home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Возвращаясь со службы тем же путем через Ригровы сады, Мизина опять встретил Кашалота. Издалека узнав бывшего управляющего, он хотел было свернуть в сторону, но Кашалот уже заметил его. «Ничего не поделаешь, — с досадой подумал Мизина. — Опять будет болтать этот бывший. О терроре, о демократии, о том, что «всему скоро конец», — об этом, мол, уже объявило западное радио. Будет расспрашивать об обстановке в компании и надоедать жалобами. Знал бы он, куда я иду сегодня вечером!» Недавний Кашалот сказал ему таинственным шепотом, что всякий, кто спутается с коммунистами, будет отовсюду изгнан, уничтожен, превращен в прах и после свержения нынешнего режима в лучшем случае сможет пойти в чернорабочие. Пхе! Кашалот казался Мизине смешным и ничтожным. И это тот самый Кашалот, перед которым все трепетали? Облезший беззубый тигр. Вон он тащится в поношенной, пахнущей нафталином шубе — видно, и этим демонстрирует полученные обиды. Плохо выбритый, правая рука в повязке… «Паралич, что ли? Уж лучше не буду спрашивать. И вообще не стоит слишком часто показываться рядом с ним, еще увидит кто-нибудь из знакомых, пойдут разговоры… Ага, повесил нос, приуныл, канцелярский орел! — мысленно хихикает Мизина. — Этакое свержение кумира иногда полезная вещь!»

Но он ничем не выдаст своих мыслей, боже упаси! Надо быть предупредительным. Что, если прогнозы Кашалота сбудутся? Тогда этот подлец — а ведь он и есть подлец — станет крупной величиной. Его будут считать жертвой коммунистической расправы, он герой, давайте его сюда, да здравствует Кашалот! Он не склонил гордой головы перед тиранией!

И Мизина выслушал жалобы Кашалота, сочувственно кивая головой и осторожно поглядывая по сторонам. Сегодня в душе Мизины даже шевельнулось сочувствие: как это страшно — быть низвергнутым с такой высоты! Его самого угнетала мысль о вчерашнем партийном собрании, и в этом были истоки сочувствия. «Да, да, не забуду, устрою, не беспокойтесь, уважаемый пан директор».

«Кретин! — подумал он, отделавшись от бывшего хозяина у выхода из парка. — Полетел кувырком, а раньше сидел в директорском кресле, раздувался, как пузырь, и всех подминал под себя. Так молчи теперь и не бросай тень на других людей».

За ужином у Мизины не было аппетита, он вяло жевал и мрачно смотрел через стол на Иржину, которая тотчас после ужина удрала в свою комнату. Хотелось распечь жену за то, что она сегодня — как назло — приготовила его любимое блюдо — тушеные почки с картофелем. Могла бы, даже при своем скудоумии, сообразить, что ему сегодня не до еды.

— Что нового на службе? — спросила она, как обычно.

Мизина нервно покосился на столовые часы, но все же ответил:

— Представь себе, Маничка, у Казды опять был припадок. Ушел домой…

— Карел?

— А кто же еще! Боюсь, что он уже не жилец на этом свете… Ну, ну, прошу тебя, не пускай слезу, тебе просто ничего сказать нельзя. Хватит с меня трепки нервов на службе. Может быть, даже придется поехать с трудбригадой… А Казда сам виноват, я его предупреждал.

— А у Алека Казды как раз начинаются государственные экзамены! — вздохнула жена.

— Ну и что ж? Его отец ведь еще не в гробу, — нахмурился Мизина и, подумав, добавил: — Живуч, как кошка!

— А ты думаешь, Индржих… ты думаешь…

— Ничего я не думаю! — рассердился он и развел руками. — Ты сразу вообразишь бог весть что!

И вышел в переднюю переодеться к собранию. Жена приготовила ему праздничный костюм и белую крахмальную сорочку, но Мизина решительно отверг все это. Какова идиотка! Надо как раз наоборот. Он вытащил из шкафа заношенное пальто с пузырями на локтях, снял с руки золотое кольцо и заменил золотые очки на роговые. Возражения изумленной жены были пресечены решительным жестом.

— Ладно, все в порядке. Не понимаешь — не суйся.


Хозяйка ресторана «Котрба» — крутобокая буфетчица, «вдова Йозефа Котрбы», — стояла за пивным прилавком, положив пухлую руку на пивной кран. Она удивленно воззрилась на Мизину. Что ему тут нужно?

— Честь труду! — поспешно пробормотал он в дверях и прошел в зал. Пришел он одним из первых, за полчаса до начала собрания. Экая досада, к чему такое подчеркнутое рвение. За председательским столиком сидел какой-то незнакомый человек — видимо, член партийного комитета. Он бросил на Мизину беглый взгляд, невнятно ответил на его громогласное приветствие и продолжал просматривать анкеты. У него было простое, грубоватое, загорелое лицо, чуть выпяченные губы — в общем, как показалось Мизине, довольно приветливый человек.

Мизина оглядел зал, ища, где бы пристроиться, и выбрал столик в углу у окна. За спиной стена и виден весь зал. Он уселся, облокотясь на стол, покрытый застиранной скатертью с трафаретным узором из синих и желтых цветочков. Этот узор он много раз разглядывал на протяжении вечера.

К восьми часам в зал стали собираться люди. Они весело и по-дружески говорили между собой, в помещении зазвучали говор и смех. Мизина внимательно рассматривал всех. Вон тот, носатый, наверняка добряк. А кто председатель? Видимо, этот парень с удивительно светлыми волосами; похоже, что он преждевременно поседел. Вот он садится за председательский столик… Были и знакомые лица. Вон тот юнец живет у нас на пятом этаже. Наверное, студент. Вон советник Боуз из земского комитета, Мизина хотел помахать ему, но не решился… Инженер, что живет напротив, давно носит партийный значок. Вот угольщик из угловой лавки. Хорошо, что мы берем уголь прямо со склада и он меня не знает.

К столику Мизины подсели трое, видимо, рабочих, со спокойными, морщинистыми лицами. Старший простуженно шмыгал носом. Говорили они на самые заурядные темы, все трое оказались железнодорожниками. Мизина дружески улыбнулся им и попытался завязать беседу, но она не клеилась. Тогда он извлек из кармана повестку, положил ее перед собой и стал терпеливо ждать.

Как тут накурено! Синий табачный дым клубился под потолком. Буфетчица со стуком поставила перед Мизиной кружку пива, он хотел было запротестовать, так как пил только минеральную воду, но, заметив, что все остальные не возражают против пива, вовремя прикусил язык.

«Еще и это придется стерпеть! — жалобно подумал он, ибо был ярым трезвенником. — Нализаться тут пивом, как сапожник!»

Светловолосый человек постучал карандашом о пивную кружку, и шум в зале утих.

— Товарищи, начинаем собрание нашей низовой партийной организации. На повестке дня…

А где Гассманиха? У Мизины на мгновение вспыхнула надежда, что ее не будет, и тотчас погасла: в зал торопливо вошла запыхавшаяся Гассманова в черном платке и с рыночной сумкой, которую она всегда брала с собой, когда выходила за пределы своей домовой империи. Переваливаясь с боку на бок, как утка, толкая сидящих в спины, она пробралась вперед и уселась вблизи председательского столика, обратив к залу хмурое, сосредоточенное лицо. Ее величественный вид лишил Мизину последних остатков мужества и выдержки, беспокойство овладело всем его существом, тело как-то обмякло. Что может рассказать о нем Гассманиха, он просто не представлял себе: ведь прежде они едва ли обмолвились парой слов. Но неизвестность только усиливала тревогу. Скорей бы все кончилось! Доклад о международном положении бесконечен! Что там такое говорит о западных державах этот долговязый докладчик? Мизина слушал вполуха и все приглядывался к людям, сидевшим рядом. Вот и родственная душа: советник Боуз, он когда-то был активистом католической партии. «Его положение еще похуже моего», — с удовольствием подумал Мизина.

Раздались короткие аплодисменты, доклад окончен. Мизина тоже усердно хлопал в ладоши. Начались прения. Выступила и Гассманова. Говорила она совсем не на тему, честила реакцию и капитализм, путала и плела с пятого на десятое, то и дело повторяясь, как заигранная шарманка. Мизина сразу заметил, что здесь ее не принимают всерьез и дают ей выговориться, терпеливо ожидая, пока иссякнет ее ораторский пыл. Председателю все же пришлось напомнить ей: «Говори по существу, товарищ Гассманова, и покороче. Другие тоже хотят выступить». Гассманиха сердито помолчала, потом плюхнулась на стул, все еще возбужденная собственной речью. До конца собрания она обиженно молчала и, насупясь, глядела в одну точку.

Когда перешли к приему в партию, Мизина почувствовал, что у него сдают нервы. «Хоть бы знать, какой я по порядку», — думал он, обводя взглядом лица, покрасневшие от жары и волнения.

Придется встать и стоять напоказ перед всеми этими швейцарами и угольщиками! Мизину охватил унизительный страх перед тем моментом, когда здесь, в этом зале, пропитанном дымом дешевого табака, будет произнесено его имя. На службе тебя хоть все знают… а здесь, под злорадными взорами улицы… Страшно, унизительно! Никогда уже я не буду жить для себя, ужасался Мизина; отныне я стану членом организации, сборища которой еще недавно полиция разгоняла дубинками…

Мизина овладел собой и внимательно следил за процедурой приема — фамилия произносилась за фамилией, дело шло быстро: прочтена биография, и собрание охотно поднимает руки. Иным задавали неприятные вопросы, возникал возбужденный спор, некоторые голосовали против. С заявлением советника Боуза вышла заминка: кто-то заявил, что этот господин во время оккупации подавал заявление о вступлении в антибольшевистскую лигу. Ого-го! Толстый советник вытирал белоснежным платком багровый затылок и отражал атаку спрашивающих. «Пришлось подать, товарищи, иначе было не прожить». Он попытался отвлечь внимание собрания пространным рассказом о своей благотворительности во время войны, но из этого ничего не вышло. «А теперь тоже иначе не прожить?» — спросил кто-то. Вновь напряженный момент! Мизине стало жалко советника. Мог же человек ошибиться! Но, совершенно ошалелый, он поднял руку против вместе со всеми, — хотя не имел права голосовать. Тот бессильно опустился на стул и вскоре исчез из зала.

— Товарищ Мизина Индржих!

У Мизины хрустнули колени, он с трудом выпрямился и, побледнев, не сводил глаз с председательского столика. Была оглашена его биография и анкетные данные. «Состоял ли в других партиях?» — «Не состоял», — гордо ответил он. «Никогда?» — «Никогда!» — «Все в порядке. Есть ли вопросы, прежде чем мы проголосуем?.. Вопросов нет?»

Минута молчания показалась Мизине нескончаемой, мучительной. Он отважился взглянуть на Гассманиху. Она сидела на своем стуле, чуть наклонившись вперед, и серьезно смотрела на Мизину, недвижимая, как древний идол. В ее глазах было торжество: привратница заметила волнение Мизины и тешилась видом его напряженного лица. Но она не сказала ни слова. Толстой ручищей взяла пивную кружку и сделала изрядный глоток.

Какой-то пожилой товарищ встал и попросил принимаемого вкратце изложить мотивы, по которым он вступает в партию. Мизина еще днем подготовил речь, где содержались ответы на все вопросы. Он долго и со свойственной ему методичностью составлял этот текст, сейчас лежавший у него в кармане. Поправив пальцем очки, он начал приятным, убедительным голосом, выдававшим бывшего участника любительских спектаклей.

— Уважаемые товарищи, охотно и от всей души готов рассказать вам, как я, простой труженик, после долгих и подчас мучительных поисков, пришел к решению, которое стало одним из поворотных пунктов моей жизни, исполненной труда и лишений. Мне, как и тысячам других наших людей, честных чехов, открыли глаза величественные исторические события победоносного февраля, и вот я стою тут, перед вами, в числе тех, кто обращается за товарищеским доверием, прося оказать ему величайшую честь, на какую может претендовать гражданин нашей страны, — быть принятым в нашу славную, победоносную и всевозрождающую партию…

Он перевел дыхание и с пылающим лицом продолжал речь, уже увереннее нанизывая периоды, как актер в монологе. Он проникновенно рассказал о своем безрадостном детстве в бедной семье железнодорожного сторожа, упомянул о прачке-сестре, о своем участии в первой мировой войне и о своей честной канцелярской карьере, которая, в условиях эксплуататорского режима, далеко не соответствовала его способностям и усердию. Перечислив своих наиболее бедных родственников, он благоразумно умолчал о тещином доходном доме, на который уже двадцать лет точит зубы.

Говорил он умело: когда нужно, склонял голову, словно охваченный грустными воспоминаниями, когда нужно, патетически возвышал голос. Речь была длинная, рассчитанная на то, чтобы растрогать женщин и вызвать одобрение мужчин. Но Мизина не достиг ни того, ни другого. Он окинул взглядом лица и прочел на них только одно: нетерпение. Люди хмурились, слушая его, и глядели замкнуто и неприветливо. Председатель попросил Мизину говорить покороче. Тот слегка поклонился и, несколько разочарованный, закончил свое выступление, сел, выпил пива и скромно притих. Он смутно сознавал, что его речь не попала в цель и скорее вызвала недоверие и антипатию. Почему? Непонятно! А впрочем, к чему ломать голову? Мотивов для отвода не было, все, в том числе и Гассманиха, проголосовали «за».

Собрание кончилось через час, и этот час показался Мизине нескончаемым. Он сидел за недопитой кружкой пива, ослабев от напряжения, которое чувствовалось даже в кончиках пальцев. Скорей бы конец! Уйти раньше он не отваживался и сидел, ласково улыбаясь соседям по столу.

В заключение пели «Интернационал». Мизина, выпрямившись, стоял за столом, лицо у него было торжественно-серьезное. Он беззвучно открывал рот, потому что не знал слов, но не петь было нельзя.

Когда все начали расходиться, он пробрался к светловолосому председателю парторганизации, еще раз выразил ему свои чувства и спросил, будут ли его теперь приглашать на собрания. Сделал он это для того, чтобы показать себя, так как прекрасно знал, что отныне его, к сожалению, приглашать будут.

— Не беспокойся, товарищ, — усмехнулся председатель и лукаво посмотрел на него. — От собраний ты теперь не избавишься.

Хитрый ответ: понимай как знаешь! Мизина принял его как шутку и принужденно улыбнулся.

— А ведь мы знакомы, — раздался за его спиной голос Гассмановой. Мизина, вздрогнув, обернулся и сделал удивленное лицо.

— Так вы тоже вступили к коммунистам? — осведомилась она ядовито. Мизина поспешил заговорить, боясь, как бы она не сболтнула лишнего.

— Я… м-да… я понял, что… я, пани… то есть товарищ Гассманова, вы же знаете, что я…

— Вот видите, — укоризненно прервала она. — А могли бы уже давно быть в партии. Я ведь вас агитировала.

«Врет, — подумал он с отвращением, — никогда и не заикалась на этот счет». Но он не возражал и стоял с видом виноватого школьника.

По дороге домой Мизина все еще с отвращением думал об этом собрании. Проклятое время! Придется быть на «ты» со всеми этими типами… Даже с Гассманихой. Ему, человеку с высшим коммерческим образованием! Он шел налитый скверным пивом, раздувшийся, как утопленник, измученный, униженный, злой. Сделав крюк, чтобы обойти Гассманиху, которая вразвалку шествовала со своей рыночной сумкой, — еще пришлось бы завязать с ней разговор, хватит с него на сегодня! — Мизина неверной рукой всунул ключ в парадную дверь и живо взбежал по ступенькам. Домой, скорей домой, захлопнуть за собой дверь, дважды повернуть ключ и быть в безопасности! Здесь он снова становится самим собой, Индржихом Мизиной, паном Индржихом Мизиной!

В прохладной ванной он прополоскал рот, чтобы избавиться от непривычного привкуса пива, основательно вымылся и, надев свои любимые шлепанцы, прошел в спальню. В передней он столкнулся с перепуганной дочерью. Иржина что-то забормотала, но он прервал ее решительным жестом. Завтра, завтра, барышня! Сейчас я не хочу нервничать перед сном, это нездорово, а завтра, погоди, я задам тебе жару, чтобы не шлялась.

Супруга ждала его в постели, воздев очки на нос. На перине лежала раскрытая брошюра духовного содержания: видимо, супруга молилась. Теперь она поглядела на мужа с озабоченным и опасливым видом. На щите или со щитом? Мизина еще раз хладнокровно отметил про себя, что связал свою жизнь с некрасивой и очень глупой женщиной. А как она постарела! Зато превосходно стряпает, прямо-таки виртуоз в этом деле. В годы, когда человек уже отбросил иллюзии юности и живет неприкрашенной реальностью, это что-нибудь да значит! Как бы сейчас выглядела его быстроногая Бедржишка? Э-э, что говорить!

— Почему не спишь? — проворчал он.

Пружинная сетка прогнулась под ним, и постель приняла его в теплые объятия. «Отличное изобретение — кровать, — с наслаждением подумал Мизина. — Тот, кто ее изобрел, сделал великий вклад в мировую цивилизацию». Та-ак! Все мирские заботы оставить за дверью и смежить глаза. Но перед тем как заснуть, он повернулся к супруге, чтобы предотвратить ее глупые вопросы.

— Помолилась и спи! Хватит того, что все это свалилось на меня! Знали бы вы, что мне пришлось перенести. Ради вас! Фу, весь мир идет к гибели!


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава