home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Когда он позже вспоминал об этом, все представлялось ему бесконечным горячечным сном. Как же все было?

В душную тишину хижины донесся снаружи шум. Быть может, это ветки шуршат под ветром и дождем?.. Нет, под рукой человека! Шарканье подкованных башмаков по камням, потом… осторожные, крадущиеся шаги за порогом. Они приближались.

Тихо!.. Мы пропали!

Брих обежал глазами спутников. В их лихорадочно расширенных глазах отражалась лишь тупая покорность судьбе.

Пойманы! Ноги уже не в силах сдвинуться с места…

Раж твердой рукой перевел дуло пистолета на дверь.

Кто-то снаружи нажал на скобу, и Брих быстро снял с нее руку; дверь медленно приоткрылась, словно входил человек с нечистой совестью. Вот из темноты на желтый свет вынырнуло мужское лицо с маленькими глазками, щурившимися на лампу, лицо, заросшее черной щетиной, с выступающими скулами и низким лбом под дешевым кепи с мягким козырьком. Ондра изумленно опустил револьвер, и человек змеиным движением проскользнул внутрь. Раскачивающейся походкой подошел к лампе, настороженно и нагло рассматривая недоумевающие лица.

— Na was…[39]

Все следили за незнакомцем с немым изумлением — в сердцах зародилось робкое предчувствие спасения. Один только Ханс оживился, встал со своего стула.

— Aber — das ist doch Hermann![40] — сказал он на своем гундосом наречии.

Брих получил возможность скрыться — в наступившей суматохе никто о нем не вспомнил. И он кинулся в свистящую тьму ночи — ветер уперся ему в спину и толкал вперед, жадными пальцами теребя волосы. Прочь отсюда!

Его поглотила темнота — густая, непроницаемая; он пробивался через нее, как слепец, спотыкаясь, уходил по неровной тропке, единственной, ведущей к хижине через густые заросли кустов. Шел на ощупь, хвостатые ветки били по лицу. Тропка круто спускалась, сыпались из-под ног мелкие камни. Брих очень медленно пробирался вперед. Зацепился за выступающий корень, упал в мокрые папоротники.

Попробовал зажечь спичку, она не загорелась — коробка отсырела. Встал, потащился дальше.

Впереди хмуро громоздилась черная стена леса. Туда!

Выбравшись из кустов, Брих широко раскрыл глаза. Усилием воли сдержал крик, сердце громко забилось в груди. Неужели он сошел с ума?! На темном фоне, в трех-четырех шагах от него, белело неясное пятно. Он протянул руку… и вдруг ощутил… что-то теплое — человеческую руку, мокрую от дождя…

Вскрикнул от неожиданности, различив во тьме женскую фигуру. Узнал, бросился к ней. Прижал к себе, привлек к своей щеке ее голову. Женщина дрожала в легкой курточке, едва держась на ногах от изнеможения.

— Ирена! — Это было как вздох.

Ему казалось, он бредит, и все же — это была она! Всхлипывала в его объятиях от страха и прижималась к нему; шептала что-то, но ветер срывал слова с ее губ, уносил в мрачную тьму. Так они стояли, двое затерянных среди ветреной ночи, не в силах прийти в себя от пережитых ужасов. Брих потряс Ирену за плечи, словно желая пробудить ее от смертного сна.

Он снял шарф, обмотал Ирене шею.


Что теперь? Один, на дне черной бездны, с обессилевшей женщиной на руках, посреди леса, где тропки исчезают под ногами, где слышится далекий лай собак. Что теперь?

Сквозь тихий плач расслышал ее слова:

— Я не могу больше! Не могу… Я хочу домой… Не могу я с ним! Лучше умереть…

Брих снова встряхнул ее, начал успокаивать, — пришлось напрягать голос, чтобы перекрыть шум леса. Он все прижимал Ирену к себе, как бы защищая.

— Мужайся, Ирена… не плачь! — В эту отчаянную минуту что-то рвалось в нем, ему казалось — открывается душа, и прямо оттуда льются слова. — Мы вернемся, Ирена… Не бойся теперь… Все начнем снова, и по-другому!

О, ветреная апрельская ночь в горах! Ветер бушевал по склонам, вытряхивая из туч мелкую россыпь дождя, рыдал в верхушках деревьев…

Брих и Ирена брели сквозь ночь, шатаясь как пьяные, и капли дождя, просеянные сквозь ветви, падали им на лица. От дерева к дереву! Вот тропинка! А теперь где?

— Вперед, Ирена! Ты должна выдержать!

Иногда она падала и не могла подняться, засыпала в его объятиях. Он разговаривал с ней, повышая голос до хриплого крика, стараясь заглушить треск веток. Слышал ее плач. Обнимал за плечи.

То и дело приходилось отдыхать. Брих гладил ее по мокрым волосам, стараясь собрать последние остатки мужества и силы, капли дождя и пота катились по его усталому лицу.

Держись, Ирена!

Когда добрели до опушки леса, начало светать.

Ирена свалилась возле ручейка, который с лепетом перескакивал через камни, стремясь в долину. Брих опустился на колени, омыл ее лицо ледяной водой.

Пришлось взять ее на руки. Ветер улегся, как усталый пес. Брих вышел из зеленого сумрака. В предутреннем тумане угадывалось травянистое ложе долины, стиснутой двумя гребнями гор.

Мягкая почва трясины чавкала, прогибалась под неверными шагами. Брих продирался сквозь сети тумана; где-то недалеко раздался враждебный лай собак, почуявших чужих. Значит, деревня близко. Вперед! И он тащился дальше, ведомый скорее инстинктом, чем сознанием; вскоре заметил, что липкие завесы холодного тумана осветились утренним светом. Туман почти рассеялся, когда Брих с бесчувственной женщиной на руках наткнулся на брошенную лачугу, ту самую, из которой несколько дней назад они с Ондрой двинулись в горы. Ему казалось, это было неимоверно давно, за тридевять земель. Соломенная крыша появилась перед ним, как видение из старой сказки.

Толкнув ногой дверь, он вошел в лачугу. Положил Ирену на сено в углу и сам свалился рядом, подкошенный усталостью; заснул.

Проснулся он бог весть когда, — представление о времени было утрачено. Его пробудило сосущее чувство голода, от которого конвульсивно сжималось все нутро. Брих открыл рюкзак, вытащил из-под кучи вещей кусок хлеба и жадно впился в него зубами. Взглянул на спящую Ирену. Она лежала возле него с закрытыми глазами; в волосах ее запуталось сено. Услышав, как она бормочет во сне, Брих положил руку на ее белый лоб. Лоб пылал. Брих встал, подошел к двери, выглянул. Ему показалось, что снова спускаются сумерки. Сколько же времени они спали? Вернувшись к Ирене, заметил, что она смотрит на него застывшим взглядом широко открытых глаз — не понимает, что с ней произошло.

Брих стащил с себя свитер, набросил на нее, хотя у самого зуб на зуб не попадал.

— Ирена! — тихонько позвал ее.

Она не двинулась, в глазах ее все еще стоял сон. Она работает на заводе, идет война, и ей надо надевать на шланги блестящие наконечники. Как протяжно воют сирены! Она отбивает свой листок в механических часах, идет через проходную мимо дремлющего охранника, и на углу, около грязной, обшарпанной стены ее ждет с привычной улыбкой этот близкий человек; он оглядывается через плечо — нет ли слежки. Будет мир, моя милая, моя ясная, люди перестанут убивать друг друга! Эти тонкие пальчики, израненные гаечным ключом и наконечниками шлангов, будут касаться только белых-белых клавиш! Перестанут выть, раздирая ночи, сирены, — наступит мир!..

— Где я? — спрашивали ее расширенные зрачки.

Постепенно она узнавала его, пробуждаясь после потрясения, и, казалось, ей становится лучше. Дыхание успокоилось. Брих отломил хлеба — она с аппетитом принялась жевать черствый ломоть. По губам ее скользнула робкая улыбка — Ирена словно извинялась за свою жадность и голод. Брих погладил ее по щеке, ободряюще усмехнулся.

— Ну, как тебе?

— Лучше…

Они встали и, одурманенные запахом лежалого сена, вышли в сгущающиеся сумерки.

Брих осторожно обнял Ирену за плечи, и так они двинулись по грязной проселочной дороге. Позади осталась деревня с неприятным собачьим лаем; неторопливо перейдя вырубку, они вступили в молодой лес. Брих отодвигал ветки, оглядываясь на спутницу; всю дорогу оба молчали. Он нашарил в кармане отсыревший окурок, жадно закурил. На развилке дорог подождал Ирену, обнял ее опущенные плечи.

Она откинула голову, прямо взглянула ему в глаза, кивнула в ответ на безмолвный вопрос. Дойду!

После двух часов медленной ходьбы вышли из леса; внизу в долине замерцали в вечерней мгле огоньки местечка, к которому, сипло отдуваясь, подъезжал маленький поезд; вот он прогрохотал по мосту… Брих узнал коробочку станционного здания и направился к нему по сочной траве склона, ведя за руку усталую Ирену.

По темно-синему небу, подгоняемые мягким ветерком, ползли на восток косматые тучи.

Брих оглянулся и с тихой радостью увидел, что Ирена мужественно шагает за ним по высокой траве; она шла, наклонив голову и расставив руки для равновесия. Он помог ей перепрыгнуть через ручеек. Домой! Как можно скорее — домой! Он решил — надо, чтобы она как можно скорее очутилась среди близких людей. Он отправит ее в Яворжи! Домой!

Но что дальше? И есть ли у них обоих родной дом? Позади — взорванные мосты, пепелище, пустыня! Брих глубоко вздохнул, посмотрел на гаснущее небо. Остановился, взял Ирену за руку. Тем лучше, храбро подумал он, начнем сызнова! Какая-то дикая, мятежная радость поднималась в нем при виде обессиленной, слабой женщины, которая вздрагивала в его объятиях.

— Скоро придем на станцию, девочка моя…

Они обогнули ровные штабеля пахучих досок, перешли через блестящие полосы рельсов — и вот уже под ногами заскрипел песок безлюдного перрона. Маленький глухой полустанок со смешной коробочкой вокзала, затерявшийся в горах, — такие часто встречаются на линии; зажглась мигающая лампочка, из тьмы подкатил дизельный поезд, из комнаты дежурного вынырнул человек в красной фуражке — стройная тень, постоял, пока вышла одна-единственная бабка; но вот дали свисток, и человек обернулся к двум путникам, появившимся бог весть откуда.

— Вы ждете поезда?

Брих объяснил, что они хотят еще сегодня уехать в Будейовице; дежурный смерил их удивленным взглядом, но потом посоветовал сесть на ночной поезд и пригласил их в прохладный зал ожидания.

— Можете зажечь здесь свет. Ждать добрых три часа. Нет, в городе, к сожалению, гостиниц нет…

Он вернулся к постукивавшему телеграфному аппарату, а Брих увел Ирену в зал ожидания. Они устроились на лавке; Брих развязал рюкзак, надел на ноги измученной женщины сухие чулки, набросил на нее плащ.

— Отдохни, времени уйма!

В мешке он нашел папиросную бумагу; вывернул карманы, вытряхивая из всех швов табачную пыль, скрутил тоненькую сигаретку, выкурил с жадностью и наслаждением.

Потом вышел на перрон и только тут услышал неторопливый, степенный ход старых часов в зале ожидания, медленно отмерявших вечернее время.


Слабый крик вывел его из задумчивости. Или это ему показалось? Он вбежал и увидел: Ирена, учащенно дыша, смотрит в пространство расширенными глазами. Потом опустила веки, сжала виски пальцами. С колен ее упало сложенное письмо.

Брих встревоженно подбежал к ней — он не понимал, что с ней стряслось; схватил за плечи.

— Что с тобой? — Он взял ее лицо в ладони и увидел, как оно исказилось в бессильном ужасе. Она оттолкнула его, сжалась в комок. Показала на письмо, лежавшее на полу у ног:

— Посмотри…

— Что это? Кто тебе это дал?

— Он мне дал… там, в горах… Прочитай!

Брих поднял с пола письмо, стал читать при мутном свете лампочки и никак не мог понять… торопливо нацарапанные строчки мелькали перед глазами, прыгали… а по окнам все барабанил дождь.

Брих дочитал письмо; тело его покрылось гусиной кожей. Господи, когда же все это кончится?!

Божена Стракова, жена брата Ирены, писала ей, что на Вашека было совершено покушение, когда он возвращался с заседания Национального комитета. Органы безопасности легко установили, что преступником был младший сын бывшего владельца стекольного завода Борис Тайхман, но он скрылся и до сих пор не обнаружен. К счастью, раненого скоро нашли товарищи с завода, возвращавшиеся той же дорогой, и теперь он в больнице. Вашеку нанесены две колотые раны кухонным ножом, мягкие ткани серьезно повреждены, и врачи опасаются частичной инвалидности. «Сама знаешь, Иренка, — писала Божена, — что это значит для Вашека! Очутиться без работы… Он еще об этом не знает. Слишком много крови потерял, но у него крепкий организм, так что раны не смертельны. Он шлет тебе привет, Иренка, и вспоминает о тебе. И я с детьми тоже. Сама понимаешь, у нас все вверх ногами, я думала, сойду с ума, а батя ходит теперь по двору как привидение, за все время ни словечка не сказал…»

Голос Ирены оторвал его от письма. Он чуть ли не испугался того спокойного равнодушия, которое прозвучало в ее словах, — за ним скрывалось глубокое отчаяние.

— Это моя вина, Франтишек… теперь я знаю. Вашек меня предупреждал, хотел мне помочь… Мне страшно, как подумаю, что еще позавчера я была… среди этих…

Сжимая кулаки, Брих молчал; знал — сейчас ей нужно выговориться, и он терпеливо ждал, когда пройдет первый прилив отчаяния; но тут он, упрямо качнув головой, перебил Ирену:

— Нет, это не твоя вина! Я ведь тоже не умел найти слова… Ты тогда правильно сказала: я был нем. Но теперь надо смотреть вперед!

За окнами прогрохотал товарный поезд, пыхтящий паровоз, отфыркиваясь, выбросил в темноту горсть искр — и снова стало тихо, только ленивые взмахи маятника отсчитывали время. Брих обнял Ирену, терпеливо ожидая, когда она успокоится.

Она уперлась локтями в колени, недвижно глядя вперед.

— Я бросила мужа… — сказала она в этой тишине.

Он все еще молчал — мысли постепенно приходили в порядок, заострялись, приобретали четкие очертания. И когда он заговорил, Ирена удивленно подняла голову и пристально стала смотреть ему в лицо. Он говорил спокойно, но решительно и твердо:

— Ты поступила правильно, Ирена! Ты чувствовала то, чего я не умел выразить словами…

Он нашел ее холодную руку, пожал.

— Что будет дальше? — спросила она немного погодя, как бы обращаясь к самой себе.

— Не бойся… Мы вернемся! Вернемся! Наверное, всего этого могло и не быть, если бы я опомнился раньше… если бы у меня не был зажат рот. Мы вернемся вместе и вместе начнем… Ведь ты же знаешь, я никогда не переставал любить тебя… но даже и об этом не умел сказать!

Он замолчал, когда она положила ему на губы свою ладонь, — понял. Она сидела, сжавшись комочком, и слезы все еще текли по ее лицу.

— Я теперь ничья… убежала от него… Он наводил на меня ужас… и все эти люди… Разве это — люди?!

Ирена положила голову ему на плечо, шептала бессвязные фразы, и глаза ее расширялись от страха, когда перед ее мысленным взором возникало пережитое.

— Боюсь, как бы он тоже не вернулся… Он способен на все… Мне хочется уехать отсюда, Франтишек… Домой!

Он легонько тряхнул ее за плечо — ему показалось, что лихорадка снова застилает ее сознание.

— Он найдет нас тут, — шептала она, — он хитрый… Я раньше его не знала, он умел притворяться… связать меня… Я думала, он меня любит… а он не любит! Не умеет… и не может! Только себя! Около него я всегда была маленькой серенькой мышкой — он подавлял меня, даже когда я сопротивлялась изо всех сил… А ты… Когда я увидела тебя там, в хижине, тогда я поняла, что должна… должна вернуться… Я ведь хочу жить!

Глубоко потрясенный, он начал понимать, какую отчаянную борьбу выдержала эта хрупкая женщина; ему казалось, он просыпается, рвется жесткая оболочка, в которой долгие месяцы дремало его сердце. Он снова нашел ее — мужественную, сильную Ирену. А она все еще нервно вздрагивала от перенесенного ужаса, и душу его переполняла растроганная гордость. Ничего больше не говоря, он погладил ее по голове, встал.

Она откинулась на жесткую спинку скамьи, закрыла глаза, тихо уснула.

Брих на цыпочках вышел на перрон. Голова разламывалась от усталости, глаза жгло, но он дышал глубоко, вбирая в легкие воздух. Песок поскрипывал под ногами. Он поднял воротник, прислонился к стене. Ветер! Ветер метался по долине, срывал все, что слабо держалось, втягивал в свою пляску, яростно выл в проводах, дергал дребезжащую жестяную вывеску, пробирал до костей. Красный фонарь на стрелке, цементные столбики у дороги — все словно качалось, плыло по ревущей реке ночи.

Дуй, ветер, дуй! Брих подставил ему лицо. Лампочка вспыхнула у него над головой, борясь с темнотой. Брих дотронулся до нагрудного кармана. Здесь! Он вытащил бумажник, нашел среди документов сложенный клочок, о котором слишком много думал в последние дни. В слабом желтом свете прочитал эти наспех нацарапанные слова. «Ничего особенного, — вспомнился голос, — это только адрес лондонской квартиры, я ничем не рискую. Мое имя — Оскар… Я убежден, вы найдете верный путь!..» Да, подумал Брих, в эту ветреную ночь я его нашел! Разорвал бумажку на мелкие клочки, подошел к самым рельсам и бросил обрывки навстречу воздушному потоку. Они затрепетали над головой — и тьма поглотила их.

Человек взглянул на небо, сунул руки в карманы. Ветер поднялся к низким тучам, оттеснил их на восток. Из черной тьмы донеслось двойное тиканье — стеклянная дверь дежурки отворилась, выпустила стройную тень. Дежурный застегнул тесный мундир, обратился к одинокому путнику:

— Приготовьтесь! Поезд подойдет с минуты на минуту.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава