home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Лестница виллы пряталась в красивой нише, кругом царила внушительная тишина богатого квартала. Красная плетеная дорожка заглушала стук подкованных ботинок Вашека. Это немного смущало его; Вашеку представилось, что он кот, неслышно ступающий мягкими лапками.

Он оглянулся, присвистнул и покачал головой.

Вот где она живет!

Можно было бы даже не читать на улице, при свете зажигалки, табличку у подъезда, потому что в тишине вдруг послышались звуки рояля. Они становились все громче по мере того, как Вашек поднимался по ступенькам. Где-то над его головой легкие пальцы бегали по зубастой клавиатуре, хрупкая, почти прозрачная мелодия разлеталась по безмолвному дому и, затихая, грустно трепетала, проникая в самое сердце. Внезапно музыка оборвалась. После мгновения гулкой тишины мелодия зазвучала снова, с каким-то озлобленным упорством, предвещающим быстрый спад.

Вашек узнал Шопена, исполняемого умелой рукой. Но ему что-то не нравилось в этом исполнении. «Я придираюсь, — подумал он. — Как будто Шопен может не нравиться, потому что она играет его в этом доме! Глупо! Решено, звоню!»

Он остановился перед светлой дверью, протянул руку к звонку и опять — в который уж раз! — усомнился, недовольно взглянул на ручные часы и, после мучительного раздумья, за которое обозлился на себя, решительно нажал кнопку и глубоко вздохнул.

Дрынь! Звонок прервал балладу Шопена. Стало тихо. Долго никто не отворял. Переминаясь с ноги на ногу на мягком половичке, Вашек твердил себе, что лучше было бы пойти с товарищами, а не в это вражье логово. После такого дня визит сюда действует как ушат холодной воды. «Это отец меня подбил, — подумал он. — Но что уж теперь говорить «если бы да кабы»…»

Эх, что это был за день! Все существо Вашека было полно восторга, ничего подобного он еще не испытал в жизни. Часы, проведенные под мощными сводами дворца промышленности, словно изменили облик и сознание Вашека. Трудно рассказать, что с тобой произошло. Ты только сознаешь, что вместо тьмы и тумана перед тобой мощный всепроникающий луч света. Ты стал мыслить яснее, исчезла твоя нерешительность и колебания. Вот он путь, гляди, Страка, тебе показали его, ты его видишь своими глазами в ярком солнечном свете, надо только стиснуть зубы и устремиться в бой… Скорей бы в Яворжи! Что-то там делается?

В течение дня Вацлав долго размышлял, зайти ли к сестре. Мысль эта не давала ему покоя, он отгонял ее, но в спокойные минуты, во время обеда, который он проглотил наспех, чуть не стоя, эта мысль вернулась снова и жужжала в голове, как докучливая муха.

И вот он здесь!

Твердо решив навестить Ирену, Вацлав после окончания съезда распрощался с товарищами. Они уезжали в девятом часу и, стоя кучкой, сговаривались о встрече на вокзале и обменивались последними рукопожатиями, сторонясь шумных автобусов, которые, настойчиво сигналя, прокладывали себе дорогу по темнеющим улицам. До свиданья, товарищи!

Вашеку не хотелось расставаться с ними. С утра они сидели вместе, потирая застывшие руки. В зале было холодно, несмотря на то, что в двух шагах от стула Вашека стояла жаровня с углем. Жаркое дыхание восьми тысяч делегатов давало куда больше тепла, чем эта жаровня. А руки лучше всего согревались, когда бурные аплодисменты вспыхивали в переполненном зале, взметались к потолку, нарастали, как предвесенняя буря, и вдруг обрывались. Воцарялась тишина, исполненная стихийной дисциплины, говорившая о грозной силе.

И речь продолжалась.

Выступал Готвальд. Спокойные слова, летевшие в зал, казалось, проникают в тебя, овладевают твоим сознанием, помогают распрямиться. Вацлав вытягивал шею, чьи-то шляпы мешали ему рассмотреть оратора. Вон там, под огромным изображением белого льва, он впервые увидел это знакомое и такое близкое лицо. Вашек следил за каждым проблеском его спокойной улыбки, за каждым движением. Железной уверенности было исполнено каждое его слово:

— Но реакция просчиталась. Она хотела повторить тысяча девятьсот двадцатый год, но забыла, что Готвальд не Тусар…[15]

Вашек сразу узнал и человека в очках у микрофона, это честное лицо рабочего… Запотоцкий! Вашеку хотелось толкнуть соседа в бок, сказать ему, кто это. Но сосед сосредоточенно слушал, наморщив лоб. Зачем объяснять ему, он знает сам.

Накопившиеся в тебе негодование и гнев здесь вливаются в единое русло. Оратор словно указал пальцем на их причины. Кто сеет ветер, пожнет бурю. И пришла эта очищающая мощная и грозная буря. Слушаешь оратора и думаешь о заводе, мысленно видишь лица товарищей в полумраке жарко натопленной дежурки, вспоминаешь, как ты вчера расставался с ними, видишь Божку, детей и отца… Был бы старик сейчас здесь, он бы понял! Ведь и у нас на заводе все было именно так, как говорит оратор: разве не пытался Тайхман и его приспешники подкупить кое-кого из наших? Даже и завком!..

Голосуют резолюцию. Какие могут быть колебания! За дальнейшую национализацию… в том числе и нашего завода! Небось вы этого не ждали, господа! Наконец Тайхман и сыновья перестанут доить завод и обворовывать государство, конец спекуляциям на рабочие деньги. Из поколения в поколение вы обирали нас, господа, — еще во времена моего деда! — и теперь мы только берем в свои руки то, что создали сами. Объявляем забастовку! Понюхайте все вы, тайхманы, чем пахнет пролетарская солидарность, как она сильна! Эта стачка — всего лишь проба, но, если у вас все еще будут чесаться руки, вы дождетесь, что мы лишим вас и воды и света; лампочки не зажжете, чтобы пересчитать наворованные миллионы… Наши на фабрике наверняка слушают сейчас радио… скорей бы быть с ними! Надо будет им все, все рассказать. Сумею ли только? Описать, пусть неловкими, нескладными словами, обстановку, настроение, ощущение силы.

Охваченный энтузиазмом, словно наэлектризованный, Вацлав с тысячами других делегатов поднимается с шаткого стула, бьет в ладоши. Буря аплодисментов. Тебе кажется, что твоя рука сама поднимается, голосуя. Ты оглядываешься и видишь — лес рук. Это победа!

Наконец Вацлав встает, присоединяя свой чуть хрипловатый баритон к хору, сотрясающему стены, поет всей грудью, всем телом:


…и решительный бой…

С Интернационалом воспрянет род людской.


Когда позднее Вацлав, твердо решив навестить сестру, очутился один на пражских улицах, у него все еще слегка кружилась голова. Он шел, чувствуя, что весь город охвачен возбуждением. Что же делать дальше? Адреса Ирены он не знал. В дешевом ресторанчике раздобыл потрепанную телефонную книгу и стал водить пальцем по столбцам. Ага, вот: Ондржей Раж, Бржевнов.

В переполненном трамвае, притиснутый к холодному тормозному колесу, Вацлав доехал до центра, пересел на другой трамвай и поехал дальше. Лупоглазый мальчуган, которого отец на плечах внес в трамвай, загудел в картонную трубу над самым ухом Вацлава и улыбнулся ему щербатым ртом; видимо, он возвращался с народного гулянья на «Матеевской ярмарке». Вацлав дружески улыбнулся малышу и легонько ухватил его пальцами за курносый нос.


Вацлав уже хотел повернуться и уйти, но, поколебавшись, еще раз нажал кнопку звонка. Дверь отворилась, на пороге стояла Ирена.

— Вашек!

— Угу! — сказал он смущенно. — Это я. Приехал в Прагу, дай, думаю, зайду поглядеть на тебя. Вот и пришел.

Ирена торопливо запахнула клетчатый халатик и отбросила со лба русую прядь. Вашеку был так знаком этот жест. Опомнившись от изумления, Ирена обняла брата и восторженно поцеловала в щеку.

— Вашек! Ты это или твой призрак?

— А ну тебя! Ощупай меня, очень я похож на призрак, дамочка? Погоди, дай мне отряхнуться.

Он решительно вошел в переднюю, снял плоскую кепку, но портфеля не выпустил из рук, словно боясь, что его могут украсть, и, нимало не смущаясь, ступил подкованными ботинками на дорогой ковер. Ирена засыпала брата вопросами, он еле успевал отвечать.

«Ишь ты, — подумал Вацлав, — похоже, что и вправду рада меня видеть. Ладно, посмотрим».

Не снимая куртки, он шагнул в комнату и огляделся. Пестрые кресла под стоячей лампой, открытый рояль с приподнятой крышкой, — вот это инструмент! Вашек потрогал великолепную радиолу и задержал взгляд на полированном секретере красного дерева с баром для напитков и полками для книг. Тут он не сдержался и снова присвистнул, не вынимая рук из карманов.

— Ого-го! — грубовато сказал он. — Живешь ты, я вижу, как барыня. Не удивляюсь, что тебя не тянет домой. Лучше я дальше не пойду, еще наслежу там у тебя.

Ирена беспомощно улыбнулась, сделав вид, что не замечает укоризны в его словах. Вацлав почувствовал это и немного смягчился. Только сейчас она оправилась от удивления, но в ее неуверенных движениях брат видел беспокойство и испуг. Говорила она торопливо, и Вашек почувствовал в сестре что-то новое, чего прежде не знал.

— Садись же, Вашек, не заставляй себя просить. И скажи, чем тебя угостить.

Вашек упрямо покачал головой и отмахнулся. Ирена так настойчиво заставляла его снять куртку, как будто это было ей бог весть как важно. Но Вашек не дался. Наконец она все-таки усадила его в мягкое кресло. Вашеку, просидевшему целый день на жестком стуле, было не по себе в теплом объятии этого кресла, предназначенного для ленивых сибаритов. Он оперся локтями о мягкие ручки, передвинулся на самый краешек кресла и сидел, сплетя пальцы и выжидательно наклонившись вперед.

— Вашек, Вашек, как ты меня обрадовал! Ты не представляешь себе, до чего нам было тогда досадно. Ондра даже хотел послать за тобой машину…

— Слушай-ка, — решительно прервал ее брат, — не будем вспоминать об этом. Я пришел сюда не для упреков. Вижу, что ты здорова… и супруг, очевидно, тоже, так о чем говорить?

Ирена уселась против него на низенький пуф, запахнула на колене непослушный халатик и смущенно предложила брату сигарету из металлической шкатулки. Вашек отказался и от сигареты, но примирительно улыбнулся сестре.

— Не беспокойся обо мне, ради бога. Я сегодня уже накурился вдоволь и пришел не затем, чтобы тебя объедать. Ты одна дома?

— Одна. Ондра где-то бегает, у него сейчас много дел.

— Я думаю! — усмехнулся он. — Тем лучше. Поболтаем, да и побегу на поезд. Я ведь тут не на отдыхе: был на профсоюзном съезде, а теперь пора назад, на завод. Сама знаешь, что делается.

Ирена хотела угостить его горячим чаем, но Вашек отказался. Вытащив из портфеля краюху хлеба с салом, он с аппетитом откусывал от нее и кивал головой, слушая сестру. В конце концов он все же позволил налить себе немного спиртного, залпом осушил граненую рюмку, глазом знатока осмотрел ее и поставил на стол.

— Чистая работа, — одобрительно проворчал он. — Сделано на севере. — И миролюбиво повернулся к Ирене, бомбардировавшей его вопросами. Отвечал он лаконично, помогая себе жестами: так, мол, и так. Все здоровы. Отца малость беспокоят бронхи, ну он их довольно натрудил за свою жизнь. В Яворжи никаких новостей, только вот старый Яната помер да у Веверки из поселка родился пятый мальчишка, старик наверняка со временем соберет собственную футбольную команду… Божка здорова, дети тоже. У Вашека режутся зубки, он немного хнычет. Да ты его и не видела? Этакий бутуз!

Вацлав усердно рассказывал, время от времени бросая взгляд на сестру. Он был недоволен ею и не умел этого скрыть. А почему, собственно? Ирена как Ирена. Он узнавал в ней девчонку с косичками, ту самую, что еще подростком носил на плечах, своенравную, упрямую девчонку, а позднее длинноногую девушку за стареньким пианино, которое он сам когда-то привез на телеге домой. Да, это все та же Ирена, только похудевшая и со следами усталости на лице. Ее живые, быстрые глаза, в которых при вспышках гнева сверкал из-под опущенных ресниц зеленый огонек, немного крупный рот, подвижные ноздри и пышные русые волосы, упорно падающие на лоб, — все это осталось. «Она теперь даже красивее», — подумал Вацлав. И вместе с тем Ирена стала какой-то чужой. Эта салонная дамочка с накрашенными губами и в противном блестящем халатике, разве это та самая Иренка, которая, подоткнув юбку, возилась, бывало, на глинистом речном берегу и сиплым голосом переругивалась с мальчишками с кирпичного завода, брызгавшими на нее водой! Иной раз Вашеку приходилось вступаться за сестру; она была слабее других замарашек из поселка, немного балованная и плакса. Баловень Иренка! Добрая и в то же время дикая. Вашек, бывало, дернет ее шутки ради за косу, а она куснет его за руку, как злая собачонка, и тотчас же расхохочется. Вашеку вспомнилось это, и им вдруг овладела ревнивая злость на то, что Ирена так изменилась.

В теплой комнате он отошел, освободился от чувства неловкости и решил напрямик поговорить с сестрой. Ее нервное состояние побуждало его к этому.

— Ну, а ты? — спросил он. — Живешь как королева? — Он кивнул на обстановку комнаты. — Супругу, наверно, приходится побегать, чтобы положить к твоим ногам все эти штучки. М-да… Главное, не закружилась ли у тебя от этого голова.

— Но, Вашек…

— Я тебя ничем не корю, черт возьми! — прервал он ее попытку оправдаться. — И не завидую, ты же меня знаешь. Ты его любишь, по крайней мере, я так думаю, а всю эту роскошь ты получила вприбавку… Твое дело.

— Ондра — хороший человек, Вашек. Если бы ты его знал…

— Я с тобой и не спорю. Бывает так, а бывает иначе. Другой человек у себя дома заправский ягненок. Не думай, я не буду настраивать тебя против мужа. Я просто так… У тебя ведь своя голова, и ты видишь, что делается кругом. Я лично против него ничего не имею, но, сама понимаешь, мы с ним не пара. Факт. Если он в самом деле хороший, это будет видно, когда мы крепко возьмемся за него и таких, как он. Тогда они, быть может, обернутся кусачими хорьками.

— Прошу тебя, не говори так, Вашек, — покраснев, сказала Ирена. — Я даже не знаю толком, что сейчас происходит. Признаюсь тебе, я этого не понимаю.

— Вот в том-то и дело!

— Но, боже мой, не перестали же люди быть людьми! Что тебе, собственно, не нравится в Ондре? Ведь ты его совсем не знаешь!

Вашек сделал нетерпеливый жест.

— Ладно, ладно, не будем об этом, сестренка… Может быть, и вправду… — Он наклонился к ней и продолжал, постукивая кулаком одной руки по ладони другой, словно затруднялся точно выразить свою мысль. — Пойми, лично против него я ничего не имею. Но я слышал о нем… Я хочу, чтобы ты призадумалась как следует и не забывала, что ты дочь рабочего Страки. Твой муж для меня прежде всего капиталист и, значит, классовый враг. А ты попросту ребенок и не понимаешь, что вокруг тебя делается. Сегодня на съезде я голосовал против них. Они обирают народ. Это факт, нравится он тебе или нет! Подумай, — такую обстановочку не наживешь праведным трудом. Все это спекуляции и темные делишки. Я голосовал и против твоего мужа, девочка. А если бы имел пятьдесят рук, все бы поднял и глазом не моргнул, можешь поверить! Вот как!

Он не замолчал, хотя заметил, что Ирена протестующе качает головой и явно подавляет желание заткнуть уши. На ее бледном лице появились красные пятна, она нервным жестом поставила чашку с кофе на столик и встала.

— Ты пристрастен, Вашек… Ты совсем не изменился!

Прижав руки к вискам, она прошлась по ковру и подошла к брату.

— Дурной! Зачем ты говоришь мне все это? По-твоему, я должна переехать в скверную квартиру только для того, чтобы помнить, что я дочь рабочего Страки? Или ты хочешь, чтобы я ни с того ни с сего развелась с Ондрой? Не вижу причин! Он зарабатывает большие деньги? А разве это запрещено? Ондра честный человек…

— Это мы еще увидим.

— Да, честный! Я так рада была твоему приходу, Вашек, но сейчас…

— Извини, дамочка, если я малость задел тебя за живое…

— Хватит, Вашек, прекратим это. Ты предубежден, как все…

— Коммунисты? — Вацлав хлопнул кулаком по колену. — Да, ты права. С отцом тебе проще было бы договориться, он на все это падок, ему легко отвести глаза. А мне нет! Ты говоришь, я предубежден? Да, и очень! Сегодня еще больше обычного. Причин для этого — тысяча!

— Чего ты, собственно, от меня хочешь? — крикнула Ирена.

— Чтобы ты была настороже, больше ничего. Чтобы ты не дала увлечь себя против нас. В конечном счете это было бы и против тебя самой. Вот увидишь…

— Ах, отстань! Все это затасканные фразы. Начни еще втолковывать мне, что Ондра эксплуататор… Человек, которого ты в жизни не видел! И что я…

— Так я говорю, Ирена, и это факт! Каждый ребенок…

— Ладно! — воскликнула она и села против него, красная от волнения, нервно теребя кружевной платок. — Ладно! Значит, для тебя и для этих твоих коммунистов он эксплуататор?!

Она недоуменно покачала головой, и вид у нее был обиженный. Ирена слабо представляла себе, что такое эксплуататор, и взгляды ее на этот счет были довольно наивные, но, во всяком случае, это не ее Ондра! В дела мужа она никогда не вникала, он этого не любил. «Ты, невинный котеночек, сядь-ка лучше за рояль, — шутил он, — а всю эту нудную и обременительную канитель предоставь мне. Политика и коммерция — мужские дела».

Ирена подняла глаза, и хмурая улыбка Вашека вывела ее из себя.

— Ты смешон! — вскипела она. — И ты злой! Я-то радовалась, что ко мне приехал брат, а оказалось, что это просто коммунистический агитатор и подстрекатель! Я, Вашек, плохо разбираюсь в политических спорах, но мне ясно одно: Ондра мой муж. Понятно? Ко мне он добр, и этого мне достаточно!

— Здорово! — едко усмехнулся Вацлав и широким жестом указал на комнату. — Вот в этом вся суть? Хороши политические убеждения!

— Отстань ты от меня со своими политическими убеждениями, это твое дело. Ты пришел оскорблять меня? Чего вы все хотите? Погубить Ондру? За что? Я с этим не соглашусь, Вашек, и отец тоже! А если вы его погубите, тогда я уж обязательно с ним останусь, понял? Назло всем вам. И буду против вас всех, даже против тебя, Вашек! Мне так страшно от твоих разговоров и от всего этого…

Она замолчала и закрыла лицо руками. Такое разочарование!

Брат в недоумении сидел против нее. Он всегда боялся женских слез. Наконец он беспомощно пожал плечами и встал.

— Так я… пойду, — медленно сказал он, застегивая куртку, потом не сдержался и положил свою широкую ладонь на плечо Ирены. — Слушай, сестренка, бросим эти разговоры. Разрази меня гром, если я не хочу тебе добра. Все будет зависеть от того, как поведет себя твой муж. Кто захочет честно работать, для того в нашей республике всегда открыты двери. А темным делам надо положить конец. Раскрой глаза, девочка, и я первый приду и скажу: вот моя рука, Ирена!

— Ты прав, оставим это!

Она посмотрела на него влажными глазами, стараясь улыбнуться, — но коротких минут, когда оба чувствовали свою кровную связь, уже не вернуть, каждый говорил в своем ключе. Вашек, хмурясь, перевел речь на музыку, поинтересовался, когда будет концерт Ирены, почувствовал, что коснулся больного места, и умолк. «Может, у нее и с Шопеном тут не ладится?» — подумал он с горьким удовлетворением и обвел взглядом комнату. Все ему тут не нравилось, а особенно Ирена, ее халатик и накрашенные губы, то, как она научилась держать сигарету, как пускает дым к потолку… Вашек показался себе персонажем из какого-то глупого американского фильма, который он однажды не досмотрел до конца.

Больше он ничего не говорил и стоял как истукан, пока сестра совала ему в карманы шоколадки для детей. Ковер, казалось, жег ему ноги, во всем теле была усталость. Вацлав зевнул.

— Ну, будь здорова, сестренка. Я бегу на поезд. Ты… выбирайся к нам. Мой Вашек тебе понравится… И Божка…

Он не докончил фразы. В темной передней лязгнул в замке ключ, стукнула дверь. Ирена нервным жестом поправила волосы, стараясь сохранить самообладание.

С Ражем они встретились уже в передней. Он причесывался перед зеркалом, машинально насвистывая модную песенку и не подозревая, что в доме гость.

— Привет, киса! — обратился он к Ирене, но, увидев в дверях за ее спиной громоздкую мужскую фигуру, удержал шутку, готовую сорваться с языка.

— Здравствуй, Ондра! — ответила она и прошептала после томительной паузы: — Это Вашек, мой брат… Я тебе рассказывала о нем. Он приехал в Прагу на…

— А-а, редкий гость! — сказал Раж, стараясь говорить веселым тоном, но оставил это намерение, взглянув на каменное лицо гостя. Вашек, представлявший себе зятя совсем иным, был немного удивлен его крепкой, мужественной фигурой и приятным лицом, которое с первого взгляда вызывало доверие. Так вот ты каков! Они мерили друг друга сосредоточенным взглядом, и в этот критический момент каждый успел оценить характер другого.

Раж первым нарушил молчание.

— Очень приятно. Я — Раж, — невыразительно сказал он, стараясь, чтобы эта трафаретная фраза прозвучала как можно холоднее и послужила учтивым намеком на то, что гостю пора уйти. Ражу сегодня было совсем не до семейных разговоров.

Он протянул руку.

— Страка, — выпалил Вашек, и это прозвучало как выстрел. «Прелестная свирепость! — подумал Раж; его забавляло, что этот неотесанный пролетарий не скрывает своей классовой ненависти. — Погляди только, как у него напряглись скулы и углубилась складка у рта. Прозрачен, как стеклышко!»

«Что же дальше, голодранец, покажи свои когти! Ну-ка!» — взглядом сказал Раж своему шурину.

Это была ошибка.

Вашек заметил пренебрежительную улыбку и протянутую руку и, после недолгого колебания, протянул свою и со всей силой сжал пальцы противника. А ну, еще покрепче! Вашек стиснул зубы, весь напрягшись в этом рукопожатии, вкладывая в него всю свою классовую ненависть. Это было глупо. Вашек чувствовал, что жмет не мягкую изнеженную ручку барчука, — нет, этот парень сопротивляется. Ну, я тебе покажу! Вашек сжал еще крепче. Рука Ража была как в железных тисках, но он не пикнул, несмотря на острую боль. Ему даже удалось выдавить из себя улыбку, хотя на лбу у него выступил пот и в глазах потемнело. Выдержать! Прошло несколько ужасных секунд. Ирена затаила дыхание, испуганно глядя на них, замершая, онемевшая.

Вашек отпустил руку Ража, нахлобучил кепку на русую голову, пробурчал небрежное приветствие и быстро взялся за ручку двери. На пороге он обернулся и выразительно кивнул Ирене, не глядя на ее мужа, который приходил в себя и пытался пошевелить онемевшими пальцами.

Дверь хлопнула.


Торопливо шагая по сумеречной улице, среди темных особняков, шлифовальщик Вацлав Страка сердито фыркнул вслух: «Привет, киса!» Он задумчиво покачал головой и подавил желание лягнуть переполненную урну, которая попалась ему на пути. Сунув руку в карман куртки, он нащупал кулек с размякшими шоколадками. «Олух я!» — подумал Вацлав, вытащил кулек и сердито швырнул его, словно избавляясь от ненужного груза, и даже сплюнул. Внутреннее напряжение ослабло, и Вацлав начал рассуждать трезво. Вот противная история!

Он ускорил шаг и вскочил в тронувшийся трамвай.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава