home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

У него вырвалось:

— Значит, вы?..

И умолк, забыв про сигарету. Спичка, догорев, обожгла пальцы, и только тогда он отбросил ее. Они стояли друг против друга, две безмолвные тени под угасающим небом.

Она с вызовом тряхнула головой:

— Да. Ну и что? Струсили?

— Чего мне трусить?

Он поднял чемоданчик с земли, поставил на скамейку. Девушка опустилась возле и обхватила чемоданчик рукой. Он сел рядом, беспомощно теребя пальцами лицо. Чемоданчик разделял их.

— Почему? Почему я должен бояться?

Она покачала головой.

— Почему? Вам что, дома не говорили? Или в школе? Вам же не разрешается общаться с такими, как я! Вы этого не знали?

Он не ответил. Он слышал ее дыхание. Девушка подняла лицо и уже спокойно смотрела на темное небо. Он сидел молча, упершись локтями в колени, и пошевельнулся, лишь услыхав ее приглушенный голос:

— Об этом можно рассказывать часами. Когда я была маленькой, то притворялась больной, чтоб не ходить в школу… иногда. Боялась математики. Она мне не давалась. Теперь бы я уже ее не пропустила… теперь нет. Но теперь мне все запрещено. Даже кино…

Он машинально дотронулся до бумажника с билетом, но тут же отдернул руку. «Все равно уже поздно», — подумал он без всякого сожаления.

— Может, и сюда, в парк, мне тоже нельзя. Скорее нет, чем да… Сейчас это уже несущественно. Вот теперь вам все известно, можете уходить.

— А вы?

— Что я?

— Вы пойдете домой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… еще не хочу! — нервно сказала она. — Почему вас это интересует? Это не ваша забота. Я — прокаженная.

— Не надо так говорить, — перебил он, — ведь я же так не считаю.

Она опустила голову.

— Не обижайтесь, — голос ее зазвучал мягче. — Было бы ужасно, если бы вы так считали. Вы бы донесли на меня. — Она вздрогнула от охватившего ее вдруг холода и съежилась в своем жакетике.

— Бррр, становится холодно. Смотрите не простудитесь. Почему вы не уходите?

— Я тоже еще не хочу, — отрезал он. — Я не малое дитя.

Смущение обрывало разговор. А вокруг них уже сгущалась непроглядная тьма. И стены домов, возвышавшиеся над парком словно крепостные стены, не светились ни единым окошком: черные шторы наглухо закупорили окна, за которыми дышали люди. О, эта тьма! Светящаяся точка сигареты случайного прохожего взметнулась над кустами и исчезла, а эти двое все сидели, поставив между собой чемоданчик, и пытались связать нить бессвязного разговора.

— Вы, наверное, подумали, что я буду приставать к вам, правда?

— Да. Я так решила.

— Нет… Я просто так… Вот сижу здесь… У меня был билет в кино…

Она перебила его:

— Из-за меня вы не пошли.

— Нет, пустяки, вы об этом не думайте, мне на это… гм… У нас сегодня были письменные. Я так боялся засыпаться по-немецкому… сами понимаете, сейчас… но…

— Я бы тоже в этом году кончала. Меня из седьмого выставили.

— Не сердитесь, что я вам об этом напомнил.

— А я и не сержусь. Давайте не будем каждую минуту извиняться друг перед дружкой, ладно?

Он удовлетворенно кивнул головой, раздумывая, о чем говорить дальше. Он знал, что теперь не сможет просто так подняться, сказать: «Спокойной ночи» — и уйти.

Он показал на чемоданчик.

— А что у вас там?

— Все. Ничего лишнего. Платье, зубная щетка. Любимая книжка. И еще… Здесь гораздо меньше пятидесяти килограммов, но у меня больше ничего нет.

Он не понял.

— Почему именно пятьдесят?

Девушка выложила ему все, сбивчиво, взволнованно, перебивая сама себя, но основное он понял. Раньше она жила с родителями в маленьком городке под Прагой, отец был врачом. Потом явились немцы, старший брат бежал куда-то на восток, а может быть на запад, этого никто не знает. Последний год она жила в Праге, у родственников, сестра отца была замужем за арийцем, — тех, кто состоит в смешанных браках, пока не трогают. Этот маленький обман удался… Маму с папой отправили в Терезин[44] еще в прошлом году, в ноябре. Вот уже три месяца, как от них ни строчки… Как вы думаете, их там уже нет? А почему же тогда они не пишут? Они договорились о шифре, чтоб можно было друг другу хоть кое-что рассказать. В первых письмах родители особенно не жаловались, может быть, чтоб не пугать ее. Вы думаете, они еще там? Как по-вашему? — настойчиво спрашивала она. Он беспомощно пожимал плечами. В этих делах он не разбирается и до сих пор о них особенно не задумывался.

А потом? Что было потом? На днях пришел ее черед. У нее в кармане лежит повестка для отправки в Терезин, с перечислением всех кар в случае неявки в назначенный день, в назначенное место. Вот, собственно, и все.

— А когда вам надо явиться? — спросил он глухо.

— Надо было… — выдохнула девушка. — Сегодня утром.

Его охватил ужас.

— Вы не пошли?

— Нет.

Он тихонько свистнул от изумления. О чем тут говорить? Может быть, сейчас, пока они сидят здесь и разговаривают, ее уже ищут. Парни в кожаных пальто с оттопыренными карманами и шляпах с опущенными полями, колотят сапогами в двери ее родственников. Уф! Он однажды столкнулся с такими на лестнице своего дома, до сих пор при воспоминании о них мороз пробегает по коже.

А она здесь…

Плач девушки вывел его из тяжелого раздумья. Она уткнулась лицом в ладони, тщетно пытаясь приглушить всхлипывания. Тогда он обхватил ее за плечи. Девушка не сопротивлялась.

Слова, слова! Как ужасно чувствовать свое бессилье. Он легонько потряс ее.

— Послушайте, не надо плакать! Слышите? Ничего еще не случилось.

— Я и сама не знаю, почему не пошла, — шептала она, всхлипывая. — Не знаю… Я боюсь, что их там уже нет… Почему же тогда они не пишут? Куда их увезли? Я слышала… нет, хватит об этом. Ведь я не овца какая-нибудь, чтоб меня можно было загнать в вагон и везти куда угодно… Я никому не делала зла.

Он с силой сжал ее плечи, пытаясь успокоить. Какой-то холодок поднимался в его груди, охватывал тело, пощипывал глаза.

— Говорили, что мы будем там работать, заниматься садоводством… Я этого не боюсь, я люблю деревья, умею… Мне писала Бланка, подруга, мы договорились, когда она уезжала, что… У меня ее письмо с собой, хотите прочесть? Вы думаете, я трусиха, но я не хочу… Я знаю, если попадешь в их руки… я это чувствую. А может быть, это и неправда, может быть, мне все это кажется, потому что я боюсь. Я сделала страшную глупость, да? Ну скажите хоть слово…

Он стиснул зубы, дыхание перехватывало. И вдруг в порыве гнева, не сознавая, что говорит, выпалил:

— Вы поступили правильно!

— Вы думаете? Почему?

— Теперь уже поздно рассуждать. Они не должны схватить вас. Перестаньте плакать!

— Зачем я вам все рассказала? Ведь это касается только меня. Ведь я даже не вижу вашего лица. Не знаю, кто вы.

Павел растерялся; он казался себе маленьким, поникшим, бессильным. Смятенные мысли метались в мозгу. Как быть дальше? Уйти? Нет, уйти он не может. И не хочет. Что делать? Он молча вглядывался во тьму весенней ночи. Две-три влюбленные парочки заняли ближайшие скамейки, он видел их силуэты, огоньки сигарет. Обернулся к безмолвной девушке, она сидела совсем близко к нему и тряслась от озноба, прижимая к себе чемоданчик. Павел напряженно думал. И вдруг его осенило. Сумасшедшее, безрассудное решение. Он не представлял, да и не мог представить себе его последствий, но это было решение, достойное мужчины. Оно покорило его своей простотой.

Он закурил, отшвырнул спичку в траву и решительно поднялся. Одной рукой взял у ничего не понимающей девушки чемодан, второй легонько обнял ее за плечи и помог встать.

— Идемте со мной. Не бойтесь. С вами ничего плохого не случится.


Улица, вторая, еще улица. Они идут в темноте, жмутся к стенам домов, одной рукой он обнимает ее за плечи, другой размахивает чемоданчиком; она не противится, идет покорно. Фонари бросают на землю синие снопики слабого света, слепые окна смотрят во тьму. Он ведет ее по знакомым улицам, где мог бы пройти и с завязанными глазами; тысячи раз он ходил здесь один, а теперь рядом бредет маленькая молчаливая девушка. Иногда мелькнет прохожий, по мостовой промчится автомобиль, громыхнет трамвай, скрипуче застонав у остановки.

Над крышами мерцают ясные звезды.

— Здесь! Тихонько за мной!

Тяжелым ключом он отпер парадное и провел ее за руку по темной лестнице на первый этаж. Звякнул маленький ключ в замке, и темнота непроветренной комнаты дохнула им в лицо табаком и затхлостью. Он вошел первым.

Дверь за девушкой захлопнулась. «Нас никто не видел, наверное, — подумал он. — Света не зажигать!» В темноте он подошел к окну и впустил в комнату струю чистого воздуха. Потом захлопнул рамы и опустил глухую бумажную штору. Заметил мимоходом, что слева бумага надорвана и чуть-чуть пропускает свет. «Нужно обязательно подклеить», — подумал он, кто знает, в который раз. Нащупал выключатель настольной лампы, повернул.

Слабая лампочка разлила по каморке тусклый свет. Он обернулся к гостье. Она все еще стояла неподвижно у дверей, рядом с чемоданчиком, и разглядывала голые стены. Девушка никак не могла прийти в себя. «Где я? — спрашивали темные глаза. — Кто ты? Зачем ты привел меня сюда? Чего от меня хочешь?»

Он понял ее взгляд:

— Устраивайтесь. Будете здесь жить.

А когда он с гостеприимной простотой плюхнулся на скрипучий, зашатавшийся под ним стул и по-мальчишески улыбнулся, осмелела и она, осторожно опустилась на краешек кушетки, словно все еще не веря в ее реальность, и вздохнула. Огляделась и с любопытством подпрыгнула на старых пружинах. Кротко улыбаясь, подняла на него глаза.

— Здесь очень мило.

— Не очень. Но зато здесь вы в безопасности. Сюда никто не придет. Меня зовут Павел.

— А меня — Эстер.

— Необычное имя.

— Отцу иногда приходили в голову странные идеи. Вам не нравится?

— Я этого не говорил. Непривычно, и все.

Он встал, прошелся, объясняя ей самое необходимое:

— Тут шерстяное одеяло, я беру его, когда еду за город, от него еще пахнет сеном, здесь чашка, шкафчик, вешалка, эти двери ведут в мастерскую, днем туда не ходите. Двери запирайте на ключ. Днем сидите тихо, рядом работают, договорились? Умывальник и уборная сразу за дверью, утром и ночью… и ни в коем случае не показывайтесь на лестнице. Не включайте радио. Обещаете? И не забывайте о затемнении, прежде чем включить свет, с галереи все видно. Об остальном позабочусь я сам. И еще… Чтоб не забыть…

Он казался себе довольно нелепым. Наконец он сел напротив девушки и взглянул на нее. Только теперь, при свете, он заметил, что она красива. Лицо под темными волосами было удивительно белым, оно не отличалось классической правильностью, но мелкие недостатки не только не портили его, но делали более выразительным. Глаза, из которых глядела черная ночь, сияли из-под густых бровей, соединенных на переносице редкими волосками. Робкие, трогательные и удивленные, они были прекрасны. Он скользнул взглядом по жакету с желтой звездой. И быстро спрятал глаза. У него слегка закружилась голова. Какой-то незнакомый аромат исходил от ее волос.

Он посмотрел ей в лицо и ободряюще улыбнулся.

— Все еще боитесь?

— Уже нет. Совсем не боюсь.

Она покачала головой, но, поймав его взгляд, потупилась и помрачнела. Он встал и взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Боже мой, надо бежать. Уже поздно.

— Вы придете? — тихонько спросила она, пристально глядя ему в глаза. Он стоял перед ней, гордый своим мужским превосходством. Ему было хорошо, и он отгонял все черные мысли.

Он погладил ее по волосам и очень обрадовался, что девушка не отстранилась.

— Приду, — сказал он весело. — Скоро. Завтра! Вы не бойтесь, здесь с вами ничего не случится. И вообще все будет хорошо. Увидите! И будем на «ты», ладно, Эстер?


Он летел домой как ветер. От старого дома, где он оставил ее, было недалеко: десять минут быстрой ходьбы, пять минут бега, не больше. Он предпочел бег; мчался галопом по мостовой и мысленно утешал себя, что «старики» — так он называл родителей — уже, наверное, спят.

Они не спали. Молча сидели друг против друга за кухонным столиком. Отец многозначительно посмотрел на будильник. У мамы глаза припухли от слез. Только этого не хватало! Он поскорей отвел взгляд, стесненный чувством собственной вины перед этими добряками, подошел к остывшей плите, взялся за кофейник, собираясь налить себе холодного кофе, хотя пить ему вовсе не хотелось. Часы противно тикали в напряженной тишине.

— Не кажется ли тебе, — заговорил наконец отец, — что ты являешься несколько поздно? Не соблаговолишь ли ты объяснить нам причину? Ты же знаешь, что мать и я — мы беспокоимся.

Павел сделал вид, что не понимает, пожал плечами.

— Я ведь уже не младенец, — неуверенно возразил он.

Мама сжала руки, подбородок у нее задрожал от волнения.

— Я же сказал вам, что иду в кино. У меня после экзамена голова болела… Потом… поболтал на улице… с Войтой…

— С Войтой? — холодно переспросил отец, подняв брови.

Он кивнул. Перехватил испытующий взгляд и потоптался на месте. Сгорбленный старостью портной поднялся и молча повернулся к нему спиной. Уж лучше бы он кинулся на Павла и начал его избивать… Портной аккуратно спрятал очки в футляр, сложил газету и сунул ее в шкаф. Покачал головой.

— А я — то думал, что мы с тобой не лжем друг другу… Постой, не перебивай! Пойми нас, мальчик! Времена тяжелые. А ты слишком молод, чтобы… ладно, оставим это! Скоро одиннадцать. Я не стану выпытывать, где ты был, хотя знаю, что ты солгал. Да, солгал…

«Что ему известно? — раздумывал Павел. — Что ему сказать? Правду? А что он ответит? Что я сошел с ума? Конечно! Нет, надо подождать, прощупать его, может быть, завтра… Придется врать», — заключил он огорченно.

— А что, собственно, произошло? — спросил он неуверенно.

— Что? Ничего особенного. Войта заходил, спрашивал тебя. Вот и все.

Что отвечать, если не хочешь еще глубже погрязнуть во лжи? Ничего. Стиснуть зубы и спрятать глаза. И молчать.

Этой ночью он засыпал, охваченный противоречивыми чувствами. Что изменилось с сегодняшнего вечера? Его обуревали страх и странная радость, любопытство и гордость. Ее зовут Эстер. Какое имя! И он спас ее. Конечно! Куда бы она пошла? Он повернулся и лег навзничь, закинув руки за голову. Долго не мигая смотрел на потолок, пытаясь представить себе ее белое лицо с огромными темными глазами, волнение отгоняло сон. Спать, спать, а как только взойдет солнце — к ней…

Завтра, завтра!


На следующий день после полудня все громкоговорители города сообщили, что утром 27 мая 1942 года в Праге было совершено покушение на имперского гаулейтера Гейдриха. Чей-то твердый, ровный и безличный голос, голос-машина, разносимый радио по затихшим улицам, повис над стенами домов, и эхо дробило его.

Голос застиг Павла на углу их улицы. Юноша прислушался, затаил дыхание. В первое мгновение он смог разобрать лишь обрывки фраз. И остальные прохожие не могли сначала ничего понять… В глазах у всех вопрос.

Что, собственно, произошло? Слушайте!

…за поимку преступников… десять миллионов крон… в районе оберландрата… чрезвычайное положение… запрещается выходить из дому позже двадцати одного часа… закрываются все… кто… после указанного времени появится на улице, будет расстрелян…

Вслед за сообщением наступила странная тишина. Трамвай равнодушно спускался вниз по центральной площади, жалобно повизгивая несмазанными тормозами.

Голос зазвучал снова…


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава