home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Резкие порывы мартовских ветров с новой силой ударили по стенам города.

В одно такое вихревое утро Патера выбежал из дому и поспешил по крутой улочке к трамвайной остановке. Тщательно выбритый, со следами зубной пасты в уголках губ, он сегодня принарядился — надел воскресный костюм, обычную кепку заменил шляпой — шляпы он не любил, но Власта была непреклонна. Мол, что о тебе подумают? Ладно, ничего не поделаешь…

Со стороны Ольшан задребезжала переполненная семерка. Патера втиснулся на площадку и, зажатый телами пассажиров, поехал, покачиваясь при каждом толчке вагона.

Что им от меня надо? Раз сто повторял он про себя этот вопрос со вчерашнего дня, но не находил удовлетворительного ответа.

Вчера, когда он после перерыва возвращался в цех, Пепик мотнул головой в его сторону и сказал:

— Слышь, разыскивал тут тебя какой-то холуй из конторы, к заместителю тебя вызывают. Зачем, не знаю, он не изволил доложить.

Патера ополоснул в умывалке руки, гребешком с выломанными зубьями причесал свой чуб и через двор отправился в административное здание. В дверях столкнулся с Адамеком, тот многозначительно взмахнул своими белесыми ресницами:

— Поспешай, Йозеф! Сдается, готовят для тебя что-то солидное!

Большего Патера от него не добился.

Заместитель директора, коренастый, с полнокровным лицом, подал ему широкую свою лапу и указал на стул. Порывшись в бумагах на столе, лаконично объяснил:

— Нда… ничего конкретного сказать не могу. Звонили из главного управления, вызывают тебя на завтра. Вот я записал на бумажке, к кому тебе явиться. Разберешь мой почерк?

Это было все, что Патера узнал на заводе.

Перед гранитным зданием на углу двух центральных улиц Патера отряхнул пальто и вошел. Он был здесь впервые. Огляделся. Заводской человек, он вырос среди дружной суеты гулких цехов, привык быть в гуще людей, и здесь ему не нравилось. Да он задохнулся бы в атмосфере канцелярии, факт!

Швейцар стрельнул в него подозрительным взглядом и указал на лестницу — мраморную, по которой водопадом стекал алый ковер, такой толстый, что ноги тонули в нем, как в вязком масле. Третий этаж налево, комната сто двадцать три. Можете воспользоваться лифтом.

Лифт Патера отверг и честно потопал по ступенькам, оглядывая стены, увешанные портретами рабочих. Как хорошо знал он такие лица — воплощение честности, смекалки и простоты! Здешние передовики ему незнакомы, но чувство такое, будто со многими он встречался. Ощутил легкий прилив гордости. А вот еще… Да это же Мрачек, Ферда Мрачек с их завода, удалой грибник из Чернокостелецка, славный парень! И работяга! Жаловался как-то: с дочкой у него неладно, последствия полиомиелита — никак не начнет ходить. А там — кого же это вывесили? Н'eнадал, из их котельной! Ах, чтоб тебя, Карел! Сразу стало легче на сердце. Эх, ребята, — подумал Патера, до чего ж я рад встретить вас здесь!

В коридоре его обдало приятным теплом. То и дело с Патерой сталкивались служащие с папками под мышкой, явно поспешавшие по важным делам.

А вот и сто двадцать третья комната. Обивка двери заглушила стук. Патера вошел, теребя в руках шляпу, забрызганную уличной грязью; потоки света, падавшие через широкое окно, заставили его сощуриться. Из-за письменного стола упруго поднялась русоволосая девица с невероятно тонкой талией, пошла ему навстречу, распространяя вокруг аромат сирени; на лице ее блуждала улыбка, такая же откровенно-искусственная, как и цветок за поясом.

— Товарищ Патера, не так ли?

Он молча кивнул и терпеливо стал ждать, пока она докладывала о нем за дверью. Но вот она вышла, сделала приглашающий жест. Патера отклеился от ковра и вошел в роскошный кабинет.

Из-за широкого стола поднялся низенький человек с острым носиком и живыми колючими темными глазами за стеклами в черной оправе, быстро пошел навстречу Патере.

— Привет, товарищ, я тебя ждал. Моя фамилия Полак…

Он пожал Патере руку и быстро говорил при этом, словно стрелял из пулемета, — Патера не успевал следить за смыслом, и вскоре ему стало казаться, будто он попал в какую-то западню из слов и жестов. Полак усадил его в кресло у журнального столика филигранной работы, откуда-то возникла шкатулка с сигарами, открылась словно сама собой, и в руке у Патеры очутилась сигара. Сигар он принципиально не курил, но предложение сделано было таким покоряюще-уверенным тоном, что он не успел подыскать слов для вежливого отказа. Тогда, помяв сигару в пальцах, он вытащил свой складной нож с перламутровым черенком, обрезал кончик и попытался зажечь ее. И так сосредоточился на этом занятии, что вихрь слов Полака пролетел мимо его ушей.

— Итак, в чем суть дела? — помолчав немного, снова заговорил Полак; откинувшись в кресле, он сцепил пальцы на впалом животе и, прищурясь, поднял взгляд к потолку, словно там надеялся найти нужное выражение для своих мыслей.

Патера наконец-то разглядел его как следует.

— Суть дела в Лешанском заводе, — ответил Полак на собственный вопрос.

Он встал, быстрыми шажками подошел к карте на стене и ткнул пальцем в какую-то точку неподалеку от Праги.

— Вот здесь! Может, тебе знакомы те места?

— Знакомы, — сказал Патера. — Побывал там как-то, провел денька два…

— Отлично! — обрадовался Полак.

Вернувшись в кресло, он занял прежнюю позу и продолжал беседу. Расспросил Патеру о семье, причем оказалось, что он уже многое о нем знает — и о его работе на заводе, о функции в партийной организации, о том, где Патера работал прежде, и так далее. Слушая его, Патера только диву давался.

— Быть может, говорить об этом преждевременно, но будет лучше, товарищ, чтоб ты заранее подготовился и узнал обо всем. Ситуация на заводе в Лешанах такова, что в данное время там нет директора. После Февраля вышли кое-какие неприятности, и заводом временно руководит заведующий производством. Конечно, долго так продолжаться не может. Завод очень важный… Впрочем, об этом позднее. Подбирая кадры, мы остановились на твоей кандидатуре, и, думаю, у тебя есть все предпосылки…

— Я… ты что, хочешь сказать, чтоб я… директором?! — Патера был поражен. — Да у меня ни образования нет, ни опыта… и вообще…

— Ну и что? — перебил его Полак. — Ты рабочий, умный человек, надежный, испытанный коммунист. Что касается профессиональной стороны дела — полагаю, ты не испугаешься: не умеешь — научишься! Как это делают другие. Или не веришь, что рабочий может управлять заводом? Опыт Советского Союза подтверждает — может! Не хочу сейчас говорить о политической стороне дела, о том, что возникает необходимость…

— Да верю я, — выдохнул Патера, опустив на колено тяжелую руку. — Даже убежден, что это правильно, но…

— Что — но? — приветливым, ободряющим тоном спросил Полак.

Патера смущенно улыбнулся, тряхнул головой.

— Очень уж ты как-то… сразу, — честно признался он. — Ладно, все я понимаю. Только в толк не возьму — почему именно я? Пойми, у нас на заводе есть много получше и поопытней меня, к примеру, Адамек или…

Человек, сидевший в кресле напротив, дал ему выговориться, изложить свое мнение и все время улыбался с дружеской снисходительностью. Слушал терпеливо, кивал головой, а когда Патера кончил, наклонился вперед и весело шлепнул его по колену:

— Сознайся, товарищ! Малость побаиваешься, дескать, не справишься, так ведь? Чего там, признавайся!

Патера, помяв пальцами тщательно выбритый подбородок, не стал отпираться:

— Побаиваюсь! Отчего ж не признаться? Пойми, школу-то кончил давно, как знать, полезет ли мне учеба в голову. По-моему, дело-то не простое… Директор! Тут надо все как следует взвесить, обмозговать, не то ведь больше вреда можно принести, чем пользы, вот и попал бы пальцем в небо, правда? А кто это придумал?

— Партия, товарищ Патера!

— Ну хорошо, а конкретно?

Полак приятно улыбнулся.

— Не думай, что партия не знает способных людей.

— Ты бы удивился! И вот ведь что: чем дольше мы с тобой беседуем, тем тверже я убеждаюсь, что ты — именно тот, кто нужен для Лешанского завода. Так! Не воображай, будто капиталистические директоры разбирались во всех тонкостях производства. Искусство руководителя — в другом. Он должен разбираться в людях, не вязнуть в мелочах, уметь сплотить коллектив и стать на деле ведущей личностью, авторитетом. Нет, товарищ, я за тебя не боюсь. Да ведь такой страх означает, что у тебя есть глубокое чувство ответственности перед рабочим классом. Это хороший признак!

— Хороший признак? — удивленно поднял брови Патера.

— Конечно! Помни: только глупец не колеблется и никогда не боится. Глупец не соразмеряет своих сил и слепо бросается в опасность. Бояться — очень по-человечески, а по-большевистски — преодолеть страх, дорогой товарищ. Это закаляет! Да, мы ведем борьбу, мы боремся, — распалился Полак, даже кулачком взмахнул, чтобы подчеркнуть значение своих слов. — Мы принимаем на себя все более и более сложные задачи, громим последышей реакции, но всегда необходимо помнить, ради чего мы все это делаем…

— Зачем он мне это говорит? — с неудовольствием поерзал в кресле Патера. Не олух же я… Патера не выносил высокопарных речей на такие темы, это казалось ему вроде кощунства, — и он даже не попытался скрыть своего неудовольствия.

А тот, напротив него, чутко уловил это настроение острым своим носиком и смолк. Потом бодренько поднялся и протянул Патере тонкую руку, давая понять, что считает беседу законченной. Многозначительно взглянул на часы.

— Ну, на сегодня хватит, товарищ! Только прошу отнестись к этому серьезно, почти как к делу решенному. И в этом смысле обдумай предложение. Через некоторое время я снова тебя приглашу и спрошу, что надумал. Договорились, правда?

Он дружески улыбнулся и, легонько похлопывая по спине, проводил неуклюже ступавшего Патеру по дороге.

Когда за посетителем закрылась дверь, Полак вызвал русоволосую секретаршу:

— Пометь, Марцелка, через три недели опять вызвать его.

— Хорошо, товарищ.

Через некоторое время девушка зачем-то снова зашла в кабинет и застала Полака за телефонным разговором; опершись локтями на стол, он говорил в трубку:

— Ну вот, я с ним побеседовал… Предпочитаю быть осторожным в своих суждениях. Гм… нет… Нет, ни в коем разе… это я почувствовал бы. Впечатление вполне хорошее. Этакий неотесанный медведь, но думаю… Гм… Убежден, что не откажется. Боится немножко, но принял очень серьезно… Ладно, буду держать тебя в курсе.


Погруженный в невеселые мысли, Патера медленно спускался по лестнице. В голове у него шумело. Казалось ему, будто рабочие с портретов — такие близкие! — теперь смотрят на него как-то серьезнее, сосредоточеннее, словно спрашивают: «Ну как, Йозеф, что решишь?» Остановился перед фотографией Ферды Мрачека, разглядывая каждую складку на его узком, худощавом лице с толстым, неправильно посаженным носом и умными прищуренными глазами. В морщинке у губ спрятался едва заметный смешок. «Хорошо тебе усмехаться, Ферда! — мелькнуло в голове. — А мне-то каково? Директор завода… Что ж, надо подумать. Посоветоваться с парткомом. С Адамеком. Ребята помогут. Прямо сегодня все им и выложу…» Но уже сейчас, глубоко где-то внутри, он знал, что все решено. Будет долго прикидывать так и эдак, терзаться чувством собственной неспособности, недостатком веры в себя, быть может, сто раз вспотеет от страха в своей постели, но потом стиснет зубы, вздохнет поглубже — и возьмется за дело.

В конце концов, это партийное поручение! И огромное отличие для простого рабочего, доверие партии, и он не имеет права, просто не смеет бежать от этого, как мальчишка. Вообще этот товарищ прав во всем, хотя язык у него без костей, а ручишки словно из воска. Ну, да люди разные бывают. Не у всякого лапы как лопата, с такой кожей, что хоть картошку скреби. Полак — образованный и вполне приятный человек, а тебе, Пепик, надо привыкать и к другим людям, чем те, кто до сих пор тебя окружали. Когда-нибудь у всех руки станут как бархатные, того и добиваемся!

Доехал до завода на трамвае, по грязному тротуару пробежал до проходной, придерживая шляпу, чтобы не сдуло сильным ветром. Когда шел через двор, кто-то его окликнул:

— Эй, Патера! На свадьбе свидетелем побывал?

Патера не оглянулся на шутника, взбежал по лестнице в раздевалку, снял свой воскресный костюм, аккуратно повесил на плечики. Цех уже издалека приветствовал его гулким грохотом, особым запахом металла и пыли. Наконец-то дома! Поздоровался со всеми, подняв палец к кепке, ткнул кулаком Пепика, который, сидя на корточках, копался в ящике с инструментами. Здесь объяснялись жестами, кивками головы; не пройдет и минуты, как пневматический молот Патеры застучит короткими очередями по серебряной плоскости дюраля, — тррра, тррра! — вытряхнет все заботы из его души, прогонит гнетущую растерянность, все заглушит металлическим своим голосом. Здесь ты как на фронте, в оглушающей атаке, где тонет все, что есть в тебе слабого и робкого! И некогда в этом копаться, тебе хорошо тут, чувствуешь свою силу и ловишь себя на том, что под этот мужественный грохот, отдающийся в голове, насвистываешь какой-то назойливый мотивчик.

Рядом, с короткими перерывами, жужжит электродрель Пепика, вонзаясь острием в дюраль, сыплется из-под него на цементный пол серебряная пыль. Вот Пепик поднял глаза, ощупал тебя серьезным, вопросительным взглядом. Ничего, ухмыляется про себя Патера, пускай помучается от любопытства! Только в перерыве, когда уселись рядышком на деревянный ящик и принялись жевать, вперив взгляды в одну точку на полу, Пепик не утерпел:

— Ну, что? Чего они от тебя хотели-то?

— Не свались на пол, Пепик! Хотят сделать меня директором одного завода. — И Патера, как ни в чем не бывало, положил в рот очередной кусок отбивной.

Пепик недоверчиво провел пальцем под чумазым носом.

— А ты что? Согласился?

Патера пожал плечами. Тщательно закрыл крышкой свою жестяную коробочку с едой, сунул ее в карман.

— Еще нет. Обмозговать надо. Посоветуй, Пепик, что делать?

Пепик, полуоткрыв рот, довольно глупо таращился на него — Патера, как бы утешая, хлопнул его по мускулистой спине:

— Если соглашусь — возьму тебя с собой! Пускай будет там у меня хоть одна знакомая физиономия… Ладно, не хмурься! Все ведь это еще… не того!

Вот так. И нарушено славное рабочее настроение, всегда объединявшее их. Нет, они по-прежнему работают вместе, но втиснулось между ними что-то, как бы туча нелегких раздумий. Пепик с яростным упорством сверлил отверстия. Ах ты черт, как все изменилось! И это теперь, когда мы так хорошо сыгрались! И зачем они придумали такое… Пепик работал молча, стиснув зубы, словно был перед ним противник тяжелого веса, а не холодный гладкий металл. Ну, если Патера согласится — пойду с ним, решил про себя Пепик. Но тут же вспомнился ему боксерский клуб, скакалки, медицинболы, закаляющие грудную клетку тяжелыми ударами, освещенный квадрат ринга и то великолепное волнение, от которого сбегаются слюни под языком в ожидании гонга и команда, когда ты ринешься из своего угла, охваченный жаждой боя, — и опять заколебался. Руки опустились.

Остаток смены прошел в молчании. После гудка Патера пошел в партком. Сидел за круглым столом, смолил сигарету за сигаретой, настолько погрузясь в свои мысли, что как бы отсутствовал на заседании. Директор!.. А что скажет на это Власта?

Заседание затянулось допоздна — обсуждались важные вопросы заводской жизни, рассматривались заявления о вступлении в партию, в числе прочих — Пепика. Только тут Патера высказался, хотя в этом и нужды не было — Пепик пользовался всеобщим доверием. За последние дни парторганизация разрослась, пора было подумать о ее разделении, об избрании новых бюро. Стали называть имена, обратились и к молчаливому Патере.

— Что с тобой, Йозеф? Сидишь нынче как пенсионер. Возглавишь бюро у вас в заклепочном, если предложим твою кандидатуру?

Патера очнулся, оторвал взгляд от окна, за которым уже стемнело, задавил окурок в пепельнице. И заговорил. Так и так, товарищи, кому же еще рассказать об этом, как не вам… Он говорил тихо и серьезно, поделился с ними своими опасениями, стараясь ничего не упустить. Вот как обстоят у меня дела, товарищи!

Он кончил, и настала тишина — люди обдумывали услышанное. Потом завязался оживленный разговор. У Патеры сложилось впечатление, что он их вовсе не удивил; он слушал товарищей, легонько кивал головой, и было ему хорошо среди своих. Взгляд его скользил по лицам — о каждом из них он мог бы рассказывать часами.

— К примеру, Машек. Послушать только, какие ехидные вставляет он замечания — любит поддеть, хитрец! Вот он сейчас рассуждает:

— Чего там! Подумаешь, директор… Ясное дело, соглашайся. Но только партия посылает тебя туда не для того, чтоб ты там свои косточки покоил, это, брат, работенка — ого! Думаю только: как бы ты там нос не задрал, бывает, что и сам не заметишь, — так я говорю? И уж придется тебе набить свою башку разными ученостями, чтоб не погореть…

Патера уловил под этими словами привкус зависти — и усмехнулся. Смотри, Славек, не поддавайся честолюбию, знаю, вообще-то ты парень что надо и честный коммунист, но на этом масле можешь и поскользнуться! — думал он, глядя на говорившего Машека.

Адамек, постукивая карандашом, старался успокоить Батьку, который нетерпеливо ерзал на стуле и все перебивал медлительного Етелку. Всякий раз, как тот заговорит, Батьку приходилось придерживать — его взрывчатая натура не выносила мешкотности этого добряка, который с трудом ворочал языком.

— Чего боишься, Йозеф! — взорвался Батька, едва Етелка захлопнул рот. — Чик-чик ножницами — и готово дело!

Шлифовальщик Батька, лохматый, жилистый, с вечно нахмуренными бровями, всегда все решал мгновенно, Адамеку часто приходилось умерять его пыл:

— Да погоди ты, егоза! Все-то тебе сразу чик-чик — и готово! Ты не портной, а шлифовальщик, так что поосторожней с ножницами!

Все засмеялись — знали излюбленный оборот Ферды Батьки, которому все хотелось «чикнуть» без долгих раздумий.

Потом еще говорили Дрвотка и старый Говорка — Патера знал их всех, всем верил, как себе самому. Все такие разные — у каждого свои недостатки и достоинства, взгляды, привычки, нелегкий жизненный опыт, — и все же были они словно из одного, хорошо замешенного теста. Каждый со своей точки зрения смотрел на задачу, вдруг вставшую перед ними высокой горой, но в конце концов приходили к единому мнению.

Адамек кратко подвел итог:

— Что ж, по-моему, колебаться тут нечего, хотя это и трудная задача для Патеры… Что я могу сказать? Соглашайся, Йозеф! Так должно быть. Я тебя знаю! Ты еще молокосос, может, и споткнешься где, да башка у тебя варит, книжки читать умеешь, умеешь и видеть все, что творится вокруг. Нам нынче ждать некогда! Одно заруби себе на носу: наши головы ничуть не глупее прочих, а потому бояться тебе нечего. Орешек-то крепкий, но в конце концов — а мы-то на что и те товарищи, которые будут там? Обопрись на них да на партию — и обязательно справишься. А нам, конечно, придется найти другого председателя, ведь незаменимых нет. Вот так!

Поздним вечером возвращался Патера домой. По полупустому вагону трамвая гуляли сквозняки, Патера озяб, но не обращал на это внимания.

Товарищи не сказали ничего нового, ничего такого, чего он не знал бы и раньше. Одно он чувствовал определенно: он не один! А это, в сущности, и было все, в чем он сегодня нуждался. Вот так: становишься сильнее от силы других! — думал он, блуждая глазами по строчкам газеты, которую не успел еще сегодня прочитать. И было ему хорошо.


На темной галерее Патера увидел женскую фигурку, которая только что вышла из их передней. Женщина показалась ему знакомой, и Патера обратился к ней:

— Вы ищете кого-нибудь?

— Да, доктора прав Бриха. Я стучала, но его, видимо, нет дома.

— Удивляюсь. Я его всегда слышу по вечерам: ходит по комнате или заводит граммофон. Пойдемте, попробуем постучать еще раз.

Он взялся за ручку двери, дверь подалась. На ночном столике горела лампа, но комната была пуста.

— Наверное, он где-нибудь недалеко, — пробурчал Патера, обращаясь к темной фигурке за его спиной. — Хотите подождать?

Женщина кивнула и переступила порог комнаты. Свет лампы блеснул на ее русых волосах. Патера узнал Ирену.

— А ведь мы немного знакомы? Я вас помню.

— Да, знакомы, — тихо сказала она. — Вы пан Патера?

— Он самый, — улыбнулся он и взялся за ручку своей двери.

— Я слышала, что у вас родился мальчик. У него такой звонкий голосок…

Видя, что она в выжидательной позе остановилась в дверях, Патера тоже остановился и вдруг внезапно сказал:

— Хотите видеть его во всей красе? Зайдите к нам! Да вы не стесняйтесь. Может, это не по правилам, но мы простая семья. Только не рассчитывайте увидеть у нас образцовый порядок. Сами знаете, что значит такое сокровище в доме.

Ирена секунду помедлила, потом вошла. В комнате было тепло, ребенка недавно купали. От окна к дверям протянулась гирлянда стираных пеленок. Аничка лежала ничком на кровати и перелистывала книжку с картинками. Темноволосая хозяйка положила младенца в кроватку и встретила позднюю гостью приветливой и искренней улыбкой.

— Посидите у нас, барышня. Я вас тоже немного помню, вы приходили к соседу… Погодите-ка, я вытру стул, Аничка весь его замазала красками. Чем вас угостить? Хотите кофе? И от ужина у нас остались оладьи. Не буду вас упрашивать, но если есть охота…

— Правильно! — вставил Патера, который, подойдя к печке, заглядывал в кастрюли. — Давайте поужинаем вместе. Моя жена отлично готовит, сами увидите. Не заставляйте себя просить!

На такое простое и сердечное приглашение нельзя было ответить отказом. Ирена недолго колебалась и вскоре уже сидела за столом, напротив Патеры, с аппетитом ела оладьи и чувствовала себя прекрасно. Патера и его жена были приятно удивлены тем, что эта красивая женщина в дорогой шубе совсем не чинится. Сидя с ними, Ирена вспомнила низенький домик в Яворжи, вспомнила отца и Вашека. Чем-то его напоминает этот крепкий человек?

Патера весело угощал ее:

— Оладьи, правда, без творога, но чего нет, того нет. Угощайтесь безо всяких, оладьев у нас много. На галерее вы бы простыли, а тут мы услышим через стену, когда придет сосед.

— Я, собственно, зашла только взглянуть на вашего мальчика, — с полным ртом объяснила Ирена. Довольная мамаша развела руками и повела ее к постельке.

— Вот он. Вчера я его слегка перекормила, и он отрыгивал. Но желудок у него здоровый, как у утенка. Весь в отца — тот, кажется, переварит и гвозди.

Младенец показался Ирене розовым, как лепесток яблоневого цвета. Он бессмысленно глядел перед собой, и крохотные кулачки у него были смешно стиснуты, личико иногда передергивалось — видно, еще побаливал животик — и глаза моргали. Но в этом личике уже наметился перелом от первозданной невыразительности к человеческой осмысленности. Ирена глядела на него молча и чуть дыша, бледная и задумчивая. Минуты бежали, казалось, время на цыпочках обходит этот тихий и уютный уголок, этот нежный побег едва пробудившейся жизни… Чье-то прикосновение вывело Ирену из раздумья. Девочка с косичками, шлепая босыми ножками, подошла к постельке и синими глазами уставилась на незнакомую женщину: ты кто такая?

— Чудесный! — шепотом сказала Ирена и выпрямилась. Она оглянулась с непонятной Патерам робостью и стала поспешно прощаться. Она, мол, подождет Бриха в его комнате. Хозяева не удерживали ее, Власта подала ей теплую руку и пригласила зайти еще как-нибудь поглядеть на мальчика. Это было сказано так просто и искренне, что Ирена охотно согласилась.

Когда за ней закрылась дверь, Патера шутливым жестом ухватил Аничку за «крысиные хвостики» и скомандовал: «Ну-ка марш на боковую, ты, любопытная женщина!» Потом вымылся до пояса у рукомойника, и, когда, пыхтя от удовольствия, ожесточенно тер полотенцем волосатую грудь, жена спросила его:

— Что ты скажешь о ней?

Патера удивленно взглянул на жену.

— О ком? О вот этой? — он сунул мускулистые руки в рукава ночной рубашки и пожал плечами в знак того, что не подвержен женскому любопытству. — Красивая. Но что я о ней знаю? Встретил ее тут, на этаже. По-моему, у них раньше была любовь с соседом, а потом они разошлись. Их дело…

— Мне она нравится… А ты заметил?

— Что?

— Вы, мужчины, ничего не видите. У нее на глазах были слезы, когда она уходила.

— Глупости. Тебе показалось. Просто так падал свет. Вам, женщинам, все представляется как в романе. А впрочем, может, я и ничего не понимаю.

— Ну, так не шуми, а то всех разбудишь. Бабушке сегодня нездоровится!


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава