home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

Беда стряслась тремя днями позже. Жильцы, не колеблясь, сходились во мнении: здесь не обошлось без Рейсека. Дом от подвала до чердака заселяли старожилы, а они-то уж, говоря между нами, разбираются, кто чем дышит, понимают, с кем можно отвести душу и от кого лучше держаться подальше.

Но точно никто ничего не знал. Рейсек? Неужели? Тс…

Он с незапамятных времен жил на третьем этаже, и все-таки никто из соседей не мог бы с уверенностью сказать, что знаком с ним коротко, а с того момента, как молва разнесла по галерее слух, что Рейсек заодно с немцами, никто к дружбе с ним и не стремился.

Его знали как плохого соседа, живущего замкнуто. И жене он запрещал потолковать вволю с соседками у водопроводного крана. Рейсек держался с некоторым высокомерием, как человек, играющий в любительском спектакле важную персону, опасаясь уронить свое достоинство панибратством или грубостью. В доме знали, что его небольшая мастерская на окраине города безнадежно разорилась в годы кризиса. Он, как видно, тяжело переживал свой крах. Его привыкли видеть возвращающимся после ужина в свою квартирку с набитой сумкой под мышкой, обрюзгшего и задыхающегося, жалкого из-за своих тщетных потуг казаться благородным, из-за своей одышки и меланхолически опущенного носа.

Его жена скончалась еще в тридцать восьмом, угасла словно свечка, и никто в доме не заметил ее кончины. Умерла — схоронили, жизнь в старом доме поплелась дальше, своим чередом. Худосочный отпрыск Рейсека исчез из дому года через два после смерти матери. Говорили, что он учится в рейхе. Вы только подумайте! Рейсек! Время от времени он появлялся в доме, подняв воротник черного плаща, надвинув шляпу на лоб, топая по скрипучим плиткам галереи начищенными сапогами. Последний раз его видели месяца два назад. Он вышел из квартиры в немецком мундире, с чемоданом в руке. Рейсеки — отец и сын — прощались в дверях, кидались друг другу в объятия, целовались в губы. И старый Рейсек демонстративно хлопал своего солдата по спине. В этот вечер старик пьянствовал у себя в квартире с какими-то подозрительными приятелями, они орали до рассвета военные марши и били бутылки. В доме никто не мог спать. С тех пор пьянки стали повторяться все чаще, и дом молчаливо и без особого любопытства отметил: Рейсек запил! Мнение о нем изменилось. Если когда-то его считали безвредным, неприметным и даже чудаковатым, то в последнее время стали опасаться. При его появлении разговор обрывался на полуслове. Его избегали. Осторожно — Рейсек! Тссс! Но именно в последние месяцы он, этот нелюдимый человек, стал общительней, еще издали раскланивался, пытался завязать разговор. Глупец! Его окружала глубокая пропасть, и все попытки оставались безуспешными, ему не отвечали, лишь уклончиво пожимали плечами.

Попойки в его квартире становились все более частыми, недостатка в деньгах, как видно, не было. Еще бы! Он начал шикарно одеваться, и на галерее поговаривали даже, что дома он ходит в стеганом халате, какие носят разве что домовладельцы. Иногда его встречали в новеньком, с иголочки, костюме с бутоньеркой в петлице. Совсем жених! Не может быть, скажете тоже! Никто ничего толком не знал, никто его ни о чем не спрашивал. Он излучал доброжелательство, но молчаливая враждебность между ним и домом все возрастала.

А два дня назад произошло неожиданное событие. Рейсек выскочил из своей квартиры на галерею, сопровождаемый десятками внимательных взглядов из-за оконных занавесок. В его руке была какая-то бумажка. Казалось, он ослеп от слез. Рейсек рыдал в голос и дрожал всем телом. Постучал в соседнюю дверь и протянул удивленной женщине листок, не в силах вымолвить ни слова. Рейсек вздыхал, сморкался в пестрый платок. Соседка пробежала глазами письмо, сочувственно покачала головой, но ничего не сказала. От нее все узнали, что сын Рейсека погиб на Восточном фронте, под Харьковом, «за фюрера и великую Германскую империю». Так-так!

Женщина вернула письмо и закрыла дверь. Рейсек остался на галерее один. Он поплелся вверх по лестнице, постучал в дверь к художнику и, не дожидаясь ответа, ввалился в его мастерскую. Только богу известно, почему Рейсек направился именно туда! Все знали художника. Это был порядочный, немного странный человек. Возможно, Рейсеку захотелось излить свою душу такому же одинокому, как и он, или просто потому, что бывают в жизни моменты, когда никто не может оставаться наедине со своим горем.

Но через минуту Рейсек снова появился на лестнице. Он кубарем катился вниз. Задерживался, хватаясь рукой за перила, оборачивался и кричал, хриплым голосом обращаясь к дверям мастерской:

— Да, я горжусь! Вы угадали, вы… Да, я… горжусь!

Все были уверены, что он либо пьян, либо тронулся с горя, но его вопли были полны бешеной угрозой. И когда на следующий день стряслась беда, все соседи сошлись в одном: это Рейсек!


Павел и Эстер карабкались на скалистую горную вершину, они были уже высоко над седыми тучами и лезли все выше, боролись за каждый выступ, за каждый метр. Кто-то — лица его Павел не мог припомнить — приказал им забраться туда. Эстер выбилась из сил. Она показывала ему руки с кровавыми ссадинами на ладонях и плакала навзрыд. Павел успокаивал ее, убеждая лезть дальше. Но голоса своего не слышал. Он тащил ее, волочил за собой по острым камням, и сердце его разрывалось от нечеловеческих усилий. Выше! Павел боялся взглянуть вниз, чтоб не рухнуть в пропасть, подернутую грязными клочьями тумана, он смотрел только вверх. Осталось всего несколько метров: только обогнуть эту глыбу и подняться по осклизлым ступеням, высеченным в гранитной скале. Они едва удерживаются на ногах от резких порывов ветра. Павел хочет перекричать его, напрягает голос, но слышно лишь завывание бури. Павел подтаскивает девушку к себе на крохотную площадку, она падает к его ногам. «Вперед, ты должна выдержать! Еще несколько шагов, стиснуть зубы, выше, выше!» И вдруг, вскрикнув от ужаса, он замечает, что над ними парит какая-то огромная птица. Тень распластанных крыльев падает Эстер на лицо. Он видит глаза птицы. Это человеческие глаза. Откуда он знает их? Павел стоит на последней ступеньке, судорожно цепляясь за железную скобу, крепко держит Эстер за руку. Она висит над пропастью, на ее потрепанном жакетике ярко выделяется звезда. Из мрачных глубин снова появляется птица. Павел видит: вместо когтей у нее человеческие руки. Птица вцепилась в ноги Эстер, тащит вниз, рвет со страшной силой. Не выдержать! Они молча смотрят друг на друга, шевелят губами, слов больше нет, все слова исчерпаны. Остались лишь глаза. Вдруг Павел видит, что у нее нет больше глаз. Лишь две черные глазницы, а в них тьма. Наверное, птица… Руки у него разжимаются. Эстер падает во мглу, становится все меньше, меньше, и крик ее отдается гулким эхом. Крик оборвался… Павел стал легким, какая-то посторонняя сила внесла его на вершину, он поднялся бы еще выше, если б чужие руки не задержали его. Это были одни руки, без тела, Павел хочет броситься вниз, за Эстер, но руки держат его. Хочет кричать, но они затыкают ему рот. Он борется, но руки сильнее. И вдруг Павел в ужасе узнает их. Кидается за ними, катится по осклизлым камням, падает на колени. Руки то исчезают в редком тумане, то приближаются. Еще не все потеряно. О, эти руки!..

Павел проснулся.

Июньское утро смотрит в окно, в кухне тарахтит кофейная мельничка, все на своих местах. Он недоуменно озирается вокруг, не в силах очнуться от сна.

Весь день сон преследует его своей призрачной тенью. Чепуха! Это только сон!

В тот день Павел сдавал устные экзамены на аттестат зрелости.

Как ему все безразлично! Он стоит перед экзаменаторами и, словно автомат, с отвращением бубнит биографию фюрера. Все постыло, мучительно, абсурдно. Он ходит прохладными школьными коридорами, избегая знакомых. «Что с вами? — в глазах классного руководителя вопрос. — Вы больны? Отвечали прилично, но что-то, мальчик, вы мне не нравитесь!»

А товарищи: «Ты что, Павел, совсем уже спятил?» — «Я сегодня, наверное, засыплюсь по немецкому».

Кто-то стоит перед классной дверью бледный как бумага. «И как спрягается это их чертово «Sein»?..» «Adolf Hitler wurde in Braunau geboren…»[48]

— Да вылезай ты из своей норы, Павел, пойдем сыграем на бильярде! Хватит зубрить.

Экзамены он выдержал. Аттестат выдали, оставили в покое!

А ему все безразлично.

Он плетется по улице, раскаленной июньским солнцем, и рядом, словно собака, бредущая вслед за слепцом, тащится сон.

Свеженаклеенное сообщение на углу пригвоздило его к мостовой. Цепенея, он прочел об уничтожении деревни, название которой слышал впервые. Вокруг за спиной толпятся люди, читают.

Молчат затаив дыхание…

«Мужчины расстреляны, женщины отправлены в концентрационные лагеря, дети… соответствующее воспитание! Деревню сровняли с землей…»

А рядом — новые списки расстрелянных. Павел расталкивает толпу, низко опускает голову, боится взглянуть кому-нибудь в глаза.

Он бежит, мчится по улице. И снова рядом с ним двигается сон, птица с человеческими руками. Павел прибавляет шаг, стараясь избавиться от страшного сна. Он бежит к Эстер. Запыхавшись, замедляет шаг, ему кажется, что прохожие оглядываются на него. Переводит дыхание, сует руки в карманы. А когда поднимает глаза от однообразного, тысячи раз виденного каменного узора мостовой, вздрагивает от ужаса, глаза вылезают из орбит, тело покрывается холодным потом, ноги подкашиваются. Сон! Павел прижался спиной к телефонной будке. У старого дома стоит приземистый черный автомобиль, подозрительно знакомый «мерседес». Шофер ждет на тротуаре, засунув руки в карманы кожаной куртки. Он курит, зевает, поводя глазами по стенам дома, по окнам. Кажется, окна пусты, и жизнь на улице плетется обычным чередом. Но Павел знает, черная машина приковала все взгляды, десятки расширенных страхом глаз следят за ней сквозь ажур занавесок. Ужас охватил улицу, Павел ничего не видит, но чувствует, как ужас струится в воздухе, словно горючий газ.

К ней, быстрее к ней! Я схожу с ума! Стучит в висках. Он отшатнулся от будки и как лунатик двинулся к дому. Он идет. На свете не осталось ничего, кроме черной машины. Весь мир поглотил туман; ему кажется, что он слышит крики, слова команды! Нет, вокруг все тихо, лишь скрежещет трамвай, шумит город… А этот автомобиль… Он как гигантский магнит, как лампа, к которой слетается ночная мошкара… Павел идет. Готовый драться, рвать зубами… Кто-то хватает его за рукав. Он поворачивает голову и видит знакомое лицо соседа. Павел вынул руки из кармана, задержался.

— Не ходи туда, Павел, — шепчет сосед, не замедляя шага. Он держит его за рукав и деликатно, но настойчиво тащит обратно.

— Что?..

— Они! За кем-то приехали. Ничего не знаю…


Павел пришел в себя у телефонной будки на углу. Солнце немилосердно жжет, сверлит горячими лучами кожу, струйки пота стекают за рубашку. «Проснусь, — говорит он себе, — проснусь, и все будет в порядке: комната, кенарь, книжки, звездный атлас. Все это только сон, все! Может быть, и она?.. Нет, только не это!»

Через стекла будки он смотрит на автомобиль.

Интересно, сколько длится вечность?..

Почему они не идут? И это работа для мужчин, для хорошо оплачиваемых, откормленных убийц! Да ведь она умрет в их лапах от одного только страха.

Но вот они показались в воротах. Пятеро, пять здоровенных парней. К счастью, Павел не видит их лиц. С ними простоволосый немолодой человек. В пиджаке, в рубашке с расстегнутым воротом. Его ведут к машине без наручников. Уверены в силе своих кулаков и револьверов. У них такой будничный вид, что издали может даже показаться, будто люди собрались на прогулку. Вот они уже рядом с машиной, шофер садится за руль, дверцы распахнуты, мотор послушно фыркает. Простоволосый человек на минуту задерживается, и луч солнца освещает его лицо. Он поднимает голову и смотрит на улицу, на окна с азалиями и фуксиями на подоконниках. Десятки глаз провожают его. Он глубоко вздыхает и выпрямляется.

Да, это он: художник из мансарды! Один из пятерых толкает его кулаком в бок и вталкивает во тьму автомобиля. Хлопают дверцы, черная машина с оглушающим ревом срывается с места и мчится по оцепеневшей от ужаса улице.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава