home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

Решено? Да, решено, думал Брих, оставшись в коридоре. Камень сорвался со скалы и летит вниз. За эти бесконечные недели созрело деяние, которое разом покончит с унизительной нерешительностью. Теперь только хладнокровно обдумать, как провести остаток дня, что еще успеть сделать, что завершить. Скорее! Брих снова спустился в буфет, выкурил сигарету над чашкой остывшей бурды, задавил окурок в пепельнице, встал.

Позвонил Ражу — никто не брал трубку. Не важно. Вернулся в отдел, поправил перед дверью смятый галстук, причесался и с лицом, лишенным всякого выражения, с лицом, стянутым решимостью, прошел мимо столов сотрудников, постучался в «аквариум» и вошел туда.

Мизина круто обернулся — и у него сделалось такое лицо, как если бы в дверь вошел призрак. Нет, дядюшка, это я, успокойтесь, я еще на свободе! На лацкане у Мизины — партийный значок, на столе разложено «Руде право» — дядя ждал своего возвышения. А повысить его должны со дня на день, ибо заменить Казду больше некем. Стул покойного друга Мизина обвязал траурной лентой… Теперь он мерил племянника несколько неуверенным, чуточку виноватым взглядом — опасался скандала, взрыва мстительности, но, услыхав, зачем тот явился, сразу выпрямил спину, превратился в начальствующее лицо.

Брих кратко сообщил Мизине, что чувствует себя нездоровым, нервы разыгрались, и поэтому хочет воспользоваться отпуском. Причем с завтрашнего дня. Мизина, проформы ради, запротестовал — это будет не по инструкции, об отпуске следует предупреждать минимум за две недели, но он, Мизина, понимает состояние племянника, и тот может отправляться хоть сейчас. Ответственность за это он, Мизина, возьмет на себя!

При этом на лице дяди играла легкая улыбка, и Брих заметил, как задрожали у него руки, так он торопился заполнить отпускной формуляр для отдела кадров. Легко, играючи, не обременяя своей ленивой совести, избавляется от родственничка! Даже потрепал его по плечу.

— Действительно, мальчик, нервы у тебя, кажись, никуда. Это все объясняет, и я тебя прощаю, — великодушно изрек Мизина.

— Перестаньте паясничать! — Брих сбросил его руку с плеча.

Дядя не обиделся. Так, формальности, бумаги — все в порядке. Брих двинулся к двери, но дядя остановил его вопросом, где он хочет провести отпуск.

— В пекле! — с ненавистью бросил Брих. — Там, где старший Казда!

Мизина протянул ему было руку, но, уловив презрительный взгляд, поскорее убрал ее. Брих молча плюнул ему под ноги и вышел вон. Ты выиграл, заплесневелый старикашка, и не стоишь того, чтоб я об тебя руки марал!


Дальше, дальше. Все уже пошло как по маслу. Когда спешил домой на Жижков, поймал себя на том, что громко насвистывает. Как давно он этого не делал? Может, сейчас, если оттолкнуться от мокрого тротуара — воспарит ввысь, полетит, подхваченный теплым ветерком, как паутинка бабьего лета… Хо-хо!

Решено, все твердил он про себя, чувствуя, как в душу входит этакое удовлетворение, извращенное наслаждение собственной изменой. Все разрешила случайность. Он запрет прошлое семью замками, как гнилой подвал, полный смрада, мух и пауков, а ключи бросит в реку. Такое, наверное, испытывает самоубийца, созрев для страшного поступка.

Брих шел по шумным улицам, солнце светило ему в лицо; потом небо опять нахмурилось, брызнул короткий апрельский дождичек. Люди, нестройный хор клаксонов, трамвайные звонки, торцы мостовой, розовые младенцы в колясках, вокзал, железнодорожный виадук… Скорее домой!

Поднялся по деревянной лестнице на галерею, у водопроводного крана столкнулся с двумя толстыми соседками — они стояли, чесали языки, не замечая, как выливается вода из кувшинов, так небрежно они их держали.

— Добрый день, пан доктор!

Нужны деньги. Как можно больше денег. Сейчас снял со сберкнижки смешную сумму, которую сумел скопить. «Забираю все!» — сказал он человеку за перегородкой. А дома выгреб из шкафа все свои ценности — мамин браслет, подаренный к ее свадьбе, часы с цепочкой, что остались от отца, лампу, глобус, одежду, эспандер…

Все это выносил из дому по частям. Кое-что продал ветошникам, кое-что снес в ломбард. Когда он в четвертый раз появился перед оценщиком, тот недоуменно воззрился на него через толстые стекла очков, однако оставил комментарии про себя и цену вещам называл равнодушным тоном. Пальто, поношенное — сто пятьдесят. Настольная лампа под зеленым абажуром — полсотни крон, больше не могу. Глобус — двести восемьдесят… За все про все тысяча четыреста восемьдесят крон.

Набив карманы ломбардными квитанциями, Брих вышел на улицу и тут сделал нечто смехотворное, чего не позволял себе никогда прежде: взял такси. И поехал по мокрым улицам на Малую Страну.

Остановил такси на площади Мальтийцев; потом шаги его прозвучали по Большому Приорскому; Брих проходил по улицам, лаская взглядом фронтоны, фризы, шиферные крыши старинных домов. Никогда больше не ходить ему здесь! Вернувшись к такси, сказал: «Теперь к реке!» Пешком прошел по Карлову мосту, по этой аллее изваяний, под старой Мостовой башней. Перегнувшись через каменную балюстраду, долго смотрел на реку; Влтава поднялась после весенних дождей. Брих вытащил ломбардные квитанции, тщательно изорвал их и пустил клочки по ветру над рекой. Обрывки бумажек затрепыхались, закружились, как конфетти на маскараде, и опустились на воду — течение унесло их под мост. Видишь, вот твое прошлое! Вот как ты жил! Словно в ломбарде… Однако надо торопиться.

Таксист, терпеливо ожидавший полоумного клиента на площади Крестоносцев, получил приказ: «На Ольшанское кладбище!»

Брих поехал проститься с покойной матерью и с трудом отыскал жалкий холмик; от него пахло мокрой травой и гниющими листьями клена, осенявшего могилу. Проржавевший фонарик поскрипывал под легкими порывами ветра. Могила была нема. Брих настойчиво старался вызвать в памяти лицо, руки… Мамочка!

Тоска сжимала сердце, слезы выступили на глазах.

С тяжелыми мыслями поехал он домой, все в том же такси, попросил остановиться на соседней улице — у обитателей скромного жижковского дома не принято было разъезжать в такси. Он быстро спустился по крутой улочке. У ворот дома мальчишки играли в «вышибалочку» — щелчками отправляли стеклянные шарики в ямку на тротуаре, чтобы выбрить из нее шарик противника. Дети хором, чинно пропели ему: «Добрый день!», Брих, невольно помешав им, вошел в холодную подворотню.

Дома набил в потертый рюкзак самые необходимые вещи: пару носков, мамин портрет, потрепанную книгу Андрэ Жида. Действовал он теперь спокойно, хладнокровно, решительно. Подводил черту под прошлой жизнью — бросил в печь письма, свои заметки; сжигал за собой мосты.

Потом сел к столу и написал первое письмо.

«Бартош, сегодня вечером Вы напрасно будете ждать меня, и я прошу у Вас прощенья. Когда Вы прочтете эти строки, я буду далеко. Быть может, это сумасбродство — писать письмо, не рассчитывая на ответ, но мы с Вами так хорошо узнали друг друга по нашим спорам, что ответ Ваш я мог бы написать сам. Но ничего. Я должен поблагодарить Вас, теперь-то я сумел понять: Вы были честны со мной. Не я — другие заслуживают Ваших забот! Вы требовали, чтобы я сделал выбор. А я не могу! Я бы солгал, быть может, даже сам себе. Поэтому я должен уехать. Не стану сейчас разбираться во всем, быть может, я и сам себя не совсем понимаю. Согласиться с вами я не могу, не могу, кажется, и молчать, примириться — но и бороться не могу. Попытался было, и вышло смешно, позорно — Вы сами тому свидетель. Остается сказать, что эти воззвания я так и не разослал. Занес было слабую руку для удара — и сбили ее не Вы, не Ваши слова, а некто более простой: рабочий, ребенок… или истина, которая, пожалуй, заключается именно в том, чем Вы живете; только я не умею ее принять. Уезжаю я не легко и не добровольно. Обещаю вам: никогда не подниму руку против того, за что Вы боретесь. Найду себе где-нибудь место в стороне от этой яростной борьбы и постараюсь жить как порядочный, внутренне честный человек. Существует ли такое местечко в нашем разделенном мире? Но я попытаюсь, потому что это единственный выход. Хоть в этом не обману Вашего доверия. Я создан из другого теста, и все же пишу Вам теперь, что, несмотря на все, Вы были мне симпатичны и в других обстоятельствах я хотел бы быть вашим другом. И дружбу Вашу я бы ценил. Будьте здоровы, я думаю о Вас и о Л. и желаю вам обоим человеческого счастья.


Брих».


Второе письмо никому не было адресовано. Брих оставил его на столе, на видном месте, а в нем писал, что добровольно уходит из жизни, и пускай никто его не разыскивает. Все это казалось ему смешным, как в романах. Гротескное завещание! Мебель, протертый ковер, мамин шкаф — тетке своей, Пошвинцовой; фарфорового Будду — маленькой Аничке, ей нравилось, как фигурка качает головой. Сидя над письмом, Брих представлял себе, как будут чесать о нем языки, сойдясь у водопроводного крана, соседки. Такой молодой, образованный, пани, кто бы подумал, что покончит с собой, ах, горе какое! И сосед был хороший, как-то помог решить задачку нашей Божке…

Брих вынул бумажник, навел в нем порядок. Документы, деньги, квитанции прачечной — ну, за бельем-то я уже не успею, — подумал с досадой; пропуск в бассейн, а вот — бумажка с торопливо написанным адресом. Вынул из кармана открытку. Да это от Бароха! Как это он сказал на прощанье? «Не сомневаюсь, вы найдете правильный путь, друг мой…» Его путь? И та женщина в субботнюю ночь: «…даже если дома вам нечем станет дышать?»

Услышал за стенкой шаги, встал, взял письмо, адресованное Бартошу, и, не раздумывая, постучался к соседям. Семейство сидело за ужином, Патера удивленно приподнялся с места, предложил гостю тарелочку супа. Брих отказался:

— Прошу вас, ешьте спокойно, я не помешаю…

Он протянул Аничке Будду и погладил девочку по волосикам — у нее загорелись глазки. Глянь, мама, как он головкой кивает, видишь? Патере Брих подал конверт со служебным адресом Бартоша, объяснил недоумевающему соседу, что должен на некоторое время уехать из Праги, и попросил отослать письмо только на третий день. Просьба была странной, но Патера, озадаченно почесывая в затылке, обещал:

— Ладно, сделаю.

Брих и сам был смущен, но, обменявшись еще несколькими словами, стал прощаться во избежание дальнейших расспросов. Подошел к колыбели взглянуть на малыша. Ребеночек таращил на него свои глазки-изюминки и размахивал кулачками.

— Ну, будьте здоровы, — сказал Брих и крепко пожал руку всем троим, Патере же коротко заглянул в самые глаза, но тотчас потупился.

— Ладно, будьте здоровы и вы, и — до свидания! — кивнул Патера.


Брих вернулся к себе с неприятным ощущением. Конец всему, конец шутовской комедии! Теперь — смотреть только вперед, даже если там одна темнота. В сумерках он выбрался из квартиры как вор — в непромокаемой куртке, высоких ботинках на шнурках, с туго набитым рюкзаком за спиной. Ключ от своей комнаты кинул в ящик для писем и прошмыгнул по галерее мимо освещенных окон. Было семь часов, из квартир неслись запахи еды, слышалось звяканье приборов, приглушенный говор: обитатели дома ужинали. Скрипнула расшатанная половица под каблуком, на подоконнике управдомши сидела ангорская кошка, она посмотрела на Бриха надменно-презрительным взглядом.

Прочь из этого дома! На лестнице встретился с художником с пятого этажа — тот, тяжело дыша, поднимался к себе с новой рамой и уступил дорогу Бриху. Они иногда перекидывались двумя-тремя словами, и сегодня художник тоже спросил:

— В турпоход, доктор? Не рановато ли?

— Ничего, — Брих вежливо поклонился, не задерживаясь.

— Пожалуй, погодка вам не благоприятствует. Сумасшедший апрель, то дождь, то солнце!

Слава богу, конец притворству, — думал Брих, поднимаясь с тяжелым рюкзаком по крутой улочке к трамваю, мимо знакомых домов, лавок, мимо трактира на углу, с грифельной доской у входа, на которой небрежно, мелом, начертано: «Сегодня свежие колбаски». Из дверей трактира пахнуло пивными опивками и прочими ароматами.

Итак, завершается недобрая глава его жизни — он устремился к пределам, за которыми будет уже не теперешним колеблющимся, нерешительным интеллектуалом, а совсем другим человеком! Конец Бриху, блаженному дурачку, который хотел стоять в стороне! Теперь он решился — и вот идет вперед с одним рюкзаком за плечами…

Переполненный трамвай прогрохотал по мосту. Брих не удержался — вышел. Пешком прошелся по Кампе, уютному островку, притулившемуся в ласковых сумерках; свежий ветерок с реки шелестел в верхушках деревьев, вливался в легкие. Брих в последний раз смотрел на свой город.

Пластический массив Малой Страны искрится огнями у подножия Града, ощетинившегося своими шпилями на фоне темного неба. И каменный мост, укрепленный деревянными надолбами, обгрызенными острыми льдинами, и огни фонарей на набережной, и их дрожащие отражения на речной ряби, и шум плотины… Влюбленные отвергают мокрое гостеприимство скамеек…

Брих шел мимо старой мельницы, мимо каменной красоты города, и тоска сжимала ему горло. Слезы обжигали глаза, и он не удерживал их — пускай текут…

Ах ты, город мой! Никогда еще Брих не сознавал, что он для него значит, — только теперь… Живи — чтобы где-то там, в далеком мире, я знал: есть еще отчизна, проигранная, преданная, но такая желанная! Весь остаток дней своих буду тосковать по ней, как по мечте, слишком прекрасной, чтоб могла осуществиться!

Прощай, сладостная Прага! Брих родился в ее стенах, и вот идет по улицам как чужой — и не замедляет шаг. А ведь именно теперь, больше, чем когда-либо, хотелось ему пасть на колени, вцепиться пальцами в неровные камни мостовой, в мокрую траву скверов и слушать лепет воды в плотине, и пенье птиц в кронах деревьев, и резкий скрип красных трамваев, и шаги, и смех, и дыхание людей! И умирать было бы легче в этих стенах, чем где-либо в другом месте. Какое же безумие гонит его отсюда? Зачем же прощается он с ним теперь с отчаянием и тоской и презрением к самому себе?

Пересек Малостранскую площадь; какой-то прохожий, старик, попросил у него прикурить; Брих охотно дал ему огня и, задыхаясь, стал подниматься по Нерудовой улице к Граду. Тяжелый рюкзак тянул к земле, железные подковки высоких ботинок звякали о камни тротуара.

Поднявшись к Граду, обернулся к мерцающей глади города, вздымающегося мягкими волнами холмов. Город, лежащий в неглубокой приречной долине, переливался огнями, словно сокровище несметной цены. Как задержать вздох, рвущийся из груди, как дотащить груз до конца? Брих чувствовал себя камнем, пущенным из пращи. Из пращи случайности!

Случайности ли?

Нет! Случайности не было, он шел к этой точке, и вот дошел. Дальше!

Вот и она, эта проклятая вилла! Три дня назад Брих решил никогда больше не переступать ее порога — и вот она встречает его притушенным светом, злая, мрачная, как трясина…

Долго стоял Брих перед входом. По аллее акаций прошла мимо него старая женщина с собачонкой на поводке; потом парень с девушкой, две стройные тени; обнявшись, они шагали в ногу.

Когда поднимался по ковровой дорожке на тихой лестнице, издали смутно донесся величавый звон часов на Граде. Брих остановился, прислушался.

Да, верно: баммм… баммм… Голос металла летел в вечернем воздухе, и Брих с бьющимся сердцем считал удары: один, два, три, четыре… восемь!

Бартош, наверное, тоже слышит их и ждет его. Ждет!

Яростно стиснул кнопку, звонок закричал за дверью, как птица, которую душат. Еще! Шаги, тревожное перешептывание в холле, шорох за дверью, наконец, осторожное:

— Кто там?

В круглом дверном глазке появился чей-то глаз, исчез. И снова — тишина.

— Открывай! — Брих забарабанил в дверь кулаком. Твердые, упрямые удары отозвались призрачным эхом в полутьме лестницы. — Открывай! Это я, Брих! Еду с вами!


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава