home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Утренний экспресс размеренно, усыпляюще постукивал на стыках путей, тянул за собой хвост дыма. За окнами волнами вставали зеленые холмы. Поезд прошел через сосновый лес, металлическим громом прогремел по стрелкам перед вокзалом.

Земля возвращалась — мирная, прекрасная, озаренная майским солнцем… Потом пошли буковый лес, река, белое шоссе; взрыхленная пашня лелеяла солнечные лучи в любовном объятии. Поля — коричневые, зеленые, золотые.

Старушка, согнувшаяся под тяжестью корзины, жует сморщенным ртом, напротив нее — загорелый старикан с трубочкой, зажатой между двумя оставшимися зубами, крутит от безделья пальцами да кивает коротко остриженной головой, поддакивая разговорчивой старушке. После двух затяжек сообщает: едет он к замужней дочери. У него под рукой в маленькой корзиночке под платком попискивают пухлые пасхальные цыплята.

У окна друг против друга сидят двое измученных туристов — мужчина и женщина; не отрываясь, глядят в окно. Когда густой лес закрывает обзор, мужчина обращается к женщине с тихим вопросом:

— Тебе нехорошо?

— Это все из-за тряски, — отвечает женщина и тут же мужественно добавляет: — Но это пройдет!

Экспресс выезжает из леса на открытое место, и лучи солнца падают на побледневшее лицо женщины. Они сидят друг против друга, женщина сложила руки на коленях и слабо улыбается. В садике возле дома обходчика розоватым цветом цветет молодая яблоня.

Табор — Бенешов — Прага!

Половодье пассажиров выплеснуло их из гулкого вокзала прямо на улицу. Их встретил город, солнце и цветы в сквере напротив. Они стояли рядом, ослепленные сиянием, растерянно жмуря глаза.

— Куда теперь?

Брих взял Ирену под руку — и они двинулись пешком.

Вот они медленно идут по бетонным дорожкам Ригровых садов, взявшись за руки, — двое брошенных детей… О чем, собственно, говорить? Брих поглядывает сбоку на Ирену и улыбается, видя, как устало бредет она, погруженная в мысли, от которых так быстро меняется выражение ее лица. Брих остановился около цветущей сирени, чтобы дать отдохнуть своей спутнице. Наклонил ветку, прильнул обветренным лицом к сиреневой кисти. У их ног шумел город, живой, залитый солнцем, он мерно дышал в тени своих холмов и Петршинской горы. Брих скользнул взглядом по блестящим крышам, по ощетинившимся шпилям башен и перевел глаза на молчащую женщину.

Потянул ее за руку, побуждая продолжать путь.

Вот и знакомая галерея с расшатанными половицами, в углу капает из крана вода. Из открытых окон несутся запахи воскресного обеда; откуда-то с противоположной стороны прилетел разноцветный детский мяч, зазвенел озорной смех. Брих ловко поймал мяч и, размахнувшись, бросил обратно. Из окна управдомши пренебрежительным взглядом окинула их откормленная ангорская кошка, сохраняя ленивую неподвижность мохнатой игрушки.

Брих взломал жестяной почтовый ящик, на дне его нашел ключ от комнаты и первым вошел в затхлую прохладу своего жилища. Подождал, пока Ирена перешагнет порог, и закрыл дверь. Так! Стремительно подошел к окну, рывком распахнул его — в комнату ворвался свежий воздух.

Комната имела нежилой, разграбленный вид. На потертом ковре валялись старые газеты, журналы, которые Брих выгреб из книжного шкафа, когда уносил книги к букинисту. Старые номера «Днешека» и «Свободных новин», театральные программы, рукописи и англо-чешский экономический словарь. Словарь он поднял, сдул с него тоненький слой пыли. Раскрытый шкаф, оставшийся после покойницы мамы, — все вещи, кроме нескольких изношенных тряпок, переселились оттуда в ломбард, — патефон без пластинок, на тахте беспорядочно разбросанная постель и смятая пижама, пепельница, переполненная окурками…

На краю стола Брих нашел свое идиотское завещание, разорвал его с чувством стыда, обрывки запихал в холодную печь.

С чего, собственно, начинать? Придется во всем начинать сызнова! Обновить все! От одежды и разоренной комнаты до мировоззрения, и это уж — на всю жизнь. Ничего! Тем лучше! Долой старый хлам! Бывший бережливый студент Брих почувствовал чуть ли не облегчение.

Только теперь он обернулся к безмолвной Ирене.

Она стояла посреди разгрома, озираясь с таким видом, будто пришла сюда впервые. Чужая!.. Она выглядела усталой, растрепанные волосы свешивались на лоб, в блуждающих глазах — след недобрых дней. Потом она знакомым движением откинула со лба прядку светлых волос. Что ей здесь, собственно, надо? Сама ведь ушла отсюда… Как это было давно! О, эти милые мелочи — ямка на тахте, крошечное пятнышко на стене, оно похоже на головку кролика, правда?.. У расшатанного стула, купленного у старьевщика, отваливается ножка. И ходит ли еще по гребню противоположной крыши черный акробат-трубочист с гирей и метлой, перебираясь от трубы к трубе по узенькому карнизу?

Взгляд ее остановился на черном пианино с запыленной крышкой. Подошла неуверенным шагом, как бы помимо своей воли, открыла, положила на клавиши тонкие пальцы. В пустой комнате зазвучал режущий ухо фальшивый аккорд. Брр! Расстроено, ей стало неприятно. Испугавшись своего недовольства, обернулась, поймала улыбку Бриха.

Он подошел, молча расстегнул ее забрызганную грязью куртку, помог снять. Ирена не сопротивлялась, даже когда Брих мягко обхватил ее сзади за опущенные плечи и усадил в старое кресло.

И стало ей очень хорошо. Она все поняла и поверила, когда Брих наклонился к ней и после долгого молчания шепнул на ухо:

— Отдохни, Ирена! Ты — дома…


На третий день утром он проводил ее на вокзал и подождал на перроне, пока поезд не тронулся.

После этого двинулся знакомым, исхоженным путем в железобетонное здание компании. Когда он, в единственном оставшемся у него костюме, появился в дверях своего отдела и решительно ступил внутрь, его засыпали удивленными вопросами. Он принял их со спокойной улыбкой.

— Глядите-ка, Брих вернулся!

— Как же так? Не ждали мы вас уже сегодня!

А рассудительный Главач сказал:

— Вы правы, коллега! Погода сумасшедшая, как влюбленная девчонка. Потерпите лучше до лета!

Брих скромно уселся за свой стол и тотчас заметил, что место напротив пусто. Только на стекле стола валялся обгрызенный мундштук вишневого дерева и черный очешник. Ландова тихонько объяснила, что Бартош побежал на какое-то совещание. Брих кивнул.

Он принялся за работу. Несколько позже, подняв голову, увидел за стеклами «аквариума» изумленное длинное лицо с величественной сединой на висках и усмехнулся про себя. Пусть смотрит!

Вскоре стеклянная дверь отворилась, и Мизина позвал к себе племянника. Дядя сел на свое место и принял позу начальника: вытянув правую руку на столе, откинулся на спинку кресла, на столе было разложено «Руде право», на праздничном костюме цвета спелых слив поблескивал партийный значок.


В таком виде Мизина ожидал назначения на должность властителя отдела. Назначение все не приходило, и Индржих Мизина начал беспокоиться.

Что такое, к чему эти проволочки, черт возьми? Вот бюрократы — раньше это было делом нескольких дней, а теперь все зависит от множества интересов различных людей, которым надо понравиться, — быть может, даже от этого заплесневелого Бартоша!

Мизина яро ненавидел его, но умел владеть собой.

На письменном столе Мизины возвышалась аккуратная стопка брошюр с произведениями классиков марксизма-ленинизма, которые он, не выбирая, купил в ближайшей книжной лавке. Дайте мне эту, и ту, и еще вон ту: «Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны»… — Мизина с изумлением прочитал заголовок, но подумал свое. Ишь ты! Дома он на всякий случай тщательно разрезал книжки и отчеркнул первые попавшиеся абзацы красным карандашом; даже попытался прочитать одну из них, чтобы при случае высказать свое мнение, но не выдержал. Пхе! Ох, этот Бартош!

Иногда Мизина приглашал Бартоша к себе в «аквариум»; ему уже трудно стало придумывать достаточные и не вызывающие подозрения предлоги для долгих восторженных разговоров о партии и рабочем классе. Он припоминал, раздувая до невероятных размеров, унижения, которые выпали на его долю в капиталистической республике. Постукивая пальцем по очередной статье в газете, он так усердствовал, что на щеках его выступали пятна гнева.

— Скоро господа империалисты доиграют свою позорную роль, товарищ, — взволнованно восклицал он, ястребиным оком впиваясь в равнодушное лицо Бартоша. Этот тип только кивал головой без всякого интереса и молчал как пень. Так, так! Но безразличие собеседника не сбивало Мизину с толку, и он продолжал развивать свой наступательный порыв.

— Теперь, — пылко вещал он, — когда я понял и нашел свою задачу — служить рабочему классу и всемирному прогрессу, — пойми, товарищ, я естественно, всей душой стремлюсь отдать себя в распоряжение партии, отдать мои способности и усердие, стремлюсь расти — ты меня понимаешь…

С беспокойством и тихой ненавистью подмечал он скептическую усмешку на губах этого тощего, хладнокровного коммуниста, слушавшего его восторженные излияния; подстегиваемый равнодушием собеседника, он достигал патетических высот, но смутно чуял, что стреляет мимо цели, что залпы его не в состоянии проломить стену недоверия и явной, до дерзости откровенной насмешки.

Мерзавец! Мизина весь дрожал, раздумывая по ночам о работе, ворочаясь на перине подле спокойно дышащей жены. Все это может стать опасным! Теперь нужно одно — продержаться! Только продержаться!

Однажды он позвал Бартоша и в разговоре как бы мимоходом заметил:

— Знаешь, товарищ, не понимаю я некоторых людей! К примеру, инженер Слама. Не то чтобы я имел что-то против него… Нет, нет! Слама — хороший человек. Но вчера он мне признался, что смоется с общего собрания, потому что вечером ему надо сидеть с дочуркой. Его жена уехала в деревню к матери. Хорошо, я понимаю это, но ведь можно было попросить соседку, верно? Если бы что серьезное — ладно, но… в деревню к маме! В такое время, когда решается все… и общее собрание, — это уж, по-моему…

Бартош и бровью не повел. Кивнул, устремил на Мизину колючие глаза и сказал:

— Будь так добр, не составишь ли ты для меня список всех, кто позавчера сбежал с собрания?

Он высказал свою просьбу твердо и с таким серьезным видом, что Мизина согласился, тут же торопливо вынул лист бумаги и начал вспоминать имена, прямо трясясь от усердия. Подал список терпеливо ожидавшему Бартошу, тот взял его кончиками пальцев и, не глянув на фамилии, порвал и клочки бросил в корзину.

— Вот так, уважаемый товарищ, это делается, запомни на будущее. И если случится, что ты будешь конкретно не согласен с кем-либо из товарищей, — скажешь это ему в глаза, при всех!

Мизина понял, что попался, как мальчишка, но еще совладал с собой.

Ему даже удалось добиться назначения заместителем уполномоченного партийной десятки в бухгалтерии; он взялся за эту работу засучив рукава и был до того инициативен, что заслужил прозвище «товарищ Усердный». Узнав об этом, рассудил, что повредить ему это прозвище не может, и не стал возражать. Но он почувствовал, что члены парткома — этого ненавистного ему божества — не принимают его всерьез; это его задело, и он решил их переубедить. Вечерами он по собственному почину изготовил подробный список своей десятки, разработав со сметкой бухгалтера и статистика ведомость учета посещения собраний, которую разграфил цветными карандашами. Эта ведомость произвела эффект. Мизина выписал все партийные газеты. Он первым являлся на партийные и профсоюзные собрания и выступал в прениях с рвением честолюбивого школяра.

В воскресенье он даже облекся в старые обноски, незаметно выскользнул из дому и отправился на субботник в парк. Там всю первую половину дня он самоотверженно единоборствовал с тачкой и липкой глиной и вернулся домой, разбитый непривычным для чиновника трудом. Вторую половину воскресного дня он пролежал пластом на кушетке, тяжко вздыхая и думая о жизни в самых мрачных тонах.

Но, несмотря на все эти хитроумные меры, назначение все не приходило. В чем я ошибся? — ничего не понимая, спрашивал себя Мизина.

Заложив большие пальцы в проймы жилета, он теперь засыпал Бриха расспросами. В ответах племянника уловил нескрываемое отвращение и оскорбительную издевку и милостиво отпустил его, проводил из «аквариума» растерянным взглядом.

Когда за Брихом закрылась со стуком дверь, Мизина недоуменно покачал своей достойной головой.

Только этого тут еще не хватало!


В ту минуту, когда Главач передавал Бриху груду необработанных писем, вернулся Бартош. Он держал под мышкой пачку бумаг, был чем-то озабочен и явно рассержен; на Бриха он покосился одним глазом, но как ни в чем не бывало сел за стол, аккуратно подтянув брюки. Вставил полсигареты в мундштук — казалось, он вовсе не удивился.

— Значит, вернулись?

— Вернулся, — кивнул Брих. Впервые он сам старался встретиться с пристальным взглядом Бартоша, тоже вынул сигарету, похлопал себя по карманам, Бартош перебросил ему коробок спичек.

— Прошу, доктор!

И быстро склонился к бумагам, так что Брих не успел уловить его легкую улыбку, вернее, тень улыбки, зародившуюся где-то в морщинках вокруг тонких губ и мгновенно исчезнувшую.

Упрямо застучала пишущая машинка, и время потекло ни шатко ни валко.

Только к полудню, когда остальные ушли в буфет, Брих поднял глаза от работы. Бартош смотрел на него, сцепив на столе костлявые пальцы; он слабо усмехнулся, словно прочитав на лице Бриха невысказанный вопрос.

— Я отвык удивляться ни с того ни с сего. Да и чему?

Левой рукой Бартош пододвинул к себе осьмушку белой бумаги, начал чертить на ней карандашом геометрически точные линии. Телефон отвлек его. Он долго с кем-то разговаривал, а потом, бросив трубку на рычаги, ворчливо пробормотал:

— Растяпа… И когда мы от этого отучимся? При капиталистах он бы себе этого не позволил, а сегодня думает, все можно… — Заметив выжидательный взгляд Бриха, сказал: — Вам что-то нужно от меня? Валяйте!

Прямое приглашение повергло Бриха в растерянность. Он представлял себе встречу с Бартошем иначе, более торжественно. Теперь же только пожал плечами.

— Не знаю, как начать… Быть может… а что, если я приду к вам сегодня вечером, с опозданием на неделю? Я многое понял за это время…

— Не кажется ли вам, что мы с вами растратили уже слишком много слов? — неохотно возразил Бартош, но тут же самоотверженно добавил: — Разумеется, я ничего не имею против, живу я одиноко, так что вы никому не помешаете. Но начните сейчас! Что вы поняли?

Майское солнце заливало крыши напротив. И на них в задумчивости воззрился Брих, когда заговорил:

— Что? Нет… не скажу, что понял все. Это будет ложь, я по-прежнему многое не одобряю… да и в себе-то еще не все распутал. Но — я здесь, Бартош. Вот и все! Быть может, мы и дальше будем ругаться, не способен я на этакие метаморфозы по мановению руки…

— А кто этого от вас требует? — сердито перебил его Бартош, не поднимая глаз от бумаги. — Ни с чем не соглашайтесь дешевой ценой! Сомнения не заткнешь ватой, это — длительный процесс у такого человека, как вы или я. Дальше…

Брих усиленно старался разобраться в своих мыслях — это не получалось. Они выходили растрепанные, незавершенные, и Брих досадливо морщил лоб.

— Как вам сказать? Наверное, я понял только… самое главное, как вы говорите. Основное. Где свет, а где тьма, где жизнь и где смерть. Что такое будущее, мир… и где прошлое. Вам, может, все это кажется смешным и патетичным, но вы поймете, когда… Одно я знаю твердо: невозможно оставаться порядочным человеком, если ты… сложил руки за спиной… и увиливаешь… если видишь зло — и не борешься против него… если ты — ни на чьей стороне. Знаете, в голове у меня до сих пор полный хаос, но я знаю одно: я должен быть здесь… здесь мое место…

Он замолчал, неуверенным взглядом скользнул по худому лицу собеседника. Собственные слова казались ему излишне пышными, неточными, громкими. Бартош хмурился, обуреваемый нетерпением. Он выдул в пепельницу дымящийся окурок и продолжал чертить что-то. Казалось, слова Бриха его совсем не тронули.

— Что же дальше?

— Дальше? Не знаю… Наверное, это будет сентиментальность, но я благодарен вам, Бартош… Я не выносил вашего интереса ко мне, но теперь я его понимаю. Весь вчерашний день я думал над вопросом: что дальше? Что я могу делать дальше? Прежде всего я должен просто прийти в себя, а потом… Нет, в партию я… не вступлю. Я — не коммунист. Не могу — это тоже было бы ложью.

— Да, это было бы ложью, — жестко прервал его Бартош. — Коммунист — не верующий. Не пономарь. Он должен знать, постигнуть, а вам до этого еще очень далеко, и кто знает, поймете ли вы вообще когда-либо… Не смотрите предубежденно вокруг себя — я знаю, о чем вы подумаете, — он молча показал через плечо на дверь «аквариума». — Порядочно таких субъектов проникло в партию вместе с честными людьми, но уверяю вас: их маски сидят не прочно. И даже значки. Их путь — не ваш путь, настолько-то я вам доверяю. Трудно вам будет.

— Знаю! Но что же тогда? — спросил Брих, недовольный собой. — Я понял кое-что и хочу сделать из этого выводы. Это был крах, а я привык признавать свои проигрыши… Но что же тогда?

Бартош дорисовал на листочке четкий квадрат, с педантичной тщательностью разделил его на части, потом смял бумажку и сердито бросил в корзину.

Взглянул на жадно слушавшего Бриха:

— Станьте гражданином, доктор!

— Раз как-то вы уже говорили об этом… А я еще хотел показать вам документы, свидетельство о гражданстве…

Бартош махнул рукой.

— Пораздумайте об этом словечке, доктор. Оно имеет точное содержание. Быть сегодня настоящим гражданином — это, знаете ли, много! Нам нужны миллионы таких подлинных граждан… Это активная роль. Гражданин тот, кто идет со всей республикой… Кто ее строит. Строит, конечно, и для себя! Быть гражданином — значит не просто торчать на перекрестке с документами в кармане, не просто плыть по течению к тому, что необходимо и правильно, и при этом хныкать! Гражданин — тот, кто в этой стране — у себя дома, кто абсолютно свободен… на которого общество — или, скажем для точности, республика — рассчитывает. Вы не были таким гражданином — вы были всего-навсего жителем — обдумайте же это раз и навсегда! И тогда действуйте!

Они даже не заметили, что из-за стеклянной двери «аквариума» за ними следит товарищ Усердный, — множество тревожных вопросов отражалось на его лице. Зачем вернулся этот дерзкий прохвост? Что все это значит? Через некоторое время Мизина вышел из двери упругим шагом, застегивая на ходу пиджак цвета спелых слив.

— Обедать не идешь, товарищ? — приветливо спросил он Бартоша; тот промолчал в ответ. После неловкой паузы Мизина пригладил ладонью седину на висках. — Ну, в таком случае — приятного аппетита…

Они подождали, пока за ним закроется дверь. Бартош теперь молчал, склонившись над столом, словно совсем перестал обращать внимание на задумавшегося Бриха. Отточенным цветным карандашом отмечал что-то в длинном списке имен, ставя против них кружочки, галочки, знаки вопроса, некоторые замыкая в скобки. Порядок должен быть! Его небольшая голова почти исчезла в сером облаке дыма. Слишком много курю, недовольно подумал он и быстро погасил сигарету о край пепельницы.

— Что это вы делаете? — спросил Брих, помолчав.

— Ничего особенного, — пробормотал Бартош. — Список добровольцев на шахты. После обеда я должен сообщить состав бригады. Дьявольская работа — все ноги оттоптал, мотаясь, — господам здорово не хочется поднять зад из кресла. Но все уже в порядке. — Он заметил, что Брих собирается сказать что-то, и предупредил его резким взмахом руки: — Послушайте, я знаю, что вам сейчас, вероятно, пришло в голову. Я вам рассказал вовсе не для этого. Пожалуйста, без всяких демонстраций. — Он коротко усмехнулся: — До Февраля субботники называли пропагандистским маскарадом коммунистов; держу пари — вы тоже так думали. Ладно, но теперь дело в угле, а не в метаморфозах интеллигентов. Впрочем, мне известно одно дело, которое сейчас принесло бы гораздо больше пользы для всех, — добавил он и умолк.

— Мне тоже! — воскликнул Брих после короткой паузы. — Вы думаете, мне можно теперь, после всего?.. Я должен прийти в себя, Бартош, я…

— Вот это правильно! Вы спрашиваете — можно ли. По-моему, не можно, а должно! Там, наверное, начнется ваш настоящий путь. Но это ваше дело, я вам давно сказал.

Он без всякого волнения посмотрел в лицо Бриха и остался доволен. Ему показалось, что легкий румянец окрасил щеки Бриха; он заметил беспокойство молодого человека — многообещающее беспокойство. Брих тоже улыбнулся и облегченно вздохнул.

— Я не лентяй и не трус, Бартош! — смело сказал он, решительно стукнув по столу. — Я докажу вам это, недоверчивый вы и хладнокровный человек…

Так сидели они друг против друга, и по лицам их пробегали легкие улыбки; вдруг Бартош, вспомнив о чем-то, нахмурился и прежде, чем Брих опомнился, кинул ему через стол, прямо под нос, белый конверт. Брих растерянно повертел его в руках — он узнал этот конверт! Ведь он сам писал на нем адрес Бартоша — и теперь с волнением вынул свое письмо с двумя потрепанными копиями листовки.

— Значит, вы получили это? — стыдясь, выдавил он.

— С каких это пор почта не доставляет писем? Сегодня утром пришло! Болтовня! Оно ничуть меня не растрогало. Берите, берите, доктор! Я не хочу засорять мозги всякими благоглупостями. Прочитайте — интересно, какого вы сегодня об этом мнения.

И он прищуренными глазами смотрел, как Брих рвет письмо, рвет на мелкие кусочки и бросает в корзину.

— Только такого, Бартош.

— Эффектно, — ничуть не тронутый, оценил Бартош. — Бумагу-то всегда можно порвать. Но все это только начало. Ничего особенного не произошло…

— Знаю!

Бартош поднялся, сунул вечное перо в карман. Привел все в порядок на столе, высыпал в корзину окурки из переполненной пепельницы, полил чахлый цветок теплой водой из банки, потом довольно усмехнулся и сказал Бриху, пристально следящему за ним:

— Ну, пошли, пошли! Опять я много курил и забыл вовремя пообедать. Если у меня взбунтуется желудок, вы будете виноваты. Пошевеливайтесь, доктор, а то в столовке съедят всю лапшу с маком!

В тот же вечер беспорядочная, отрывочная запись в тетради номер тридцать семь была завершена несколькими краткими фразами: «Не хочу забегать вперед, но думаю, этот свихнувшийся интеллигент возьмется за ум. Станьте гражданином, сказал я ему. Кто знает — понял ли он вообще… И что мне взбрело в голову? Какую роль во всем этом деле играл я, который и себе-то не умеет дать толковый совет? Сложная штука этот человек!»

Бартош еще подумал, недовольный тем, что ничего больше не приходило в голову. Что дальше? Дальше — будущее. Ничто не кончается. Захлопнув тетрадь, бросил ее на дно ящика, к тридцати шести предыдущим, с предчувствием, что вряд ли когда-нибудь откроет его.

Конец дурацкой бухгалтерии! Конец навсегда!


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава