кормушками кажутся непреодолимыми, да и вообще – такое чувство, будто смерть пришла.


При звуке, с которым рвут упаковку, доставая шприц, Имоджину каждый раз начинает подташнивать. Семнадцать дней ей стимулируют яичники каким-то лупроном. Потом две недели колют прогестерон, чтобы подготовить матку к беременности.{58} Потом подходит очередь вагинальных суппозиториев. Теперь, если она и впрямь забеременеет, ее ждут еще восемь недель ежедневных инъекций. Иногда вслед за иглой выступает капелька крови, Герб накрывает ее спиртовой салфеткой, держит и ждет, прикрыв глаза.

Сделав уколы, он выкладывает ей таблетки, пять штук. Перед работой она завтракает бутербродом с яблочным пюре, таблетки и капсулы глотает уже в дверях.

– Имоджина, скажи, что ты меня любишь! – взывает к ней из кухни Герб, но она уже в гараже, окна машины подняты, и то ли она слышит, то ли нет.

«Королла» заводится с первого тыка. Рулонная дверь гаража сворачивается вверх, разворачивается вниз. Шины шипят по шлаку. Мимо окна плывет скованная ледяной коркой прерия.


Весна. Яичники Имоджины увеличиваются как по заказу. Становятся похожи на заполненные водой шарики, головки одуванчиков, расцветшие пионы. Доктор исследует их ультразвуком, измеряет фолликулы на мониторе, где ее чрево представлено в виде снегопада пикселей. Девять миллиметров. Тринадцать миллиметров. Доктор хочет, чтобы они доросли до шестнадцати-двадцати.{59} Все за нее болеют, ждут нужных чисел: 30 яйцеклеток; 20 зигот; 3 бластоцисты; 1 зародыш.

В середине апреля Эд Коллинз, региональный менеджер компании «Сайклопс инджиниринг» вызывает Имоджину на ковер и устраивает ей разнос за то, что она слишком часто отпрашивается с работы пораньше.

– Ну сколько раз человек может ходить к врачу? – сердится он, теребя пуговку на своей рубашке.

– Я понимаю. Простите.

– Вы что, больны?

– Нет, я не больна, – говорит она, глядя на носки своих туфель.


Чем больше Имоджину накачивают эстрогеном, тем больше она хорошеет. Губы почти алые, волосы – пышная переливчатая корона. Кожа приобретает такую прозрачность, что на обеих руках Гербу видна лиловая паутина вен.

В клетках ее организма бесчинствуют гормоны. Ее бросает то в жар, то в холод. Бродит по дому в трениках и прямо физически чувствует, как полны ее яичники фолликул, а фолликулы яйцеклеток.

– Такое ощущение, будто у меня два мочевых пузыря. Причем полных, – говорит она. Перед каждой рытвиной ей приходится замедлять «короллу» до скорости черепахи.

Когда Герб едет с ней рядом, в паху у него все трепещет, живет своей жизнью, рвется в бой. На столе у него восемьдесят три работы по протеиновым структурам, все надо проверить и оценить. При этом плату за дом в этом месяце уже точно придется списывать с его кредитной карточки. Ничего, говорит он себе, у других бывает хуже. Другим вообще – вот, взять хоть Харпера Узби, тренера женской баскетбольной команды, – распиливают ребра, достают сердце и заменяют клапана запчастями, взятыми из сердец животных.

На горизонте громоздятся тучи, чреватые угрозой и темные, как чернослив.


Первого мая Герб мастурбирует в еще один стаканчик и отвозит Имоджину и этот свой стаканчик в клинику, где доктор лезет Имоджине в яичники и засасывает из них фолликулярную жидкость чем-то похожим на стальную нержавеющую гидру – на одном конце штук десять сегментированных стальных змей, а на другом пылесос.{60} Герб сидит в приемной и ждет, когда раздастся его шипение, но слышит только жужжание и щелчки кондиционера да еще Рода Стюарта из регистратуры: там включено радио.

Через час его приглашают зайти. Имоджина, дрожа, полулежит на кресле в процедурной. Губы серые, говорит с трудом, и несколько раз его спрашивает, вырвало ее или нет. Он отвечает, что не в курсе, но думает, что нет.

– Я помню, что меня рвало, – говорит она. Сидит, прихлебывая из бумажной чашки гаторейд.{61}

Он вкладывает ей в трусики прокладку, развязывает поясок халата и натягивает на нее тренировочные штаны.

Три дня они желают яйцеклетке успешного роста и чтоб скорей делилась: одна клетка на две, две на четыре. Тонкое ведь дело, если вдуматься, – как прикрепление снежинки к ветке, как отдельный взмах крыла бабочки.

– Я была в Африке, – говорит Имоджина. – По всему небу там летали стервятники.


Два дня спустя им звонит медсестра, сообщает, что оплодотворение прошло успешно у шести яйцеклеток, но только две, выйдя на стадию восьмиклеточного эмбриона, сохраняют жизнеспособность. Снова в Шайенн. С помощью шприца на длинной трубке, похожей на недоваренную макаронину, доктор вводит оба зародыша в Имоджину. Весь процесс занимает тридцать секунд.

Назад в Ларами она едет полулежа на сиденье, смотрит, как мимо лобового стекла несется небо. Согласно предписанию доктора три дня она лежит в кровати, ест йогурт и каждые двенадцать часов обнажает ягодицу, чтобы Герб сделал укол; при этом пытается мысленно распознать, происходит в ней что-то такое крошечное или не происходит, почувствовать, как микроскопическая искорка вспыхивает и гаснет и снова вспыхивает. Потом она возвращается на работу, почему-то в синяках и по-прежнему с ощущением наполненности, несмотря на невидимые колотые раны в каждом яичнике. Стала ловить себя на том, что ходит очень осторожно. И думает: вдруг двойняшки? Через неделю Герб везет ее обратно в клинику на анализ крови.

Результат отрицательный. Имплантации не произошло. Беременности нет. Никаких двойняшек. Даже одного и то не будет. Дупель-пусто.


Между Гербом и Имоджиной устанавливается затишье. Счета приходят по почте, один за другим. Ради дополнительного заработка Герб берется за летние занятия по общей биологии. Но в середине лекции то и дело теряет нить. Однажды под конец дня, рисуя мелом схему синтеза белка, вдруг секунд на двадцать пять выпадает: все это время перед глазами стоит, как доктора ковыряются у Имоджины между ног, доставая из ее яичников овоциты размером с мяч для гольфа.

Раздается хихиканье. Он роняет мел. В первом ряду сидит долговязая второкурсница, стипендиатка-пловчиха со странным говорящим именем Мисти Фрайди – Туманная Пятница; на ней пятнистые камуфляжные шорты и рубашка с сотней шнуровок перед грудями – нечто подобное, должно быть, когда-то носили под доспехами средневековые рыцари. У нее невероятно длинные икры.

– Профессор Росс!

Концы шнурков от ее рубашки у нее вечно во рту. У Герба в глазах все плывет. Кажется, что пол под ним начинает медленно вращаться. А потолок дюйм за дюймом опускается. Он объявляет занятие оконченным.


Имоджина и Герб ходят за продуктами, обедают, смотрят телевизор. Однажды вечером она садится на корточки у обочины подъездной дорожки и смотрит, как самка богомола откладывает яйца на стебелек травы, выпускает их струей, которая кажется бесконечной, – крошечные крахмальные жемчужинки в янтарном связующем. Через три минуты целым отрядом появляются муравьи и все их утаскивают, зажав в своих крохотных жвалах. Вот интересно, думает она, что произошло с теми двумя зародышами? Они из нее выпали и затерялись где-то в постельном белье? Или они выпали на работе и, прокатясь по внутренней стороне брючины, оказались на том ужасном бежевом ковре, где в конце концов кем-то раздавлены?

Герб подвигает ее на новую попытку в июне, потом перед Четвертым июля.

– Как ты думаешь, может быть, нам еще раз попробовать, а, Имоджина?

Шприцы. Телефонные звонки. А толку-то!

– Нет, не сейчас, – бормочет она. – Сейчас я не готова.

Они лежат рядом без сна, молчат и разглядывают рисунок трещин на штукатурке потолка. Десять лет в браке, и до сих пор что же – даже не воображали себе детей? Зародыша, плавающего, свернувшись, в океане околоплодных вод… дочку, стоящую в двери черного хода в заляпанных грязью кроссовках и с птенцом на ладони… В их телах по семьдесят пять триллионов клеток, и они не могут объединить одну с одной?

А вот еще проблема: всякие клише. Вокруг этой темы наворочено множество всевозможных банальностей, целые сонмища. И самые из них пошлые (и самые неприятные для Имоджины) исходят от матерей, с которыми она сталкивается по работе. Молодость дается один раз. Или: Как я завидую твоей свободе! Ты можешь делать все, что хочешь.

Примерно такая же дребедень происходит и на летнем пикнике факультета биологии, когда Гесс, недавно принятый преподаватель ботаники, объявляет, что его жена беременна.

– А мальчишки у меня уже вовсю плавают! – объявляет он и, пальцем подпихнув съехавшие с переносицы очки, хлопает Герба по плечу.

И когда Имоджина вновь и вновь заявляет Гербу (в ночь на субботу, в ночь на воскресенье), что с нею все прекрасно и ей даже не хочется на эту тему говорить, – это тоже такая же неправда и пошлость; и когда Герб в коридоре слышит, как какая-то студентка называет его «соблазнительным мужчинкой», – тоже, и когда Имоджина во время ленча сталкивается с двумя секретаршами, одна из которых говорит другой: «…Джеф? И не говори даже! Мимо не могу пройти без того, чтобы не забеременеть».

Растяжки, детское питание, виды детских колясок… Что ни послушай, во всем без конца натыкаешься на одно и то же, одно и то же.

– Скажи мне что-нибудь, Имоджина, – просит Герб. – Только, пожалуйста, не говори, что с тобой все в порядке.

Она неотрывно смотрит в потолок. Ее имя повисает в пространстве. Ответа нет.


В учебнике, лежащем у Герба на рабочем столе, глава о размножении человека называется «Главное чудо жизни». Имоджина смотрит в словаре слово «чудо»: Событие, которое происходит вопреки законам природы.

Потом она смотрит слово «порядок»: Совокупность предметов, стоящих рядом, рядком, в ряд, сподряд, не вразброс, не враскид… Что за порядок, огород без грядок!

Герб звонит брату в Миннесоту. Брат пытается его понять, но у него свои проблемы: остановка производства, сокращение штатов, больной ребенок. На Рождество брат прислал открытку с фотографией, где на переднем плане лунка на поле для гольфа. А подпись такая: Расстояние до успеха зависит от твоей сноровки.

– Что ж, по крайней мере, ваши попытки приносят вам массу удовольствия, – говорит ему брат. – Ведь верно же?

Герб в ответ тоже отпускает какую-то шутку, вешает трубку. А в соседней комнате Имоджина сидит, прислонив лоб к холодильнику. Снаружи воет ветер, налетевший с гор, на дороге за всю ночь ни разу не показались фары, а значит, все, что слышит Имоджина, это гуденье посудомоечной машины и тихие стенания мужа. Ну и конечно, шорох жаркого ветра в зарослях шалфея.


Ларами: слой тонкой пыли на лобовом стекле, балет машин, становящихся на тесную парковку, одна за другой вывески: «Хоум-депоу»{62}, «Офис-депоу»{63}, «Доллар-стор»{64}, вверху солнце, которое светит сквозь какой-то дальний дым, а внизу потрепанные мужичонки, деловито скребущие лотерейные билеты, сидя на скамье автобусной остановки. Две бодрых дамы в длинных платьях и с пластиковыми коробками в руках. В коробках салаты. В вышине гудит самолет. Все такое нормальное, что просто убиться можно. Сколько еще она сможет здесь выдержать?

У них начинаются ссоры. Он говорит, что она обособилась и отделяется. Говорит, она неправильно переживает горе. А у нее аж круги в глазах. Отделяется, повторяет про себя Имоджина и вспоминает видео, где в убыстренном темпе показывали, как морская звезда отделяется от опоры мостков, а потом ползет куда-то по дну, перебирая всей тысячей своих крохотных ножек.

Она уходит в гараж, идет к своим ведрам с семенами, погружает в них руки.

А он все продолжает вырубать из земли шины, пока из глаз не начинают сыпаться искры. Представляя себе при этом, что в параллельном мире он отец девятерых. В параллельном мире он стоит с зонтом, ждет, когда к нему из-под дождя сбегутся дети.


Летним курсам скоро конец. Пловчиха с переднего ряда, Мисти Фрайди, просит дать ей индивидуальную консультацию по поводу ее домашней контрольной работы. На ней полупрозрачная маечка, плечи в веснушках, волосы собраны в узел, стянутый золотистой резинкой. Аудитория пустеет. Герб садится за стол рядом с этой самой Пятницей, та придвигается к нему теснее, и оба склоняют головы над несколькими строчками, которые она написала об эукариотах{65}. Скоро в здании не остается ни души. Где-то за окнами стрекочет газонокосилка. В стекла бьются мухи. Мисти пахнет лосьоном и хлорированной водой бассейна. Герб смотрит на красивенькие, толстенькие петельки ее почерка, чувствуя, что еще чуть-чуть, и он так и нырнет туда вниз головой, в эту ее тетрадку, и вдруг совершенно случайно в обращении к ней у него проскакивает слово «милая».

Она дважды моргает. Еще, может быть, губы облизнула. Может, нет.

Он (запнувшись):

– Все клетки имеют что, Мисти? Клеточную мембрану, цитоплазму и генетический материал, правильно? Это касается дрожжей, мышей, людей – не важно…

Мисти улыбается и, постукивая кончиком ручки по столу, смотрит куда-то вдоль прохода.


Горы коричневеют. Лесные пожары застят дымом солнечный диск. У Имоджины нет сил сесть в машину и ехать с работы домой. Она не может себя заставить даже подняться из-за рабочего стола. Скринсейверная рыба плывет и плывет по экрану монитора, за окном все меркнет, тускнеет, потом чернеет, а Имоджина все сидит в рабочем пластиковом кресле, чувствуя, как давит на нее всем своим весом офисное здание.

Любой человек имеет право встать и уйти. Белый свет достаточно обширен. Можно забрать свои четыре тысячи долларов наследства и рвануть прямиком в аэропорт, чтобы, пока боль разбитого сердца не успела тебя догнать, оказаться уже где-нибудь посреди пустыни, где слышен будет лишь собачий лай и никто в радиусе трех тысяч миль не будет знать твоего имени.

Безжизненное ничто постоянно и вездесуще. Безжизненность – правило. Жизнь – исключение.

Уже чуть ли не в полночь она съезжает с шоссе на темную подъездную дорожку, а в гараже, прежде чем встать и пройти в дом, роняет голову на баранку: стыд сковывает ей все тело, сочится из подмышек.

Надо в это дело внести ясность, думает она. Либо я способна иметь ребенка, либо не способна. И от этого уже отталкиваться.

Но никакой ясности нет как нет.


И почти сразу же Герб получает мейл от [email protected] Тема – Нейроны.

в общем, если, как вы сказали позавчера в аудитории, все, что мы чувствуем, мы чувствуем благодаря нейронам, и все рецепторы работают одинаково, перекачивая туда-сюда всякие эти ионы, почему от некоторых вещей делается больно, от некоторых щекотно, а от других чувствуешь холод?? почему иногда бывает так приятно профессор росс и почему, если за все наши ощущения отвечают нервные волокна, у меня такое СИЛЬНОЕ ЧУВСТВО, хотя рецептор мой как раз никто не стимулирует, то есть профессор росс я что-то чувствую, а ведь ко мне вообще никто не притрагивался и сейчас тоже не трогает??

Герб читает, перечитывает сызнова. Потом еще раз. Дело происходит в среду утром, и ломтик поджаренной булки, намазанный земляничным джемом, он так до рта и не доносит. Воображает ответы: Это сложный вопрос, Мисти… или: Понимаете, Мисти, существуют фоторецепторы, механорецепторы и хеморецепторы… или: Давайте это обсудим подробнее… или: Встретимся в пятницу в 4 пополудни у меня в машине, волноваться не надо, потому что ОТ МЕНЯ ВЫ НЕ ЗАБЕРЕМЕНЕЕТЕ… Но тут же соображает, что она-то как раз может от него забеременеть, ему для этого только и потребуется, что захотеть: два слова, три улыбки, и ее яичники – здоровенькие, спеленькие, двадцатилетние, овоцитами так и кишащие, – навыдают яйцеклеток, которые мало того что почти в два раза младше Имоджининых, они у нее вообще небось оснащены какими-нибудь лучевыми аттракторами{66}, так что притянут кого угодно, даже его полумертвых сперматозоидов, все три их жалких процента.

Потом он думает о щиколотках Мисти, о ее ключицах; вспоминает внешность двадцатилетней девчонки с блеском на веках и именем, которое звучит как прогноз погоды.

Из кухни доносится звук отодвигаемого стула. Герб делает письму Delete и сидит у монитора, ждет, красный как рак.


Они поженились через шесть месяцев после того, как Имоджина вернулась из Марокко. На медовый месяц он свозил ее в Монтану, повел тропой, проложенной вдоль линии опор лыжного подъемника; на ее голые руки брызгал моросящий дождик, колени с шорохом раздвигали выжженную солнцем сырую траву, а оставшиеся внизу опоры подъемника сиротливо маячили в дымке дождя. Он все предусмотрел: взял бутылку вина и салат с курятиной.

– Ты знаешь, – сказал он ей в тот день, – я думаю, наш брак – это навсегда.

И вот 2004-й, они женаты почти одиннадцать лет. Он сдает в деканат ведомость с оценками, которые выставил студентам за летнюю сессию, потом садится в уголке бара в торговом центре «Коулз» и выпивает кружку вкусного темного пива.

Потом едет к бассейну Корбетта{67}. На скамейках под сорокафутовой фреской с изображением ковбоя сидят какие-то люди, все без пиджаков. Найти Мисти Фрайди не так уж сложно – вот она: на голову выше остальных девушек, вся гладенькая в темно-синем с белыми полосками закрытом купальнике. Плавательная шапочка на ней золотая. Герб в своем камуфляжном обмундировании обливается потом. Пловчиха на дорожке, по которой предстоит плыть Мисти, выполняет разворот и устремляется обратно. Мисти становится на стартовую тумбу, опускает на глаза защитные очки. В помещении жуткое эхо: голоса отдаются от потолка, от вспененной, волнующейся воды. Давай-давай, Тэмми! Бекки, нажми! У Герба такое ощущение, будто он пробивается сквозь внутренность живой клетки, расталкивает митохондрии{68}, при этом заряженные ионы повсюду так и прыгают, отскакивая от мембранных оболочек, все вокруг яростно развивается и само себя перестраивает.

Однако, если взглянуть иначе, все неподвижно. Мисти стоит, присогнув колени; ее руки вытянуты над головой. Мгновение, когда ее товарка по команде вот-вот коснется стенки и Мисти прыгнет, словно растягивается, превращаясь в минуту, в час. От перешедшего из воды в воздух хлора у Герба першит в горле.

Мисти уходит под воду; Герб спешит назад к своему джипу. По пути твердя себе, что это просто биология, химический выплеск желания, он действует на спинной мозг, и тот трепещет, как осиновый лист под ветром. И это правда. Но есть вопросы. Нет преступления, если нет действия. Разве не этому учат в воскресной школе? В одном Мисти права: действительно странно, как люди ухитряются заставлять других что-то чувствовать, совершенно к ним не прикасаясь.

Заводит двигатель, едет к дому. На западе солнце заходит за пик Медисин-Бау, выстрелив вверх стрелами золотых и серебряных лучей.

– Всех обстоятельств не учтешь, – сказала однажды Гербу мать, распределяя кончиками пальцев крем под глазами. – Долговечность брака зависит от многих факторов. Поди пойми, что у людей происходит за закрытыми дверьми.

Герб входит в дом, а Имоджина сидит там за кухонным столом вся в слезах. В угасающем свете дня ее волосы все такие же белые и чуть не светятся.


Потом они ждут, потому что клиника согласна снова ими заняться только в начале октября. На сей раз медсестер они уже знают по именам, знают дозы и схемы приема препаратов; даже медицинский язык для них уже не тайна за семью печатями. Короб с лекарствами стал меньше: у них уже есть стаканчики для образцов, спиртовые салфетки, шприцы. Имоджина опускает резинку пижамных штанов; Герб вонзает иголку первого шприца.

В офисе «Сайклопс инджиниринг» секретарши натягивают под потолком фальшивую паутину{69}. В кабинет к Гербу приходит в гости Гесс, уже не очень новый преподаватель ботаники, угощает сэндвичами – с индюшатинкой, с маринованными помидорчиками… Затевает разговор о беременности своей жены, о том, как она блюет в кухонную раковину и как их еще не родившаяся дочка уже размером с авокадо.

– Это ж спятить можно! – говорит он. – Ты только представь: каждый наш студент, каждый, кто живет в этом городе, вообще каждый из когда-либо живших на планете людей на белый свет появился только потому, что два человека трахнулись!

Герб улыбается. Едят.

– И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь{70}! – кричит Гесс, и крошки хлеба пополам с клочками салатных листьев разлетаются по столу.

Ночью Имоджине снится сон: они с Гербом сидят на диване с цветастой обивкой в комнате у слепой старухи, пьют охлажденный чай, и слепая задает им вопросы об их сексуальной жизни. Входит мать Имоджины, таща за собой две старые покрышки. Слепая старуха делает Имоджине УЗИ. Под потолком, хлопая крыльями, мечутся голуби.


Подкожно. Внутримышечно. Герб вывинчивает использованные иглы, бросает их в контейнер для острых предметов. Выстраивает перед Имоджиной в ряд таблетки. По двору, цепляясь за будылья шалфея, стелется низовой туман, земли не видно вовсе. Между кормушками, как привидения, мечутся несколько вьюрков.

На работе Имоджина объясняет региональному менеджеру Эду Коллинзу, зачем и впредь ей часто будет нужно уходить с работы пораньше. Задирает подол юбки и показывает ему все разнообразие синяков и кровоподтеков, оставшихся после инъекций. Ягодица выглядит так, словно на ней взорвался гроздью какой-то медленный сине-лиловый фейерверк.

– Видал я и похуже, – говорит он, но оба понимают, что это неправда. У Эда две дочери и водяная горка во дворе, а каждую пятницу он играет сам с собой в мини-гольф, к вечеру напиваясь до положения риз.

В это время в пятнадцати милях оттуда, сидя за кухонным столом, Герб подписывается на пенсионный план 401-кей.{71}


Опять у Имоджины раздуваются яичники. И опять это происходит в межсезонье: по лугу ископаемых шин носятся листья; волнистая, тяжелая туча делит небо надвое.

– Так что наши две лягушки производят на свет ребеночка-головастика, – говорит Герб на своем четверговом семинаре, – и этот головастик скоро сделается таким же, как его родители, но не в точности таким же: «размножение» вовсе не значит «копирование».

После занятия он стирает с доски ребеночка-головастика, потом стрелки наследственности, потом лягушку-родителя А, лягушку-родителя В. У тела обязанность только одна, думает он, – производить потомство. Интересно, сколько в данный момент экземпляров гомо сапиенс, взобравшись на жен, стонут под тяжестью этого долга перед видом?

Завтра доктор залезет Имоджине во чрево и добудет из нее яйцеклетки.

Герб садится в машину, едет домой, жарит куриные грудки. В трубе воет ветер.

– Как ты думаешь, мне разрешат в этот раз не снимать носки?

– Там посмотрим.

– Как ты думаешь, у меня так все волосы выпадут?

– С чего это вдруг?

Потом Имоджина плачет. Он тянется к ней через стол, берет за руку.

Начинается снегопад. Снег падает так густо и так долго, что кажется, будто туча никогда не истощится; наутро они едут шестьдесят шесть миль в сплошной белой мгле и всю дорогу молчат, так до конца ни единого слова и не проронили. Каждые несколько миль – перевернутый грузовик. Падающие снежинки кружатся в свете фар, гипнотизируют, а у шоссе такой вид, будто с него вверх вздымаются десятифутовые языки белого пламени. Герб ведет машину, подавшись вперед и напряженно щурясь. Имоджина бережно держит образчик его спермы между бедер. У нее во чреве тяжело покачиваются придатки яичников. Что-то в том, как по дороге то пуржит, то перестает, то опять пуржит, напоминает ей, как в детстве она молилась, просила снежных дней, как повторяла «Отче наш», старательно выговаривая каждое слово, а теперь даже и не очень понятно, может ли такое быть, что она тридцатипятилетняя сирота, когда только что, чуть не вчера еще, была девятилетней девочкой в дутеньких сапогах-луноходах.

Когда Герб въезжает наконец на территорию клиники, оказывается, что в машине они провели целых три часа. У него даже пальцы на руле закостенели, еле оторвал.

Анестезиолог, какой-то прямо-таки анекдотический коротышка, весь в черном. Они опоздали, поэтому все происходит очень быстро.

– Ну вот, сейчас дадим вам сладкую конфетку, – сквозь маску говорит он Имоджине и вводит ей в вену пентотал{72}.

Сидя в приемной, Герб пытается проверять лабораторные работы. Снежная каша на ковре понемногу тает, образуя грязные лужицы. И не важно, говорит он себе, не важно, как скверно у тебя идут дела, всегда найдется кто-то, у кого они еще хуже. Есть раковые больные, которых изнутри выжигает боль, есть едва начавшие ходить карапузы, которые в данный момент погибают от голода, и вполне можно себе представить, что где-то есть тот, кто решил зарядить пистолет и пустить его в ход против себя самого. Ты бежишь марафон? И всего-то? А ты когда-нибудь слышал про ультрамарафон в пустыне? Да, там, где ты живешь, бывает холодновато, но насколько же холоднее в Биг-Пайни!{73}

Через какое-то время его приглашают зайти. Он становится на колени перед лежащей в кресле Имоджиной, доливает в ее чашку гаторейда, наблюдает за тем, как ее взгляд снова становится осмысленным. А где-то в пятидесяти футах – за этот год второй раз уже – какой-то эмбриолог в это время промывает Имоджинины яйцеклетки, размягчает их гликопротеиновые оболочки и вводит в каждую по одному жизнеспособному сперматозоиду.

В помещение входит медсестра со словами:

– Ой, а вы так хорошо вместе смотритесь!

– Ну, нам как бы и вообще вдвоем неплохо, – словно издали слышит Имоджина голос Герба, который то ли ведет, то ли несет ее через снежную кашу к машине. – Нам вовсе даже неплохо, правда же?

Небо прорвало тучу, и всю парковочную площадку заливает солнцем. В машине Имоджина впадает в дрему, видит сны, а проснувшись, просит пить.

В Миннесоте, на другом конце страны, родители Герба молятся, глядя на голые деревья за окном спальни. Племянники Герба поднимают за них с Имоджиной тост стаканами молока. А в «Сайклопс инджиниринг» Эд Коллинз ставит на стол Имоджины африканскую фиалку в пластиковом горшке.


Звонит телефон. Двадцать оплодотворенных яйцеклеток. Четырнадцать зародышей. Целый выводок. Имоджина, стоя в дверях, улыбается и говорит:

– Надо же, я прямо как та бабка из башмака!{74}

Через два дня три эмбриона достигают восьмиклеточной стадии и на вид вполне способны перенести пересадку. Снег на крыше тает; от звуков капели оживает весь дом.

Что в этом самое печальное, думает Герб, так это участь тех эмбрионов, которые не продержались и трех дней, тех, от которых избавились, расчленили и скомкали, сочтя нежизнеспособными. А были такие же клетки с ядрами, так же одетые в короны, как маленькие солнышки. Солнышки, деточки, сынишки. Или доченьки. С мамиными и папиными ДНК – распакованными, объединенными и снова запакованными, – с наперед заданными способностями к игре на фортепьяно, хоккею и произнесению речей перед публикой. Светлые глаза, на руках и ногах крупные вены, а носики, конечно, как у Герба. Но нет. Не сдюжили. Нежизнеспособны.

И Герб, и Имоджина, и птицы, что прилетают к кормушкам, и преподаватель ботаники Гесс, и юная пловчиха Мисти Фрайди (Туманная Пятница! – эк ведь!) – когда-то все были невидимы, по малости не различимы глазом. Меньше пылинок в солнечном луче. Меньше поперечного сечения одного волоса. Да не просто меньше, а в тысячи раз!

– Ночные звезды, – когда-то в школе сказал Гербу учитель естествознания, – они ведь и днем там же.

И осознание этого факта переменило Гербу жизнь.

– Даже если мы на сей раз забеременеем, – говорит Имоджина, – думаешь, мы перестанем нервничать? Думаешь, у нас настанет тишь да гладь? Первым делом мы захотим узнать, нет ли у ребенка синдрома Дауна. Потом будем беспокоиться, почему он плачет, почему не ест, почему не желает спать.

– Я не буду, – говорит Герб. – Я всегда буду помнить.

При этом они снова едут шестьдесят шесть миль в Шайенн. Доктор дает им фотографии их трех подающих надежды зародышей – три пятнышка на глянцевой бумаге.

– Всех трех? – спрашивает он.

Имоджина смотрит на Герба.

– Ну, это же твоя матка, – говорит Герб.

Доктор надевает перчатки, вынимает недоваренную макаронину. Имплантация произведена. Герб ведет Имоджину к джипу. Мимо проносятся обочины шоссе, и вот уже под колесами ропот и шорох шлака, редкие стуки о локеры. Герб несет жену в спальню. По пути ее ногой сбивает абажур с торшера. Ее волосы на подушке как шелк. Теперь три дня ей велено лежать, не вставая. Лежать и представлять себе, как прорастает маленькое семечко, пускает корешки и дает росток.

Утром в университете Герб принимает зачеты. Студенты, сгорбившись и уставясь в листки с заданием, сидят за столами, на ботинках у них снег, в груди тревога.

– Все, что от вас требуется, – говорит им он, проходя вдоль ряда, – это показать мне, что вы понимаете основы.

Они смотрят на него распахнутыми глазами, лица как океаны.

А в пятнадцати милях оттуда в кровати ворочается Имоджина. Внутри ее матки плавают и пытаются закрепиться три микроскопических зародыша, опять плавают и опять пытаются. Через десять дней анализ крови покажет, удалось ли это из них хоть кому-то.

Еще десять дней. На сей раз дома, в тишине и уединении. За окнами разве что птицы. Да шины на лугу. Она смотрит на свои ладони, изучает, какие там реки и долины. Вдруг воспоминание: Имоджина – лет, может быть, шести – выбила себе передние зубы о перила. Отец ползал по ковру, искал кусочки зуба. Браслеты матери холодили Имоджине щеку.

Принимается звонить телефон. В кормушке за окном спальни суетится и хлопает крыльями воробышек юнко{75}

– Скажи мне, что все будет хорошо, – раздается шепот Герба; он сидит в своем кабинете, отчаянно прижимая трубку к уху. – Скажи, что ты меня любишь.

Имоджину начинает бить дрожь. Зажмурившись, она говорит «да».


Альма | Стена памяти (сборник) | Демилитаризованная зона