home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Мастер стекольного завода Страка морозным вечером вернулся домой. Было слышно, как он топчется на половичке у дверей, стряхивая с ног снег, и потирает замерзшие руки. Войдя в теплую комнату, старик увидел сына Вацлава: поставив ногу на скамейку, тот шнуровал высокие ботинки. Страка остановился и помедлил, сипло дыша больными бронхами.

— Паскудная погода, — пробормотал он, словно упрекая кого-то, и неторопливо повесил кепку на крюк. Никто не отозвался. Невестка Божка, отвернувшись, возилась, громыхая кастрюлями, у плиты, маленький Вашек тихо сопел за сеткой в кроватке, а его четырехлетняя сестренка Ганичка, упершись подбородком в деревянное изголовье кроватки, сонными глазками следила за каждым движением отца.

— Готово, зашнуровал! — Страка-младший выпрямился, — его широкая фигура высилась чуть не до потолка, — притопнул ногой и только после этого взглянул на отца. Тот все еще неловко переминался на месте, словно хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать, и решил, что лучше подъехать издалека.

— Есть там у тебя малость кофе, Божка? — спросил он.

Невестка кивнула, поставила на стол две жестяные кружки. Отец и сын уселись друг против друга и угрюмо пили кофе, стараясь не встречаться глазами. Допив, Вашек поставил кружку на стол и решительно встал.

— Ну, мне пора.

Он надел куртку на кроличьем меху, закутал шею шарфом и проверил содержимое карманов. Документы, мандат на съезд, носовой платок, карманный нож, пачка сигарет, спички — все на месте. Остается только поцеловать Божку: «Не бойся, девочка, завтра к ночи я буду обратно, точно как часы», погладить малыша, ущипнуть Ганку, и марш на поезд. Вашек быстро делает все это, словно не замечая испуганных глаз жены, берет сумку и идет к двери.

— Там в сумке хлеб с салом, — шепчет жена и прячет лицо в тень. «О господи, — думает растроганный Вашек, — словно я иду на кровавый бой, а не на съезд». Но он держит себя в руках и мимоходом гладит жену по голове. Потом, уже взявшись за ручку двери, оборачивается к отцу. Старик хочет что-то сказать. Он стоит у стола с кружкой недопитого кофе в руке и чуть шевелит губами.

— До свиданья, отец.

— Ты… это… того… — шепчет старый Страка и хрипло откашливается. — Гляди не впутайся там в какую-нибудь заваруху… у тебя семья… вот что…

— Не беспокойтесь, папаша, — недовольно прерывает его Вашек. — Уж если где и будет какая заваруха, я обязательно впутаюсь, не знаете вы меня, что ли?

Вот-вот вспыхнет спор, но быстрый взгляд на стенные часы вразумляет Вашека. Через полчаса отходит поезд в Манин, а оттуда скорый на Прагу. Надо спешить.

— Раз уж ты будешь в Праге, — говорит вдруг отец осевшим голосом и быстро опускает глаза, словно пряча затаенную мысль, — так загляни-ка… я думаю… к Ирене. Последнее время девчонка совсем не пишет…

Старик неловко машет рукой и смущенно скребет редкую седину на висках. Наконец-то сказал, что хотел, черт возьми! Посмей только этот упрямец отказаться — пусть ему будет стыдно перед покойной матерью.

Но Вашек пристально смотрит на отца и не говорит ни слова. Его совсем не удивила просьба, он и сам подумывал об этом, но так и не пришел к определенному решению. Что ответить? Ничего. Там видно будет, подумаю по дороге.

Пожав плечами, Вашек выходит из дому.

Шагая по дороге, занесенной снегом, к вокзалу, он оглядывается на свой домик. В окнах горит свет. Домик, вместе с несколькими такими же, сидит, как грибок во мху, в потемках февральской ночи. «Какой мороз! Хорошо ли я закутал розы под окнами?» — мелькает в сознании Вацлава, но мысль об этом пустяке тотчас вытесняют другие, более важные и серьезные. Остались позади последние домики рабочего поселка, надо пройти огородами между городком и поселком, миновать полуразрушенную ограду кладбища и ярко освещенные ворота стекольного завода «Тайхман и сыновья». Здесь работают Страки — старший и младший. Дед Вашека тоже проработал на этом заводе всю жизнь, а вслед за ним — отец. Сорок лет Страка-старший надрывал легкие у печи, выбился в мастера, теперь его перевели на склад. Сам Вашек работает тут не первый год, но не у печи, а в новой шлифовалке. Шлифовальщик Вацлав Страка-младший! Хорошая работа! Вацлаву тоже довелось узнать тяжкий труд и обиды. Сколько оплеух он получил, в скольких шлифовалках на севере страны поработал, сколько стекла испортил, пока из жалкого недотепы ученика вышел настоящий шлифовальщик, пока неуверенные руки стали искусными. Не хочется вспоминать эти горькие годы. И все-таки — Вацлав готов спорить на что угодно! — нет на свете работы лучше. Шлифовальщики — аристократы среди ремесленников, и — надо признать безо всякого цехового зазнайства — не зря. Это — художники!

Резкий ветер с реки, огибающей обширный сад, в середине которого стоит роскошная вилла Тайхманов, щипал лицо Вацлава. Чувствуя, что у него мерзнут щеки, он старался двигать мышцами лица. Снег бил в лицо, от мороза ломило пальцы. Вацлав сунул руки в карманы и пошел быстрее. В широких окнах особняка Тайхманов еще горел свет, но в доме было тихо. Казалось, дом испуганно помаргивает, глядя широко раскрытыми глазами на четкие контуры пяти трехэтажных заводских зданий и двух труб, торчащих, как стволы сосен, исхлестанных ветрами.

Проходя мимо главных ворот, Страка заглянул в жарко натопленную дежурку.

— А-а, это Вашек! — послышались приветливые голоса из душного полумрака. На койках сидело несколько мужчин в расстегнутых пальто. Они молча курили. Сторож дремал у стола, подперев голову рукой; сегодня он был не один на своем посту. На полочке у стены тихо бормотало радио. Кто-то подошел со двора к окошку дежурки и постучал по стеклу пальцем. При свете фонарей Вашек узнал круглое лицо кочегара Бателки. Бателка и еще несколько товарищей дежурили во дворе.

— Как дела? — спросил Вашек, стоя в дверях. Люди задвигались в полутьме, лица у них были усталые от бессонницы. Вашек постепенно узнал всех.

— Все в порядке. Дежурим по часу. Чертовский мороз!

— Какие новости?

— Резолюцию Войта уже отправил. Только что Бателка вытурил управляющего. Тот хотел пройти в контору — мол, забыл там что-то. Даже совал Бателке сигареты, чтобы пропустил его. Олух! Пришлось мне вмешаться, а то Войта дал бы ему по шее, ты ведь его знаешь, парень горячий! Я говорю управляющему: «Идите-ка вы на боковую, господин хороший, нашли время заниматься делами. Не вертитесь тут — времена нынче тревожные. Спорить с вами у нас нет охоты. Потерпите!»

На койках засмеялись.

— А он что?

— Ну, ясно, замолол, что-де это не по закону. Я ему говорю: «Истинная правда, господин управляющий, ежели у вас совесть чиста, можете спокойно подождать, пока все станет по закону». Он давай грозить: мол, посадит нас за решетку. Потом у ворот заспорил с Гейной, с тем, что был в их партии, и стал его корить. А Гейна отбрил его и кинул партийный билет ему под ноги. Видно, наш умник образумился. Тут уж управляющий завернул оглобли. Надо приглядывать за ним.

— Тайхман не показывался?

— Куда там! Он и его сыночки не хотят подпалить себе крылышки. Послал своего холуя, а сам остался где потише.

— Гм… Дайте мне прикурить. — Вашек вытащил из кармана сигарету, кто-то чиркнул спичкой. — С районом есть связь? — спросил он между двумя затяжками.

— Там от нас Пепик Ванек. Он только что звонил. Все идет как по маслу. Есть еще тяжелодумы, но после выступления Готвальда, кажется, и у них в головах прояснилось.

— Ну, мне надо поторапливаться. Счастливо!

Вацлав быстро зашагал по улицам спящего городка, его одинокие шаги отдавались на заснеженной мостовой, но он не чувствовал себя одиноким. Это было хорошее чувство! Казалось, весь завод, две сотни рабочих ног шагают вместе с ним, с председателем заводского комитета Вацлавом Стракой. На темной поднимающейся в гору площади с каменным водоемом он остановился и бросил окурок в канаву. Крупные хлопья снега опускались на городок. В окнах единственной гостиницы «Черный барашек» было темно. Компания завсегдатаев, купеческие «сливки» из Яворжи, сегодня потеряли охоту сражаться в карты и разошлись спать. «Пока вам жилось весело, вы любили перекинуться в картишки, — подумал Вацлав, — а теперь, когда надо выложить карты на стол, залезли под одеяло, сударики!»

Он поднял воротник и пошел дальше через площадь. На пустом перроне он остановился в удивлении. У входа в зал ожидания стояли три знакомые фигуры. В желтом свете лампочки Вашек узнал их и присвистнул — вот так сюрприз!

— Это еще что такое? — сделав сердитое лицо, спросил он. — Делегация? Проводы?

— Угадай сам. Можешь гадать три раза!

Товарищи обменялись с ним рукопожатием. Дыхание паром вырывалось у них изо ртов. Вашек побежал за билетом, и, когда вернулся, они все еще торчали на перроне.

— Шли бы вы лучше домой, к мамашам, — укоризненно сказал он, толкая одного из них в бок.

Но они стояли рядом, переминаясь на снегу, как медведи, перебрасывались грубыми шуточками, словно не было метели, словно они провожали Вашека летом в отпуск.

— Курево у тебя есть? — спросил один.

— Будь покоен! — кивнул Вашек.

Самый маленький из них, приземистый парень, держал под мышкой подозрительно знакомый футляр. В заводском оркестре он играл на корнете, а Вашек на корнет-а-пистоне, и они хорошо сыгрались.

— Куда ты идешь дудеть, пискун? — подтолкнул его Вацлав. — Гляди, как бы у тебя труба не примерзла к губе!

Они распрощались; как и всегда, ребята хлопали его по спине; из пасмурной темноты вынырнул потный, задыхающийся паровозик с пятью ветхими вагонами и, остановившись, тяжело хрипел, как загнанный конь.

Товарищи помахали Вашеку, и не успела еще проводница захлопнуть дверь вагона, как парень с корнетом выхватил из футляра свой инструмент и попытался извлечь из него скачущий мотив польки, которую они в последнее время разучивали. Пальцы его застыли на морозе, и полька не получилась. Парень опустил корнет и смущенно замигал. Вашек успел еще высунуться и крикнуть замерзшему музыканту:

— Выучи ноты, Иржик! Там нужно фа-диез!

Темнота февральской ночи подступила к окнам, колеса торопливо выстукивают убаюкивающий ритм, от которого смыкаются глаза. Напротив Вашека клюет носом усталый железнодорожник с морщинистым небритым лицом. Тепло из-под сиденья разливается по телу, вызывает приятную расслабленность.

Мысли тянутся, то вялые и дремотные, то сосредоточенные, когда Вашек заставляет себя очнуться. Завод, товарищи… Завтра он будет голосовать от их имени. Спокойно, без колебаний. Он знает, почему, за кого и против кого он голосует. Буря, поднявшаяся в стране, не была неожиданностью для Вашека, он знал, что она неизбежна, знал, кто ее вызовет и кого она сметет. Слушая утром по радио речь, произнесенную на Староместской площади, он представлял себе лицо оратора.

Сколько событий произошло сегодня с утра! В среду они послали первую резолюцию, вчера вторую, а сегодня третью, и эта была уже вполне определенной. Когда за нее голосовали, ни одна рука не поднялась против. Только трое воздержались.

Кое-кто голосовал «за» только потому, что боялся оказаться в изоляции; Вашек и его товарищи знали, что это за люди.

Создана заводская милиция. Пусть Тайхманы хоть взвоют со злости!..

Мысли Вашека переносятся к двум детским кроваткам и к Божке. Спит она уже? Нет, наверняка нет, он знает ее. Ему вспомнилось, как он ходил к ней на свиданья в имение «Модрава». Шагать приходилось за тридевять земель, как он говаривал. Вацлав улыбнулся. Его жена родом из семьи безземельных тружеников, покорно работавших на помещика; страх перед господами у нее в крови. Божка застенчива и скромна, это трогало Вацлава, когда она была девушкой, а теперь иногда сердит. «Не строй из себя тихоню, бабочка, — упрекал он ее порой. — Ты ничуть не хуже господских буржуек. В воскресенье нарядишься и пойдешь со мной на праздник в Вейров. Ты жена рабочего, можешь этим гордиться, черт дери! И никаких отговорок». И в воскресенье они идут, Вацлав берет с собой корнет и наигрывает еще по дороге, в лесу. Страки, братцы мои, музыкальная семейка, каждый умеет дудеть, пиликать или бренчать на чем-нибудь. А на танцах Вашек иной раз отложит корнет да так закружит свою Божку, что у нее ноги подкашиваются.

Хороша была бы жизнь у них в домике, но есть и в ней неладное. Вот, например, отец. При мысли о нем Вашек недовольно ерзает на месте. Ох, уж этот старый эсдек! В последнее время он и отец то и дело схватываются, и если бы не долг сыновнего уважения… Отец погряз в оппортунизме, у него туман в голове. Говорит, что он за социализм, а сам горой за Тайхмана. К социализму-де нужно идти постепенно, без насилия, не так, как эти горячие большевистские головы. И Тайхман, мол, хороший человек, добряк. Помнишь, когда покойница мать была больна, он сам пришел к нам, обо всем расспросил, дал машину и деньги. Само собой, почему бы и не дать, Тайхманы сторицей получили с нас вперед: три поколения нашей семьи гнули спину на этих пауков. Что же сбило отца с толку? То, что Тайхман не уволил его во время кризиса? То, что назначил мастером? Неужто отец не видел, сколько людей стояло тогда за воротами, неужто он заботился только о своей шкуре? Тайхман заходит на завод, хлопает старика по спине, «господин мастер» да «господин мастер», угощает отца сигарой, и тот от радости себя не помнит. Наш хозяин добряк, человеколюб! А Страки, мол, солидные рабочие, их на смутьянство не подобьешь. Нужно действовать разумно и прилично. Договориться по-хорошему.

От таких разговоров Вашек готов лопнуть со злости. «Это ваше эсдековское пивное политиканство приведет нас обратно в хомут, — кричит он отцу, размахивая руками. — Чего вы хотите? Ждете, пока Тайхман проголосует за социализм? Да поймите же вы, что и тысяча поколений таких оппортунистов, как вы, не дождется этого! Купил он вас с потрохами, по дешевке, со всей вашей партией. Хорошо еще, что в ней, кроме консервативных стариканов, есть люди, которые не намерены ждать, пока социализм сам придет к ним, с разрешения господ фабрикантов! Да еще, если господам фабрикантам не вздумается раньше разгромить эту республику. Они опять показали свои когти, да просчитались. Сейчас перед ними не только прогнившая эсдековская партия, как в двадцатом году, сейчас здесь и мы! Подождите, мы вскроем все спекулянтские делишки вашего коллаборациониста[13] Тайхмана, которые ему спустил уважаемый брат Дртина, можете тогда жалеть его. Увидите, так ли ему милы честные порядочные рабочие, так ли он нас всех любит».

Но старому стеклодуву хоть кол на голове теши: не понимает!

Божка затыкала себе уши, а Ганичка не раз объявляла матери, когда та возвращалась из лавки: «А папа тут ругался с дедушкой». Старик ворчал, дулся, как индюк, грозил на старости лет выехать от дурного сына, которого большевики лишили остатков разума и который наверняка кончит тюрьмой.

С утра старик уходил на завод, к вечеру возвращался домой, возился в садике, вздыхал по покойной жене и замужней дочери Ирене. Своих позиций он не сдавал и Тайхмана отстаивал. Пятьдесят лет ведь он у этих хозяев работает. А коммунисты, горячие головы, хотят все рубить сплеча! Вспомнить хотя бы стачки: сколько ни подтягивай пояса, все равно ущерб от них рабочему. Да и фабриканту тоже! Надо разумно договориться, а не бац и готово! Что хорошо для России, не обязательно для нас. Да и там-то сколько это стоило крови. Социализм? Само собой, кто же против социализма? Батюшки мои, он и сам, старый Страка, с юных лет стремился к этому возвышенному идеалу! Но старику казалось, что это вроде путешествия к радуге, вроде прекрасной мечты. Он свыкся с тем, что не дождется ее свершения, и его почти раздражала мысль: неужели для того, чтобы сбылись эти давние чаяния, нужно все изменять, ломать, даже применять насилие? Нет, нет и нет!

Да вот еще Ирена… Вашек любил сестру, и, хотя был старше ее на двенадцать лет, они прежде отлично ладили. А теперь, стоит упомянуть об Ирене, старик вспыхивает как порох. И сын вспыхивает тоже.

— Чего ж удивляться, — гремит Вашек, — что при вашей любви к капитализму вы не нарадуетесь на ее замужество! Вот это выгодная партия, вот это зятек! Загляденье! Крупный фабрикант, всяческие штучки, денег куры не клюют, своя автомашина. Сходите посидите там у него в роскоши, потешьте свои старые рабочие кости! А уж я не буду знаться с зятем-спекулянтом. И пусть меня никто не уговаривает, что честным трудом можно так разбогатеть. Ну, придет время, разберемся!

Старый Страка в такие минуты чуть не задыхался от гнева. Его Иренка, позднее дитя, была баловнем в семье. Родилась она, когда отец был уже в летах, мать потеряла рано, отец растил ее сам, у него на глазах она расцвела как роза, стала красавицей. А какие способности! «Ваша Иренка — талант!» — говорили ему. С детства она училась музыке, вся семья недоедала, лишь бы девочка могла ходить в музыкальную школу. Иренке не было еще и десяти лет, а уж ни один любительский концерт или школьный праздник в Яворжи не обходился без нее. «Дурите девчонке голову, — ворчал Вашек, хотя любил сестру. — Балуете, портите ее, как господскую дочку. Ей же во вред!»

В один прекрасный день — война еще только началась — Ирена уехала в Прагу поступать в консерваторию. А на выпускной концерт, уже после войны, старик приехал сам и чуть не прослезился, увидев свою доченьку на залитой огнями сцене, услышав бурю аплодисментов. «Вот гляди: «Талантливая Ирена Стракова»… — говорил старик сыну, тыча пальцем в газету. — Тут так и сказано черным по белому». — «Не спешите умиляться, — охлаждал его Вацлав. — Музыка — это адская работа. Вы все только о таланте. Он ей не много поможет. Талант — это только основа».

Когда Ирена выходила замуж, Вашек отказался приехать на свадьбу. Старик ездил один и вернулся, восхищенный квартирой Ирены и шикарным зятем, который был учтив с ним и даже проявил сыновнее уважение. Вацлава старик обозвал грубияном и бездушным чурбаном. «Знал бы ты, как Иренку расстроило твое мальчишество! С трудом скрывала слезы, бедняжка. Стыдись!» Вашек тоже всерьез рассердился и стучал кулаком по столу, доказывая свою правоту. «Хотите на свадьбе изображать папашу? Пожалуйста! Вышла за фабриканта, говорите, любит его? Ее дело! Я ему не пара, мы все равно поругались бы с ним. Поглядим еще, что из этого выйдет».

После свадьбы он ни разу не видел Ирены, она совсем исчезла из виду. Вацлав вспоминал хрупкую мечтательную светловолосую девочку и немного скучал по ней. Что, если взять да съездить?.. Нет! А может быть, он поступил глупо, обидев ее? Может, и так. Сердцу ведь, как говорится, не прикажешь: влюбилась в буржуя — значит, выходи за него. Что, если бы, например, Божка была дочерью помещика, а не депутатника?[14] Влюбился бы ты в нее? Кто знает! Но можешь ты себе представить Божку помещичьей дочкой? Нет!

Так вопрос о браке Ирены и оставался спорным.

Иногда из Праги приходили письма на имя отца. Вашек поглядывал на старика, когда тот уносил письмо в свою комнатку и потом мечтательно бродил по садику, словно получил бог весть какой подарок. Старый чудак! А однажды отец съездил в Прагу, «к молодым», как он гордо говаривал, и, вернувшись, расхваливал их, передавая от тетушки приветы и даже подарки детям. Вашек мрачно глядел в сторону, и лицо у него было сердитое. «А часы с фонтаном у них там есть? — спросил он наконец, продолжая хмуриться. — А мохнатые собачонки с бантиками? Нету? А крокодила в бассейне он завел для вашей Ирены? Не представляю, черт возьми, как девчонка из рабочей семьи может обойтись без крокодила!»

И все-таки сбил его сегодня отец с толку! Вашек ведь и сам подумывал: «А не зайти ли к сестре, когда поеду в Прагу? Ну, ладно, посмотрим. Такие события, а я думаю о пустяках». Его мысли снова вернулись к заводу и к товарищам, которые дежурят во дворе.

Поезд наконец дотащился до Манина. Здесь придется мерзнуть два часа, пока придет скорый на Прагу. Вашек вышел на открытый перрон и увидел там несколько знакомых лиц — товарищей с текстильных фабрик, расположенных около Яворжи. Обрадованный, он окликнул их. Они тоже ехали на профсоюзный съезд.

Когда три часа спустя они вышли из вокзала на морозные пражские улицы, на белых мостовых столицы уже просыпался в предрассветных сумерках новый день — двадцать второе февраля.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава