home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

— Удивлены?

Подала ему нежную руку, стащила с русых волос мокрый капюшон элегантной спортивной куртки. Ее большой рот приоткрылся в светлой улыбке.

— Да! — изумленно вздохнул он. — Восхищен вашим умением предвидеть.

— Это было не так трудно. Вы созревали для этого, как гроздь винограда. И вот — созрели. Что сказать вам? Что я рада? Вы знаете, что сейчас открывается перед нами? Безбрежный, бескрайний мир!

— Одичавший мир…

— Не важно! Я люблю ветер!

Прежде чем он успел ответить, ею завладел Ондра. Что с ним случилось? — подумал Брих, наблюдая, как тот галантно помогает ей снять куртку. Ондра так и сверлил ее своим хищным ражевским взглядом, за который Брих его ненавидел; шепнул ей что-то на ухо — она кивнула.

Вокруг раздавались шумные приветствия; оживившийся Калоус хлопал Лазецкого по широкой спине, смеясь, говорил, что теперь, когда здесь его юридический представитель, с ним уже не может произойти ничего дурного.

— Разве это не комфорт, друзья? — резвился он.

Искушенный законник для виду отмахивался:

— Дорогой дружище, не из одного болота я вас вытащил, но здесь, пожалуй, от меня никакого проку не будет. Мораль и право в полицейском государстве пошли псу под хвост. Частная собственность и свобода личности растоптаны, и пройдет немало времени, пока мы образумим господ большевиков.

— Немало времени? Ох, Лазецкий, хитрец! А я — то думал, вы прирожденный оптимист! Да они к осени выдохнутся! А то, при случае, — одна атомная бомбочка, и мы двинемся обратно. Я еще подумаю, распаковывать ли чемоданы… Тем более что мы собираемся переждать это время в Альпах. Моя супруга всю жизнь пристает ко мне с этим.

Остальные разразились веселым смехом, и кривая хорошего настроения поползла вверх. Любое проявление оптимизма было желанным. Об этом позаботился готовый к услугам адвокат; оправившись после дорожных передряг, он начал пространно описывать все трудности пути, ведущего к «этой дыре», причем показывал свои мозоли. Ничего, дамы и господа, за каждую мозоль я надеру уши одному из «товарищей»! Я свое возьму!

Маркуп скромно удалился в угол. Он пожал каждому руку, и компания, тренированным нюхом определив чужого, отодвинулась от него, так что вскоре молодой человек остался в одиночестве. Только Брих подсел к нему. Маркуп раскрыл потрепанный портфельчик, вынул из него свои конспекты, огрызок красного карандаша и принялся подчеркивать строчки, совершенно углубившись в работу.

— Что ты изучаешь? — осведомился Брих.

Маркуп удивленно поднял глаза, усмехнулся:

— Ты хочешь спросить, что я изучал, верно? — И он махнул рукой. — Медицину!

Будто лишь сейчас осознав положение, Маркуп отшвырнул карандаш.

— Проклятая сила привычки! Слушай, как тебе удалось тогда выбраться из Германии?

Камил Тайхман только теперь со стуком опустил наземь свои чемоданы, заплатил Хансу за помощь и воздвигся перед сводным братом, неподвижный, как жена Лота.

— Что тебе здесь надо? — холодно спросил он.

— Мне нужен ты, — насмешливо прищурил глаза Борис. Он встал перед тщедушным Камилом, выпятил грудь, прочно расставил ноги — воплощенный укор совести. Потом рассмеялся так громко, что Ондра прикрикнул на него.

— Тебе ведь известна притча о горе и Магомете? Глупо, правда, но подходит. Я нашел тебя нюхом. От всего сердца приветствую тебя, любезный братец, в этой вонючей норе. И скажи, к чему были все эти тайны с отъездом? От меня не избавишься! Я хотел прижать тебя к сердцу… Или ты испугался, что я перешел к коммунистам и хочу тебя выдать? Или дело в чем-то другом?..

— Перестань болтать! — раздраженно рявкнул Тайхман-старший. — Не срами нас, мальчишка!

— Черт бы побрал этих братьев, — взялся успокаивать их Лазецкий. — Только сойдутся — и давай ругаться. Господа, это приключение всех нас сроднит, вот увидите! Но мне кажется, нет никаких причин задерживаться. Здесь не очень-то уютно, не правда ли, милостивая госпожа?

Калоусова молча возвела очи горе и разразилась потоком жалобных упреков по адресу мужа, а тот снова уселся на стул у самой печки, объявив, что занимает этот стул до самого отхода, так чтоб никто не садился на него. Он грелся, как старый кот.

— Послушайте, ваша милость, — возмущенно откликнулся Борис. — По какому праву?! Захочу — и сам сяду на этот стул! Здесь все привилегии — к черту!

Предотвращая перепалку, вмешался Лазецкий, успокаивающим тоном предлагая перемирие:

— Господа, господа, не станете же вы торговаться из-за стула! Наша цель куда важнее… Спокойно, никакой паники! Все можно устроить мирно, демократически — не правда ли?

С приходом последней группы в хижине действительно стало очень тесно. Сесть было некуда — стулья все заняли, а от коек шел слишком неприятный запах. Эва уверенно уселась возле самой печки, и Калоусовой это не понравилось. Видали, пришла последней, а забрала лучшее место! Кто она такая вообще? По какому праву? Гуго!..

— Послушайте, уважаемая дама, — зашипел Ондра, — прекратите! Она останется там, где сидит. Покорно прошу, ограничьте ваши претензии!

— Я не с вами разговариваю, — отрезала Калоусова и обратилась к супругу за мужественной защитой, но тот утомленно молчал и глядел в пространство. Лазецкий попытался замять недоразумение, рассказав двусмысленный анекдот — один из тех, которые он записывал в блокнотик, — но успеха не имел. Все озабоченно хмурились. Брих шепотом беседовал с Маркупом, наблюдая за Хансом, который, сидя в своей излюбленной позе, жмурил в тепле глаза, невозмутимо спокойный, вознесенный над этим сбродом, суетившимся вокруг. Бриху показалось, что Ханс насмешливо усмехается.

Камил Тайхман сел на чемоданы посреди хижины, словно для того, чтобы лучше видеть окружающих; время от времени он бросал на Бориса испытующие взгляды, полные невысказанных опасений. Он не стал раздеваться и каждые пять минут спрашивал Ража, когда же они двинутся через границу.

— Почему это тебя так интересует, дорогой? — спросил, подойдя, Борис. — Все равно я, как брат, буду держаться за тебя с цепкостью клеща. Боюсь, как бы ты не плюхнулся в какую-нибудь лужу. Такой уж ты цыпленок…

— Как знаешь, — махнул рукой Камил, — но я, как брат, советую тебе быть осторожнее.

— Благодарю за предупреждение, — сказал Борис и бодро, изо всей силы, хлопнул Камила по спине, едва не свалив на пол. — Признаться, твоя хрупкая нежность трогает. Все-таки брат есть брат, хоть он и попытался улизнуть из-под носа. Сказывается родная кровь, не так ли, невестушка?

Крашеная блондинка подняла глаза от раскрытого учебника английского языка и понимающе улыбнулась Борису. Эта слишком выразительная улыбка заставила дрогнуть птичье лицо Тайхмана-старшего, но не вывела его из равновесия. Наблюдая за обоими, Камил заметил, что его любовница шепчет про себя. Брих понял — она старается вызубрить несколько английских глаголов, произнося их с ужасным акцентом, перенятым из американских фильмов, и сказал ей:

— Вы слишком искажаете акцент.

Задетая за живое, она обернулась к нему и отрезала:

— Если угодно, можете меня поучить!

— Возьмешь учителя, — проворчал Камил, — а теперь брось это дело, не действуй мне на нервы.

Борис язвительно захохотал.

— Лучший учитель — красивый молодой американец! К примеру, офицер! Но он обязательно должен быть красивым, уроды нам ни к чему. С ним, невестушка, вы в два счета договоритесь, и акцент исправится!

Калоус не сдержался, прыснул, залился грудным смехом, но быстро стих под укоризненным взглядом жены. А она обратилась к Борису:

— Вы слишком развязны, молодой человек, надеюсь, вы это сознаете! Я таких замечаний не потерплю!

Камил Тайхман позеленел от ярости, но сдержался. Никакое оскорбление не могло принудить его подняться со своих чемоданов.

— Болтаешь как дурак, да ты дурак и есть, — пробормотал он, замыкаясь в себе.

— Все дураки, — вдруг произнесла Рия, чем привлекла всеобщее внимание. Она дерзко выдержала эти взгляды; уголки ее губ опустились, а в глазах отразился интерес исследователя. — Сброд!

Все пропустили это мимо ушей — никому не хотелось пускаться в дебаты с этой свихнувшейся декадентской барышней. Только Калоусова одернула ее:

— Но-но-но, девочка, потише! Ты не дома!

Ондра сидел верхом на стуле, положив локти на спинку, и о чем-то шептался с Эвой.

— Что такое с вашей женой? — любезно поинтересовалась она.

Ондра нахмурился, ответил довольно резко:

— Трудновато далась ей дорога сюда. Отдыхает. Ничего серьезного. Быть может, просто от волнения. Но вы обещали мне объяснить одну вещь, Эва! Как Гиттингс? Есть?

Она утвердительно кивнула головой.

— Есть, не бойтесь, все получится хорошо. Так же, как и с вашим другом… Разве я вам не говорила, что все хорошо кончится?

Он пожал плечами:

— Не знаю, я не был столь уверен. Он мне не очень нравится — у него какой-то заскок… Прочитал слишком много книг и ко многим из них отнесся слишком серьезно. Но давайте поговорим о другом: это было опасно?

Эва прервала его нетерпеливым движением руки:

— Нет! Вы помогли мне, ладно — но я не желаю, чтобы вы рассказывали все при этих… не будьте ребенком! Это — мое дело! Лучше вернемся к вашему другу…

Ондра поднял голову, встревоженно спросил:

— Кажется, он вас интересует?

Эва улыбнулась.

— А вы очень удивитесь, если я скажу — да? Он человек интеллигентный, честный, с ним хорошо — и вместе с тем грустно…

— Ему порой приходят на ум странные мысли, — кивнул Ондра. — Он всегда любил кокетничать с коммунизмом… еще в школе. Впрочем, только в пределах интеллигентских умствований. Наивненький пацифист, поэтическая натура — ничего интересного! Эти интеллигентики — ненадежные людишки. Куда ветер, туда и они, проповедники чистого разума… У них нет достаточных причин быть последовательными противниками. Одна болтовня — этого мало! Февраль только наступил им на мозоль, но не раздавил ребра! От этой боли они со временем опомнятся, и наступит день, когда они утвердительно кивнут. Слабохарактерные выродки!

Эва слушала со снисходительной улыбкой, потом шутливо добавила:

— Он несознательный, так?

Ондра рассмеялся этой гротескной шутке, кивнул.

Брих принялся шагать по хижине. Ему страшно вдруг захотелось выйти на свежий воздух, но Ханс внезапно покинул хижину и запер дверь снаружи. Дышать нечем!

— Не можете ли вы прекратить этот топот? — раздался с койки голос Калоусовой: она все же рискнула улечься на вонючие одеяла. — Нервы-то не восстанавливаются.

Брих остановился возле Ирены и долго глядел ей в лицо. Она не замечала его, вперив потухший взор в затхлый сумрак; он положил ей ладонь на лоб, и ему показалось, что у нее жар.

— У тебя что-нибудь болит?

Она покачала головой и отвернулась в темный угол.

Маркуп уснул здоровым сном. Он сидел, привалившись спиной к бревенчатой стене, и громко храпел полуоткрытым ртом, как опоздавший на поезд пассажир в зале ожидания. Конспекты его соскользнули на пол, и Маркуп во сне наступил на них. На румяном лице застыло выражение человека, у которого совесть чиста.

Лазецкий пристроился у стола. Развязал мешок и начал ужинать. Не спеша отрезал карманным ножом кусочки хлеба и печеночного паштета и отправлял в рот, запивая пивом прямо из бутылки. Основательно пережевывая пищу, рассуждал вслух:

— Как зовут этого парня, который нас поведет?

— Какой-то Герман, — ответил Ондра, не сводя глаз с Эвы.

— Герман, — адвокат кивнул, засмеялся. — Верно, тертый калач, сейчас у него доходы ого-го! Конъюнктура! Но я не желал бы этим заниматься. Налоговое дело гораздо безопаснее. Он что, из выселенных?

— Да. Кажется, был нацистом.

— Пфа! — выдохнул грузный законник, покачав головой.

Маленький Карличек Калоус пробрался к Лазецкому и стал следить, с каким аппетитом жует адвокат; он даже позволил Лазецкому сунуть себе кусочек хлеба с паштетом и с полным ртом спросил:

— А что это такое — выселенный?

Лазецкий потрепал ребенка по попке:

— Видали, какой любопытный! Видишь ли, голубок: этот Герман во время войны, наверное, очень храбро сражался против большевиков. Он умел стрелять в них.

— А большевики — плохие, правда? — спросил мальчик.

— Еще какие плохие! Сам видишь: и мне и твоему папе приходится бежать от них! Ну, да это как в сказках: в конце концов приедут славные рыцари и отсекут большевистскому дракону все девять голов, и мы получим обратно наши королевства и свободу. Вот оно как!

— А когда это будет?

— Скоро! — ответил Лазецкий и пустился забавлять мальчика болтовней. Его сказка о девятиглавом драконе очень понравилась Калоусу-старшему, и он попробовал развить ее.

— А скажите, дорогой Лазецкий, как будет с принцессой, которую мы получим в награду? — спросил меховщик, трясясь от смеха на своем стуле.

— А что вы скажете о славненьком магазинчике на Национальном проспекте, сто пятьдесят тысяч дневного оборота, — это вам не принцесса? — весело гудел Лазецкий. — Да вдобавок — самый пронырливый под солнцем юрисконсульт! На одних только мизерных налогах вы вернете свой вклад сторицей! Мы соорудим декларацию — настоящую поэму!

— Лазецкий, — рассыпался смехом меховщик, — когда большевики полетят к чертям, я разведусь! Чтоб был у вас опять приличный процесс! Вы не должны заплесневеть…

— Эй, ты, — беззлобно окликнула его жена, — куда ты без меня?.. Такой трус, такая шляпа…

— Сударыня, — задохнулся от смеха адвокат, — всякому своя принцесса! Мы демократы, не так ли? Каждому свое — и без всякого социализма! У любого — свой час. Скажем, сейчас конъюнктура улыбнулась господину Герману. Герман… Герман…

Он несколько раз повторил это имя, пока Раж не окликнул его, прося перестать, — это имя бренчало, рычало, как пес. В хижине воцарилось почти веселое настроение. Попытка удалась. Ползучие тени страха рассеялись от шуток Лазецкого, поднялся говор, сказку продолжили, придумывая забавные подробности, мужчины заговорили о политике — и через некоторое время стало казаться, что все в наилучшем порядке: коммунисты положены на лопатки, остается лишь чуточку пнуть… Ну, не говорил ли я? Они не умеют управлять государством… Продержатся самое большее до сокольского слета, до осени, не дольше! Рабочие уже прозревают…

Лазецкий пустился в теорию:

— Этот режим никому не дает возможности стать самостоятельным, выбиться в люди. Все будут осуждены до смерти служить за деньги, как наемники. Но это противоречит складу ума большей части людей! Оковы! Возьмите, к примеру, — сколько рабочих у нас желает, как говорится, «устроиться», завести собственную мастерскую, пусть маленькую, да свою! Это очень серьезно! Раньше он мог это сделать, а теперь — нет! Мораль и вкусы ремесленника слишком очевидны. Вот почему этот строй не продержится. Все это со временем само восстанет против них. Начнется голод…

Все сочли слова Лазецкого блестящим доказательством неизбежного краха тех. Рассуждали дальше: что вы, какой Бенеш — нет, нет, развенчанная фигура! Нужно правительство сильной руки! Ах, не говорите! Гитлер — ну и что? Дурак он, вот и все! Не рассорился бы с Америкой, мог бы сохранить порядок в Германии, и вся Европа благодарила бы его, сама легла бы к его ногам… Он-то умел расправляться с коммунистами, умел наладить дисциплину. Без дисциплины невозможно движение вперед…

…Норковая шуба, сударыня! Я продала ее в последний момент, и мне плакать хочется, как подумаю, сколько я за нее получила! Не хватает еще, чтобы в ней расхаживала какая-нибудь фабричная… Старую беседку в Сенограбах мы велим снести, Гуго, нельзя приглашать приличных людей в такой хлев… Я их купила в сорок шестом, сударыня, и они еще как новые… настоящий нейлон. Вы не поверите! Одним словом — качество!..

…Нет, республику — никогда! Будущую Европу следует решать как федерацию: Соединенные Штаты Европы. Возьмите план Маршалла! Что вы о нем скажете? Франция сгнила до основания. Вырождающаяся страна, насквозь зараженная коммунизмом, прямо ужас!.. Ах, оставьте… Тебе не дует в спину, котик?

Разговор настолько оживился, что никто не слыхал скрипа двери и не заметил Ханса, который вихрем ворвался снаружи в дурно пахнущую духоту и предостерегающе взмахнул трехпалой рукой:

— Погасить свет! Скорее гасите, и — тихо!

Он словно пролаял это на своем гнусавом наречии; Раж, не растерявшись, бросился к лампе, задул пламя. Не слышали? Абсолютная тишина! И тьма… Шшшто только делается… Гуго! — раздался в темноте сиплый шепот…. Иисус-Мария… Смятение, упал стул, приглушенный, хриплый стон. Тихо — тсссс! — голос Ондры шипел, словно газ, вытекающий из лопнувшей трубы. Топот каблуков на полу, задавленный смех. Рия…

Кто-то пытался открыть дверь, но Ханс, удирая в кусты, запер ее снаружи. Кто-то бешено ударил по двери, словно хотел сорвать ее с петель, затряс скобу. Дверь не поддалась. Ударом кулака Раж свалил неосмотрительного. Темные фигуры метались, натыкаясь друг на друга в душной тьме. Тсссс — тише, черт возьми, кому дорога жизнь, пусть не двигается! Прочь, прочь отсюда, откройте дверь, слышите… Откройте дверь! Лазецкий наткнулся руками на голову Калоуса и ощупывал ее, словно слепой. «Идиоты, идиоты, — приглушенным голосом повторяла Рия с упрямством истерички, отстукивая по деревянной стене костлявым пальцем. — Идиоты… идиоты!..»

Наконец ценой неимоверных усилий Ражу удалось овладеть положением.

В душной коробке хижины воцарилась тишина, неотвязная, наполненная стуком зубов и сиплым дыханием: воздуху!

— Откройте окна, — захныкала Калоусова, — я задыхаюсь…

Брих сидел на скамье: он приоткрыл ставни и выглянул в агатово-черную тьму: ветер свистел по склонам гор. Мысли, смерч мыслей! Что будет дальше? В висках пульсировала взбудораженная кровь. Ханс, видимо, почуял, что к хижине приближается дозор. Что, если… Ох, что-то будет! Брих вздрогнул от озноба, хотя по спине его стекали струйки пота. Пялься, пялься в темноту! Тебе покажется — кругом крадущиеся шаги, тени, взволнованное дыхание, звяканье оружия, свистящий шепот. Шаги, шаги! Пятно света, скользящее по кустам, по глыбам валунов. Или это обман зрения? Протри глаза да вздохни поглубже! Отдаленный собачий лай… Обман слуха?

Собачий лай на границе… все повторяется, только в обратном порядке. Он бежит из пылающей Германии, прочь от развалин, от трупов, от полузасыпанных тел, прочь от Фрица Малекке с его чисто арийским носом — от ефрейтора Малекке! Однажды этот Малекке разбил кулаком лицо французскому парнишке: за попытку к бегству. Как звали того черноволосого лотарингца? Пьер, Жан, Франсуа — не помню. Мы бежим в маленькую страну, у которой отгрызли пограничные области, бежим в Protektorat В"ohmen und M"ahren[32], и на границах лают собаки, чуют людей, охваченных страхом. Хмельники! Их земля мягка, размазывается в пальцах… Проснись, безумец, все повторяется! Только наоборот. Отвратительный сон, тяжкий, как базальтовый камень. Что это — свет? Или отблеск лунного луча на кончике еловой ветки? Шаги? Тишина… Брих ощутил на своем затылке чью-то руку и прерывистое взволнованное дыхание. Это была Эва.

— Откройте окно, — шепнула она. — Откройте, бога ради…

Он удержал ее решительным движением, успокоительно погладил по шелковистым волосам. Секунды тянулись невыносимо медленно. Долго ли выдержишь в этой спертой духоте, в этом паровом котле, который в любую минуту может разлететься от взрыва страха, нервов, натянутых, как тетива лука?..

Ничего… Только тиканье ручных часов. Прошла минута, две… пять… десять… полчаса… Где Ханс? Доски койки скрипнули под отяжелевшим телом, проплыла во тьме алая точка сигареты — кто-то стал у двери, упорно пробуя скобу, готовый вырваться в темноту, в лес, зарыться от страха в землю, как крот…

— Пустите меня отсюда! — взвизгивает женский голос, но его заглушает чья-то ладонь. — Пустите… меня от… сюда!

Шум борьбы у порога — и снова сиплая тишина… И шаги снаружи, кто-то шарит по двери, нащупывает щеколду. Дверь скрипнула. В темном проеме вырисовывается фигура древнего пророка. Чирк!

Ханс зажигает спичку, подносит ее к лампе. Все следят за ним расширенными зрачками.

— In Ordnung,[33] — равнодушно гнусавит он, и по хижине разливается желтоватый свет. Ондра, застывший напротив двери, пошевелился, словно ожившая статуя, поспешно засунул пистолет в карман спортивной куртки. Брих уставился в оконную щель.

Темные верхушки деревьев раскачивались на ночном ветру.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава