home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Горгонопсия

Весь день – и тот, и следующий – Луво бороздит море камней. У него остается всего одна двухлитровая бутыль воды, и он бережно эту воду расходует. Разбивает местность на круги, прямоугольники, треугольники. Ходит то вдоль, то поперек, то по спирали. Ищет теперь нечто темное, может быть выбеленное солнцем, с отделанной красными бусинами рукоятью и набалдашником в виде слона. Такими посохами – он их навидался – торгуют дети вдоль дороги в аэропорт, а также в сувенирных лавках на Гринмаркет-сквер.

На шестой вечер начинается дождь, Луво вешает спальный мешок на куст, заползает под него и спит без сновидений, пока над ним пауки плетут между ветками свои сети. Когда просыпается, небо все еще серое.

Встает, стряхивает со спального мешка капли воды. В голове при этом удивительная легкость и почти никакой боли. Уже утро, думает Луво. Проспал такой дождище, это надо же! Забирается метров на пятнадцать выше, садится на плоскую ровную скалу и сидит там, отщипывая от куска хлеба, как вдруг эту палку замечает.

Посох Гарольда, оказывается, торчит между двумя большими валунами в какой-нибудь полусотне метров. Даже оттуда, где Луво сейчас сидит, он видит в верхнем его конце дырочку – крошечное пустое место, оставленное резчиком под животом слона между его ногами.

Пока Луво преодолевает эти пятьдесят или семьдесят метров, каждая секунда пути, каждый шаг ощущается как прыжок в очень холодную воду, когда тело в первый момент испытывает шок и все в тебе, все, что ты называешь жизнью, на миг распадается, остается лишь сопротивление и холод, и твое сердце силится расшибить в осколки монолитный лед.

Посох действительно выбелен солнцем, бусин на рукояти уже нет, но он по-прежнему стоит вертикально. Так, словно Гарольд специально оставил его для Луво. А Луво смотрит на него, смотрит и боится прикоснуться. Утренний воздух прозрачен и свеж. Вокруг все скалы тихо истекают влагой давешнего дождя.

Рядом с посохом аккуратно сложенная пирамида камней; даже разбросав ее почти всю, Луво несколько минут вглядывается, прежде чем до него доходит, что смотрит-то он на окаменелость. На фоне сероватого известняка горгонопсия выглядит почти белой, а очерк ее обращенного в камень туловища местами как бы прерывистый. Но в конце концов Луво удается проследить его форму от передней ноги до кончика хвоста: животное было величиной с крокодила и повернуто чуть-чуть на бок, словно утонуло в огромном чане с цементом. Его большие загнутые когти все на месте. И череп здесь, но лежит как бы совсем отдельно, в другом массиве камня, будто принесенном потоками воды. А большой-то какой! Пожалуй, даже больше, чем тот, что у скелета в музее.

Луво снимает еще несколько прикрывавших окаменелость обломков, ладонью смахивает с нее мелкие камешки и пыль. Скелет отчетливо просматривается, хотя и скрыт в камне. Громадный, длиной метра три. У Луво сердце стучит все чаще.

При помощи молотка часа за два Луво удается высвободить череп. При каждом ударе отлетают маленькие осколки более темного камня, и мальчик молится, как бы не повредить то, за чем сюда пришел. Большой, как старый ламповый телевизор, и сам весь каменный, череп, даже освобожденный от каменного покрова, так велик, что его, пожалуй, и не подымешь! Тем более что и глазницы, и ноздри по-прежнему заполнены камнем, более темным, чем окружающие кости черепа. Да, думает Луво, в одиночку мне его, поди, и с места не сдвинуть.

Однако ничего, сдвинул. Расстегнув спальный мешок, он укутывает им череп, со всех сторон подтыкает и, пользуясь посохом как рычагом, начинает в таком виде этот череп кантовать, медленно, по сантиметрику перекатывая к дороге. Пока тащил к ограждающей дорогу стенке, вокруг успело стемнеть, да и вода кончилась. Потом он возвращается назад к остальному скелету, опять укрывает его камнями и гравием и помечает место все тем же посохом; рюкзак и все остатки стоянки переносит туда же, к дороге.

Спина болит, ноги болят, руки в ссадинах. Над темной линией гор расходящиеся круги звездного света. В траве вокруг принимается свиристеть хор ночных насекомых. Луво садится на рюкзак, последний апельсин кладет на колени; череп, завернутый в спальный мешок, ждет двумя метрами ниже. Что остается? Надеть ярко-красную куртку. И ждать.


Что от нас остается? | Стена памяти (сборник) | Возвращение