home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

После свидания с Иреной Брих пошел домой. Ему надо было побыть одному, опамятоваться, разобраться в себе. В ящике для писем нашел приглашение на празднование Первого мая. Повертел недоуменно в руках и не сразу заметил на обороте наспех нацарапанные слова. Индра Беран! Он коротко сообщал, что не застал его дома и зайдет еще раз около половины восьмого — необходимо поговорить.

Индра прибежал с небольшим опозданием. Без приглашения уселся на скрипучий стул, оглядел комнату.

— Слушай, что с Иржиной? Я ждал ее около университета, а мне сказали — она тяжело заболела. Что с ней?

Сильно встревоженный, Индра теребил свою жесткую шевелюру. А Брих стоял над ним, руки в карманах, и некрасиво кривил губы.

— Как будто тебя это еще интересует, — неохотно выговорил он.

— Да, интересует! — Беран с силой хлопнул себя по колену, но тотчас опустил глаза: почему это он должен исповедоваться перед Брихом? Проклятая жизнь! Работы столько, что голова кругом, а тут… С того злополучного вечера Индра все убеждал себя, что он прав. Прав! В конце концов, после долгого раздумья, он рассказал обо всем нескольким товарищам, которые заглянули в его нетопырье гнездо после собрания — поболтать, выпить стаканчик легкого винца. Его образ действий вызвал тогда жестокий спор. Одни его одобряли — чего, мол, расстраиваться из-за какой-то буржуазной девчонки! Но эти были в меньшинстве. Большинство осудило Индру. А он упрямо качал головой: терпение, отпущенное человеку, со временем истощается! И нечего спорить, не голосовать же. Да не в том дело! Особенно нападал на него Ирка Кеймар — он близко знал Иржину. «Она честная девушка, — твердил он. — А ты удобно вышел из игры! Корчишь из себя этакого верховного жреца, а сам просто догматик!»

Когда они ушли, Индре хотелось что-нибудь разбить. До сих пор он не подозревал, сколько значит для него эта худенькая, не очень красивая девушка, которая порой раздражала его своими взглядами, полными обожания, своей безмерной преданностью. Просто привычка, решил он круто. Пройдет! Может ли он жить с такой несознательной женщиной, — она часто плачет, а характер у нее — словно из творога! Вступила в партию! Пхе! Да никогда она не станет коммунисткой. Никогда! Ему вспомнилось, как бурно, как упорно она протестовала, когда он заставлял ее выйти из партии. Тогда она взбунтовалась — впервые за все время их романа! Так ведь из этого надо делать выводы, барышня, а не совать голову в песок и трястись!

Остаток ночи он провел без сна. А под утро, когда в саду уже зачирикали птицы, открыл окно, впустил в прокуренную комнату прохладный весенний ветерок — и представил дело еще и с другой стороны. Да ты же любишь ее, сознался он себе, делай что хочешь, как ни вертись, а — любишь! Она тебе нужна! И ты на ней женишься! Как ты, в сущности, помогал ей, дуралей? Не отрицай! Смеялся, ядовитыми уколами, как мог, сбивал ее с ног, дурак ты и негодяй, неотесанный деревенщина! Да ты вел себя с ней как инквизитор! После того незадачливого дня Индра с трудом заставлял себя взяться за учебники. И дома места себе не находил, все стояло перед ним веснушчатое личико и робкие, влюбленные глаза. Да, брат, прав Кеймар: ты ее затравил! Он выбил свою обкусанную трубку о гипсовый череп «пана Франца» и после ночной полемики с самим собой принял резолюцию: разыщу ее и скажу, что люблю! Наведу самокритику! Мы с ней как следует все разберем и надо всем посмеемся. И я тут же попрошу ее выйти за меня. Но, елки-палки, не сумасшедший ли дом?! Что мы с ней делать-то будем? Как жить в этой дыре? А если — ребенок? Нет, надо подождать, пока я не закончу учебу. А вообще-то как-нибудь поместимся. И точка! Я ее люблю и был бы гнусный мещанин, если б испугался…

И вот он сидит у Бриха в крайней тревоге, сжав кулаки и хмуря брови. Поднял к нему свое по-деревенски румяное лицо и нетерпеливо потребовал:

— Да говори же ты, не тяни жилы, черт!

Брих не сразу решился ответить.

— Ладно, если хочешь, скажу тебе правду. Но ты должен обещать, что не будешь искать с ней встречи. Предупреждаю: она этого не желает, и твои домогательства могут ей сейчас опасно повредить. Дело в том, что Иржина… пыталась покончить с собой, отравиться хотела…

Заметив, как побледнел Беран, Брих умолк. Индра закусил губу, вытаращил глаза и вскинул руку, как бы для того, чтоб отодвинуть от себя непонятное.

— Ты что… сказал? — прохрипел он; шаткий стул под ним скрипнул. — Что… она хотела? Почему?!

— По-моему, это ты должен знать! — с гневным укором перебил его Брих. — Я не собираюсь тебя упрекать, мы очень разные люди, и у тебя на все своя точка зрения, но это твоя вина, понял? Она не хочет тебя видеть, наконец-то обрела свою гордость и поняла, что ты вообще неспособен любить, ты холодный человек, а на твое запоздалое сострадание ей плевать с высокого дерева! Теперь я за нее не боюсь. Сама справится, без твоей помощи — уйди с ее дороги! Я не на все смотрю так же, как она, но вполне ее понимаю. И если есть в тебе хоть капля мужской чести — не ищи ее, не пиши, она строго запретила мне рассказывать тебе о ней. Это все!

Индра вскочил, замахнулся кулаком:

— Лжешь! Ты это выдумал, чтоб нас разлучить! Неправда все это, слышишь, ты, жалкий реакционеришка! Но если ты все это выдумал — тогда…

— Что тогда? — процедил бледный Брих, смело становясь лицом к лицу с Бераном.

Индра выдохнул и опустил кулак. Остыл, отвернулся, натянул на голову берет.

— Не злись на меня, Франта, — вымолвил он бесцветным голосом. — Кажется, я схожу с ума. Прости…

Брих смотрел, как он медленно идет к двери, низко опустив голову; остановился на пороге, обернулся, словно хотел еще что-то спросить, но тут же рывком отворил дверь и выбежал. Дверь захлопнулась.

Проклятый псих! — подумал Брих. Вот таковы все они… И все же почувствовал что-то, отдаленно напоминающее жалость. А, к черту!

Он все еще думал об Индре, когда, постучавшись, к нему вошел нежданный гость — дядюшка Мизина. До сих пор весь в черном, при траурном галстуке с серебряной булавкой, в руках тонкая тросточка. Вероятно, он встретился на лестнице с Индрой, потому что спросил, тыча палкой к двери:

— Это был он?

И когда Брих кивнул, дядя только хмыкнул и больше о Беране не заговаривал.

— Я, знаешь, вышел прогуляться, голова что-то болит… Ну и говорю себе: зайду-ка я к этому юродивому, потолкую…

Он брезгливо опустился на самый краешек скрипучего стула, где только что сидел Беран, и обвел комнату покровительственным взглядом.

— Ничего себе свинюшник, — прокомментировал он увиденное, приподнимая концом трости смятую пижаму, валявшуюся на тахте. — Ненормально живешь, пора тебе жениться да покончить с этим дурацким отшельничеством.

Дядя с детства был противен Бриху, а в последнее время его сентенции прямо-таки напрашивались на ехидные отповеди.

— Какая трогательная забота, дядя! Помнится, я нуждался в вашей драгоценной благосклонности главным образом во время войны. Впрочем, оно и понятно: кому охота возиться с жалким беглецом, который, как мальчишка, удрал из рейха, жил вне закона, без документов и продовольственных карточек…

— Упрекаешь! — с горечью перебил его Мизина. — А ведь знаешь сам, тогда это было невозможно, племянничек! Охота тебе старое вспоминать!

Он перекинул ногу на ногу и принялся чертить что-то на полу концом трости. Брих ни секунды не сомневался, что дядя явился к нему с совершенно конкретным намерением. Не такой он человек, чтоб прийти просто повидаться с бедным родственником.

Начал Мизина мягко:

— Послушай, мальчик, скажу тебе напрямик: у меня такое чувство, будто в последнее время наши с тобой отношения немножко омрачились. Я вовсе не требую почтительности, которую ты обязан питать ко мне как к дяде, родному брату твоей покойной матери, и, кстати, — к человеку, старшему по возрасту, но все же… тебе не кажется?

— Еще бы! — прервал его племянник, насмешливо сощурив глаза. Он уселся напротив дяди и принял такую же позу, закурил, выпустил изо рта клуб дыма и, не повышая голоса, продолжал: — Это оттого, милый дядюшка, что я вас прямо-таки ненавижу. Все ломаю себе голову: кто же и когда наконец истребит вас, мещан? Коммунистам, видать, с вами не справиться — слишком уж вы хитры. Те только разговоры ведут против мещанства, меж тем как вы проползаете в их партию, словно клопы, против которых еще не придумали порошка.

— Мели, мели языком, господин философ, — ничуть не обидевшись, покачал головой дядя; видно было, что он еще не позволяет себе взорваться. — Хорошо, я — мещанин. Это мое дело. А ты-то кто? Молокосос! Мечтатель! Но оставим это. Я пришел к тебе с предложением.

— Слушаю.

— Давно пора мне поговорить с тобой разумно, как родственнику, который желает тебе добра. Нервный ты стал, прямо беда! Раздраженный какой-то, и я не понимаю, что творится в твоей путаной башке. И думаю, тебе пошло бы на пользу… переменить обстановку. В нашем учреждении карьеры ты уже не сделаешь — так хватай ее за волосы в другом месте. Мне-то ведь до пенсии еще далеко… — Он подумал немного и добавил вкрадчиво: — Слушай, мальчик, твоя мама, которую я так любил, перед смертью поручила мне заботу о тебе, так? Сегодня я договорился с Машеком, уполномоченным объединения металлургических заводов, — им нужен молодой юрист для отдела кадров. Завтра сходи туда, представься, это отличный шанс! Лично я рекомендую тебе: перестань валять дурака и вступай в партию — впрочем, это не обязательное условие.

Брих не мог долее сдерживаться — вспыхнул:

— Не трудитесь — я не уйду! Я вас насквозь вижу — нет, не бойтесь, я никому не стану открывать на вас глаза… Ведь с вас все — как с гуся вода. Если уж я захотел бы от вас избавиться, то просто застрелил бы — это милосерднее и человечнее, чем сорокалетняя непорочная дружба!

Поверх очков в золотой оправе Мизина бросил на него взгляд человека, несправедливо обиженного.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно, раз сами напрашиваетесь, то и получайте! — Брих заходил по комнате, обуреваемый страстным желанием, к которому примешивалась и жгучая ненависть — желание выгнать дядю вон, покончить с их немыслимыми отношениями. Ему уже все было безразлично. — Вы почему ко мне явились? Потому что вам неприятно видеть человека, который застиг вас в минутку слабости, так? Боитесь, что я заговорю? Да нет — для ареста этого мало, доказательств нет, хотя я — то знаю: вы довели Казду до смерти! Не непосредственно, для этого вы слишком трусливы. Вы отравляли его по каплям! А теперь дрожите, как бы я не проболтался, не испортил вам карьеру. Дельце, достойное библейского Иуды… Казда не соглашался уйти на пенсию — пришлось ему лечь в могилу. Поздравляю, чистая работа!

Это развязало бурю. Глаза Мизины сощурились, превратившись в узенькие щелочки. Дрожа, поднялся он со стула, опираясь на тросточку, — и казалось, вырос до самого потолка; грудь его вздымалась, словно в ней надулись мехи оскорбленного достоинства, он исходил желчью — грозил взрыв. Упер конец трости в живот Бриху и прохрипел сдавленным голосом:

— Не знаешь ты дядюшку Мизину! — При этом он покачивал седой головой, словно отказываясь понимать племянника. — Ты еще меня не знаешь, мальчик!

— Знаю, — парировал Брих. — Слишком хорошо знаю. И мама вас знала! Она вас боялась! Вы — гроб повапленный! Отравляете воздух своим дыханием, своими словами… Спросите хоть у собственной дочери!

Дядя вздрогнул, как дерево, по корням которого ударили топором. Его сухие губы растянулись в изумлении.

— Циничный… вульгарный мальчишка! Думаешь, я у тебя в руках? Ошибаешься! Узнаешь еще, кто такой дядя Мизина!

— Если это вызов, — сипло выговорил Брих, — то принимаю!

Мизина поднял трость и хлестнул ею племянника по лицу. От режущей боли в мозгу Бриха вспыхнул карминно-красный свет; он бросился к дяде, вырвал трость и треснул ею по столу, затем схватил ошеломленного дядю за лацканы. Они стали бороться, обдавая друг друга ядовитым дыханием; с грохотом упал стул. Возбужденное, прерывистое дыхание дяди свистело где-то возле Брихова уха, Мизина упал спиной на шаткий шкаф, фарфоровая фигурка Будды смешно закивала головой, но Брих уже подтолкнул дядю к двери и распахнул ее.

— Вон! — взревел он, еле переводя дух — он уже терял последнее самообладание и сам испугался, что может убить. — Уходите сейчас же!

На темной наружной галерее никого не было. Из квартир, выходивших на галерею, доносилась какая-то радиопередача. Мизина вернулся в комнату за своей тростью, пригладил виски, надел шляпу. Лицо его было белым как снег. Он прошел мимо охваченного дрожью племянника и зашагал по галерее размеренной, достойной походкой, унося на окаменевшем лице свое унижение и ненависть. Брих провожал его затравленным взглядом. В конце галереи Мизина остановился, обернулся и, подняв трость, погрозил ею. Топот чьих-то ног по деревянной лестнице положил конец этим угрозам, и Мизина начал спускаться, нащупывая ступени тростью.

А на галерею поднялся Патера, удивленно оглядываясь на спускающегося Мизину. Увидев Бриха — тот стоял, опершись на перила, и глядел в колодец двора, — спросил:

— Кто это был?

— Не скажу точно, — задумчиво ответил Брих, — но, по-моему, сам Иуда… Лучше не спрашивайте, Патера!

Тот выразил удивление:

— Не верю я байкам, доктор!

Брих пожал плечами, удалился к себе и захлопнул дверь.


Дождь… С самого утра — дождь. Вторник. Мокрые крыши блестят, как рыбьи спины, низкие тучи обдирают свои брюха об острия шпилей; тучи затянули всю ту часть неба, которую можно увидеть в широкие окна контокоррентного отдела.

Здесь царит тишина. Ничего не происходит. Дядя с утра носа не высовывал из «аквариума»; после завтрака пригласил к себе Бартоша — Брих видел через стекло, что они серьезно о чем-то разговаривают, но не придал этому особого значения.

В десять часов позвонил Раж.

— Завтра утром, дружище! Ирена? Все в порядке. Ну, будь здоров, мы тебе напишем. Твое решение — окончательное, правда? Жаль, ты не представляешь, как мне будет не хватать тебя… Я должен тебе еще партию в шахматы… Не беспокойся, этот должок я еще отдам! И скоро! Ну, успеха тебе и крепких нервов, умник-разумник!

Брих задумчиво положил трубку и спустился в буфет позавтракать. На обратном пути, в длинном коридоре, его остановил служитель, разносивший почту:

— Есть кое-что для вас!

С важным видом подав Бриху открытку, служитель двинулся дальше. А Брих отошел к окну — разглядеть открытку. Дрожь охватила все его тело, в горле пересохло.

На открытке была изображена мрачная башня лондонского Тауэра, река с судами, а на обороте нацарапано пером несколько обычных слов привета — больше ничего, да инициалы О. Б. Брих смотрел на эту неразборчивую подпись, чувствуя сильное сердцебиение. Что все это значит? Непонятно… Внешне равнодушно сунул открытку в карман и вошел в свой отдел.

Как раз в это время и Бартош вернулся из «аквариума». Хмурясь, сел он за стол, вставил в мундштук половину сигареты. Посидел несколько минут, уставясь в пространство, потом принялся за дело. Машинка Ландовой упорно выбивала — тюк-тюк-тюк, — за окнами барабанил по железному карнизу дождь, в остальном — тишина.

Потом Брих ощутил на себе пристальный взгляд. Притворился, будто не замечает, только пальцы слегка задрожали. В чем дело? Он не отрывался от бумаг, словно ничто его не интересует, кроме счетов фирмы Резинотреста — тщетная уловка! Открытка из Лондона оттягивала карман! Что-то невысказанное висело в воздухе, воздух прямо-таки пропитался этим невысказанным, и мгновения полной тишины, когда переставала стрекотать машинка, были как полые пузыри, и Бриху тогда казалось, что его дыхание вырывается со свистом, как пар из перегретого котла. Недобрая тишина! За стеклами «аквариума» мелькает фигура дяди, серебрится на его висках седина: Мизина беспокойно расхаживает по истоптанному ковру.

Определенно что-то случилось, напряжение стало прямо-таки осязаемым! И взгляд человека напротив сегодня какой-то не такой. Вот сосчитаю до трех, решил Брих, и посмотрю ему в глаза. Раз, два… Поднял голову, и взгляды обоих встретились. Первым отвел глаза Брих, отложил ручку. Только выдержать!

Тут Бартош, перегнувшись через стол, прошептал:

— Выйдем в коридор, что ли… Мне необходимо с вами поговорить. Я выйду первым.

Брих невольно кивнул, встал, сунул вечную ручку в карман и, как кукла, машинально последовал за Бартошем. Позднее он не раз вспоминал мельчайшие подробности этого эпизода. Они шли по пустому коридору, за дверьми, заикаясь, бормотали машинки. Остановились в конце коридора, возле уборных. За своей спиной Брих нащупал холодный металл калорифера. Где-то близко журчала вода. Вода, вода, одна вода… Теплее — горячо! Какие глупости застревают порой в мозгу. Игры в предместье Жижков… А теперь вот стоят друг против друга два взрослых человека и молчат. Бартош пристально смотрит ему в лицо, он отчего-то взволнован, горькие морщинки в углах его губ сегодня словно прорезались глубже. Он вынул из кармана сложенный лист бумаги, сунул под нос Бриху:

— Это вы писали?

Брих сразу узнал копию своего воззвания; он тупо таращился на текст, отпечатанный его рукой, и ему казалось, что все это происходит во сне. Странно только, что испугался он меньше, чем ожидал. Это скорее был не испуг, а упадок духа. Близились чьи-то шаги, чмокая по каучуковому ковру, — нет, они не чмокали, а противно так взвизгивали… Раз-два… Или это часы тикают? А, теперь не важно. Вообще все не важно. Нет, все-таки часы. Старые вокзальные часы с маятником… и собачий лай! Вспомнил, как бежал из рейха, к маме, а ее уже не было в живых… Ах, это сердце! Как бешено колотится… Брих решился, поднял глаза на неподвижное лицо стоящего перед ним человека. Ну да, обманул я твои ожидания, что поделаешь… Таким уж я уродился.

— Писали? — беспощадно допытывался Бартош, охваченный негодованием.

Брих закрыл руками окаменевшее лицо, сдавил, словно хотел отпечатать его на ладони. Кивнул. Зачем отпираться? Все уже утратило смысл. Все мои иллюзии… Он сел на калорифер, мысли разбежались во все стороны, как уличные ребятишки, разбившие витрину пана Мистерки, кондитера. Помнишь? «Бежим, ребята!»

И внезапно его охватила злость.

— Стало быть, вы все же… Так я и думал! Вы следили за мной! Хоть бы уж дружеских слов-то не говорили! Рыться в чужом столе — и улыбаться тому человеку! Отличная ловушка! Это что, тоже сообразуется с вашим мировоззрением? Такова-то ваша свобода, которую вы проповедовали еще вчера?

Бартош взволнованно перебил его:

— Замолчите! Не следовало бы мне говорить вам, но пора кончать комедию. Это мне передал ваш дядя. Боится, видите ли, ответственности, хочет доказать свою лояльность…

— Вот как! — Брих раскинул руки, его срывающийся голос пронесся по коридору, гулко отражаясь от стен. — Чего же вы ждете? Телефонная книга у вас на столе — звоните в госбезопасность! Как видите, я — саботажник, вредитель… хватайте меня за крыло, мне уже все равно… Я больше не могу! И сопротивляться не стану, все бессмысленно… Доносите же, доносите на меня!

И он не противился, когда Бартош схватил его за плечи и с силой, какой никто в нем не подозревал бы, затолкал Бриха в самый угол:

— Придержите язык, доктор!

Он поднял кулак, словно хотел ударом кулака заставить Бриха опамятоваться — он был вне себя от гнева и горечи.

— Хотите, чтоб я донес? Думаете, не рискну? Глупец! Ошибся я в вас, думал, вы все-таки возьметесь за ум…

— Это уже ваше дело, я тут ни при чем!

— Чего вы хотите этим добиться? Остановить движение мира? Да вы просто блаженный, до идиотизма запутавшийся интеллигент! Вот чем кончаются сказочки о нейтралитете… Но хватит играть в игрушки, слышишь, Брих?!

Вцепившись худыми пальцами в отвороты его пиджака, Бартош затряс его, как упрямого мальчишку. Побледневший Брих не мог понять, отчего тот так волнуется. Резко вырвался, провел по лицу ладонью.

— Отстаньте от меня, Бартош! Действуйте! Я — да, я не согласен с вами! Я не ребенок, у меня своя голова на плечах…

— А в ней свинюшник, — гневно бросил ему в лицо Бартош.

— Что вы от меня хотите? К чему принуждаете?

— Чтоб вы проснулись! Пока не поздно! Ничего, ничего вы не остановите, только себе же голову разобьете. Неужели не понимаете, чего мы хотим? Да если б даже все такие, как вы, заблудшие, поднялись против того, что неизбежно настанет… если б руки свои по локоть стерли писанием подобных опусов — ничего они не смогут! Их сметут!

— На таких, как я, не рассчитывайте, — выдохнул Брих, упрямо качая головой.

Он перестал слушать Бартоша, ему хотелось зажать уши и покончить со всем! Со своим смятением! В нем нарастал непреклонный отпор, гнев, усиленный страхом, злая и оскорбленная гордость. Опустив руку в карман, он нащупал гладкую поверхность открытки. Строптиво стиснул зубы. Кто-то приближался к ним по коридору, и Бартош замолчал. Тихонько насвистывая, человек вошел в уборную. А между этими двумя встало молчание — казалось, говорить больше не о чем. Еще шаг — и обрыв: дальше ходу нет! Оцепеневший Брих стоял, замкнувшись в себе; напряженность постепенно рассеивалась.

Что дальше? Все уже ясно!

Бартош усталым жестом протер глаза и уже спокойно проговорил:

— Оставим это. Но сегодня все должно решиться, доктор! Сегодня же! — В этих словах явственно прозвучал повелительный оттенок, и Брих снова возмутился. — Знаю, здесь нам не договориться. Приходите вечером ко мне домой, адрес вам известен. Ну-ну, не смотрите на меня волком, не хочу я вас губить. Вы сами себя губите. Я, доктор, вам доверял… видел в вас человека честного, а вы… Свои идиотские теории оставьте дома — нынче никто не может быть нейтральным, мол, моя хата с краю. Надо выбрать путь. А это, — он показал на сложенную бумажку, — не думайте, я вашего дядю насквозь вижу. И хочу… хочу в последний раз поверить вам! Быть может, я делаю ошибку — ну, увидим. — Уходя, он ткнул Бриха в грудь. — Значит, в восемь вечера у меня! Решено?

И пошел по коридору. Встретил какого-то знакомого, заговорил с ним — ошеломленный Брих все торчал на месте, не вынимая руки из кармана.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава