home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

На той стороне галереи осветилось окно, желтый отблеск упал на лицо Ирены. Она чуть шевельнулась, улыбнулась смущенно и подала руку.

— Я жду тебя, Франтишек. Ондра, наверное, заедет за мной. Понимаешь… я никак не могла усидеть одна в квартире… Ты удивлен?

Он попытался скрыть удивление веселой репликой.

— Нет, не удивлен, я слишком хорошо тебя знаю. Изо всех возможностей ты всегда выбираешь самую необычную. Ну, заходи!

Он растерянно открыл комнату, прошел вперед и молча зажег настольную лампу, пользуясь паузой, чтобы оправиться от удивления.

— Не смотри, прошу тебя, вокруг, я сегодня не убирал! Сама знаешь, мужское хозяйство!

Он суетился, стараясь как-нибудь, навести порядок, сунул смятую пижаму в диван, прикрыл скрипучую дверь шкафа. Потом зажег в печке старые бумаги и поставил на плитку кастрюльку с водой.

— Холодно, как в кутузке, — сказал он, потирая руки.

Каким привычным движением она села на свое всегдашнее место на диване! Словно еще вчера сидела тут… Ее тонкие, нервные пальцы прошлись по грубой мебельной ткани, она наклонила голову, и две пряди светлых волос упали на задумчивое лицо. Она чем-то расстроена.

— Давно я не была здесь!

— Пожалуй, целую вечность, — усмехнулся он и сел напротив.

— Почему ты так говоришь?

— А тебе так не кажется?

Она отвела глаза и оглядела комнату. Пестрая диванная подушка, фарфоровый слоник на ночном столике и пятнышко на стене… Такое знакомое! Похоже на заячью голову, верно? Как давно это было! У того стула, что куплен у старьевщика, отваливается ножка. Видно ли еще днем из окна черного человека на крыше, измазанного сажей, — трубочиста, которым пугают всех малышей? Эй, трубочист, тронь меня на счастье![18]

Ирена обвела взглядом знакомый мирок. Она была растрогана и старалась подавить в себе это чувство. Взгляд ее задержался на темном контуре пианино.

— С каких пор у тебя это?

Брих сплел пальцы.

— С некоего дня…

— Так… — прошептала Ирена и знакомым жестом отбросила со лба волосы.

Молчание громоздилось вокруг них, многозначительное, ненужное молчание, гнетущее бременем воспоминаний. Скорее бы снова заговорить, — прервать это молчание болтовней, дружеским поддразниванием и ворчливой обороной, за которыми последует отрезвляющий смех. Сколько сил им в свое время стоило наладить отношения, чтобы можно было спокойно дышать, спокойно глядеть в глаза друг другу. Обычно помогало присутствие кого-нибудь третьего или нескольких людей; Брих и Ирена старались не оставаться наедине, оба подсознательно опасались пауз, недосказанных фраз, близких к скрытому упреку, звучавших ненужной горечью.

Ирена решительно встала, открыла пыльную крышку пианино и прошлась по клавишам. Быстрые тихие аккорды разнеслись по комнате, чужие и нестерпимо фальшивые: пианино было сильно расстроено. Ирена засмеялась и энергичнее ударила по клавишам. Плач потревоженного младенца в соседней комнате заставил ее остановиться.

— У соседей родился мальчик, — коротко объяснил Брих.

Ирене стало неловко, и она попыталась скрыть это вопросом:

— У Патеры?

— У тебя хорошая память, — засмеялся он и встал. — Как видишь, девочка, у меня все по-старому. Печка все так же дымит, в приемнике надо заменить выходную лампу, а диск патефона по-прежнему приходится раскручивать пальцем. Я техническая бездарность. Ничто не изменилось в этой дыре и…

Ирена торопливо вернулась на диван. Она повернулась к Бриху, с лица ее вдруг исчезла улыбка.

— Ты тоже не изменился? — прервала она его на полуслове.

Он бросил на нее беспокойный взгляд и попытался улыбнуться.

— Я? Может быть… После полезного воспитания чувств с твоей помощью я раскрыл глаза, вскачь окончил факультет, получил звание доктора прав, потом поступил на службу, снова глотаю знания, как прилежный ученик, и сейчас ты видишь перед собой человека with a great expectation, как сказал старик Диккенс, человека с большими надеждами. К сожалению, он все ждет, пока сбудутся эти надежды, и, судя по нынешней обстановке, долго еще будет ждать. Но он не хнычет. А сегодня…

— А сегодня тут снова сижу я, — прервала она.

— Да! — быстро сказал он и сел напротив. Стул под ним угрожающе закачался. — Что поделаешь! Остается только дружески сказать: добро пожаловать! Чай скоро закипит, надеюсь, ты до тех пор не закоченеешь. Итак, добро пожаловать, хоть я и не знаю, какой ветер занес тебя сюда… в мою берлогу.

— Наверное, потребность выбирать самый необычный путь, как ты сказал.

— Ладно.

— Я поступила неправильно?

— Нет, — голос его был нетверд. — Конечно, с одним условием…

— Я его знаю, Франтишек.

Опять молчание. Кастрюлька с водой запрыгала на плитке и дала Бриху желанную возможность встать и скрыть смущение. Он заварил чай, единственным достоинством которого была его температура. Они молча пили этот чай, словно это было занятие, требовавшее максимального внимания. Ирена поставила чашку на ночной столик и расстегнула пальто, ей, видимо, стало теплее. Брих чувствовал на себе ее напряженный взгляд и упорно уклонялся от него, понимая, что рискованный разговор близок. Мысли обоих упорно стекались в одно русло.

Брих хотел заговорить, но она опередила его.

— Мы с тобой до конца жизни обречены на молчание?

Он машинально кивнул.

— Я думаю, что между нами есть безмолвный уговор — не дуть на пепел. Это условие наших встреч… как друзей.

— Друзья могут быть откровенны и искренни. Иначе…

— Всякая дружба основана на каких-нибудь условиях.

Он выпрямился и заходил по комнате. Зачем она начала этот разговор? Нет, не надо разрывать могилу, где покоится мучительная любовь, рожденная годами оккупации и иссякшая, когда кончилась война. Хватит! Скольких душевных сил ему это стоило, сколько раз он стискивал зубы. Помогли напряженная работа, надежды на будущее, упрямая воля к жизни. Шрамы скрыты глубоко, но и теперь могут воспалиться. Нет, нет, не могут, теперь все уже прошло! Должно пройти!

Брих сунул руки в карманы и глубоко вздохнул. Потом недовольно покачал головой, почти подозревая Ирену в том, что она пришла разыграть какую-то жестокую мелодраму. Зачем, со скуки, что ли? Лучше молчать! Но молчание опасно, оно тяжело, как свинец. Брих попытался успокоительно улыбнуться:

— Ты все та же!

Она понурилась, на лицо легла серая тень.

— Ты никогда не понимал меня. Но ты добрый, ты принял меня по-дружески, хоть и не веришь мне…

— Откуда ты знаешь?

— Не сердись, я чувствую. Не будем говорить об этом, Франтишек. Ничего ты не понял. Ты всегда видел во мне лишь поверхностную, шальную девчонку, капризную и балованную. Да, я оставила тебя и вышла замуж за Ондру… Он был богаче, щедрее, сильнее — так ты это себе представляешь? Что ж, я обманула доверие, вот и все. Сейчас ты спрашиваешь себя, зачем я пришла. Я скажу: потому что я тебе доверяю. Мне не с кем поговорить, я одинока, и у меня…

— И это говоришь мне ты, жена Ондры! По какому праву?

— Разве это важно?

— Очень важно! Кстати, ну и денек ты выбрала для этого. О господи!

— Пусть! Я не могла не прийти. Именно сегодня!

— Оглянись, посмотри, что делается вокруг. В последние дни произошли события, которые перевернут всю нашу жизнь. Я еще не разобрался как следует во всем, но я нутром чувствую это, девочка. Это будут памятные дни. Серьезно, Ирена, пустяки сейчас надо оставить. Я все уже давно в себе погасил… слава богу! А теперь…

— А теперь остается одно: политика! — гневно воскликнула она, но тотчас стихла и закрыла руками лицо. — Это похоже на заклинания: политика, эпоха… Я всегда считала, что мне до этого нет дела. При чем тут я, Франтишек? Все вы носитесь с политикой как одержимые: Ондра, ты, мой брат… Я с ума сойду от этого! Ондра говорит: чего тебе не хватает, дурочка, ты моя жена, политика — это гадость, грязь. Но ведь я тоже человек, а не бесчувственная кукла, без воли и разума! Меня все это тоже касается, я знаю! Я хочу, чтобы кто-то поговорил со мной, чтобы мне помогли разобраться: мне кажется, я блуждаю в тумане, и от этого мне страшно. К кому было пойти, как не к тебе?

Брих всплеснул руками.

— Дорогая, боюсь, что ты выбрала неверный адрес. У меня самого ералаш в голове. Хаос! Я не знаю, что делать и что будет дальше… Как я могу помочь тебе разобраться? Что может объяснить человек, который сегодня, только сейчас, потерпел крах всех надежд? Да, да, Ирена! Я думал, что строю на прочном фундаменте: на знаниях, на своем дипломе. А что получается? Не знаю! Все покрыто мраком неизвестности. Я работал как вол и все ждал, ждал. Распланировал свою жизнь, свою работу… себя самого. А теперь мне кажется, что под ногами хрустят осколки разбитого вдребезги. Что будет дальше? Это я хотел бы знать! Ждать? Не знаю, сейчас вовсе не знаю, кто прав, кто неправ. — Он умолк, подперев голову руками, глядя на женщину, сидевшую перед ним, и от усталости у него смыкались веки. Словно кто-то набросил на Бриха тяжелое одеяло: хотелось спать, только спать. Спать и не разговаривать, не думать, не чувствовать ничего… Он вздрагивал от холода. Только когда за дверью послышались шорох и стук, Брих поднял голову. Вошел Раж и застал их в унылом молчании.

— Что же вы, граждане, сидите тут как монахи в великий пост?

Раж был немного навеселе, Брих заметил это по блеску его глаз и нетвердой походке. Они обменялись рукопожатиями. Раж повалился в кресло, устало отдуваясь. Рассеянным взглядом он обвел комнату, слова не шли ему на язык, потом потер руками лицо и сказал:

— Нечего сказать, весело тут у тебя! Как раз подходящее для меня настроеньице! Запустить бы какую-нибудь заунывную пластинку, было бы в самый раз!.. Эх, если бы вы знали…

— Что с тобой? — спросил Брих.

— Ты еще спрашиваешь! — Раж, пошатываясь, встал, чтобы снять промокшее пальто, но ноги у него ослабли, и он снова плюхнулся в кресло.

— Промахнулись мы, юрист! — хрипло произнес он. — Все… все пошло к чертям! А ты все проповедуешь? Правильно, так нам и надо. Мы тоже проповедовали и играли в демократов, вместо того чтобы… э-э, к черту все! Голова трещит! Надеюсь, наш юрист отвлек тебя от твоих мыслей, Ирена?

Она попыталась прервать его, но Раж отмахнулся.

— Ну, ладно, я только скажу пару слов нашему социалисту. Теперь ты видишь, доктор прав Брих? Это грабители! Грабители и убийцы! Воры!

— Не кричи, рядом спят. Ты пьян, вот и все.

— Да, пьян. Почему мне не напиться? Ты можешь оставаться равнодушным. Ты всегда был нищим, мудрствующий интеллигент, тебе все трын-трава. Ты примиришься с этим. Похнычешь немного над утраченной свободой и демократией, а потом впряжешься в хомут. Заткнешься и станешь ручным, я тебя знаю!

— Ты смешон, — отозвался Брих. — Шел бы ты спать!

Раж кивнул отяжелевшей головой.

— Ты прав, довольно мы с тобой наговорились за те годы, что знаем друг друга. Довольно поспорили! Демократия, свобода, социализм! Пхе! Сейчас не время спорить. Что такое свобода, черт возьми? Теперь ты это видишь. Дай черни свободу, и получишь нож в спину, как получил я! «Бей тиранов, бей эксплуататоров!» Видел бы ты это сегодня! Работнички умеют скалить зубы Взять бы пулемет и загнать всю эту сволочь в их норы. Свинцом их кормить, а не речами.

— Извини, но я еще порядочный человек и не пал так низко, — возмущенно прервал Брих. — Не будь ты пьян, я бы открыл дверь и выставил тебя на мороз.

— Видишь, какой он, погляди, Ирена, на этого беззубого демократа, — хрипло рассмеялся Раж, тыча пальцем в Бриха. — Ладно, ладно, поговори, пока они не взяли и тебя за горло. Не воображай, что вы, юристы, будете нужны! Пхе! На черта им ваши просвещенные мозги. Дадут вам немного поболтать, а потом марш в концлагерь. Шепчитесь там, братцы, сколько угодно о возвышенных идеалах. Ты это понимаешь не хуже меня!

Раж взглянул на притихшую Ирену, и его смутил испуг на ее лице. Затаив дыхание, она не сводила с него глаз, расширенных страхом. Раж устало покачал головой и взял ее за руку. Рука была как неживая.

— Ничего, Ирена. Я немного перехватил, но, скажи я тебе, что мне пришлось сегодня перенести, ты поняла бы меня. Подлое время! А что мы тут с Брихом заспорили, это уже старая привычка, еще с детских лет. Не обращай внимания. Тебя все это не касается, не принимай всерьез того, что я сказал.

Она вырвала руку и съежилась на диване.

— Касается, Ондра!

— То есть? Надеюсь, наш пророк не сбил тебя еще больше с толку?

— Можешь говорить что хочешь, — раздраженно сказал Брих. — Мои взгляды тебе известны: я не против социализма. Никакой разумный человек не может…

— Ага! — Раж с веселым видом хлопнул себя по колену. — Не говорил ли я! Ты и тебе подобные смиритесь! Придете в Каноссу! Хлеб насущный дороже разговорчиков и теоретических упражнений господина Пероутки[19]. Правильно! Будешь вести себя хорошо — скоро станешь у коммунистов парторгом. При твоем-то усердии и сообразительности!

— Вздор! — возразил Брих. — Конечно, мы с тобой разные люди, и ты знаешь это. Твой отец был богачом, и ты пристрастен. Но ради кучки людей не должны повторяться былые несправедливости. Я за социализм, но не за то, что творится сейчас. Надо искать другой путь, но не вспять.

— Интеллигентщина! — усмехнулся Раж. — Шли к лесу, звали волка, волк пришел и сожрал их с потрохами. А теперь они будут хныкать.

— Ничего ты не понимаешь.

Брих встал. Сунув руки в карманы и наклонив голову, он стал ходить по комнате, чтобы согреться. Когда он напряженно думал, он не мог сидеть на месте, у него начинала кружиться голова и сердце сжимала тоска! Что будет дальше? Брих остановился у книжной полки и не без нежности потрогал корешки книг, которые покупал, отказывая себе в еде. Он вздохнул. Прощай, мятежник и бродяга Рембо, ты не понадобишься в мире, на пороге которого мы стоим. Кому нужны твои хрупкие образы, облеченные в трепетные слова, ты устарел. Прощайте, вечно недочитанные Пруст и Верлен, как вы ненужны и немы в наступающем веке тракторов и лопат. Вас заменят политические брошюры. У нашего века суровая правда жизни — хлеб. Тенденциозность во всем! В музыке понадобится разве только гармоника, под нее хорошо орать песни трудовых бригад. Иная и поэзия нового века, она чужда мне, у нее вкус ржаного хлеба. Кого теперь волнует «Отдых фавна» и Равель? «Смиришься», — сказал Раж. С чем? С крахом моих надежд, с миром, который нельзя не признать, но где я чувствую себя чужеземцем?

— Что вы соизволите предпринять, гражданин? — насмешливо произнес за его спиной Ондржей. — Взбунтуетесь? Сядете в тюрьму, как образцовый мученик за свободу?

Брих резко повернулся к нему, но сдержался и только пожал плечами.

— Я? Нет. Это ни к чему. Понимаешь ли, я не уверен, что они не правы, вот в чем дело! Стоит только оглянуться. Против кого бороться? Против рабочих? Я не сентиментален, но не смогу этого. Как хочешь, они во многом правы. Будь я уверен в обратном, не думай, я бы не колебался… Голова идет кругом! Я не примирюсь, но… Сегодня мне вспомнилась мать. Она надорвалась на работе, чтобы я мог выучиться и выйти в люди! А теперь все как в потемках. Она не была коммунисткой, верила в боженьку и в католический рай. Обманутая нищая! Сердце сжимается, когда вспомнишь об этом. Будь она коммунисткой, мне не было бы ее так жалко. Коммунисты были не одиноки, в каждом из них жила надежда и ненависть. Ты этого никогда не поймешь.

Раж слушал, удобно развалившись в кресле и вытянув ноги.

— Что же ты предпримешь? — спросил он, покачивая головой.

— Не знаю, может быть, ничего. Постараюсь сохранить разум, сердце и чистые руки. Не впервые в истории людям, стремящимся к достойной жизни, приходится замыкаться в себе.

— И ждать!

— Может быть, и ждать, если есть чего. Но только не мириться со злом, из какого бы лагеря оно ни пришло. И не служить ему.

— Значит, загнивать. Короче говоря, ты проспал те блаженные времена демократии, когда можно было за кружкой пива спорить о лучшем устройстве мира. Нынешнее время само хватает тебя за фалды и без церемоний спрашивает: маленький человек, какова твоя позиция? Ты «за» или «против»? Нам надо знать. Можем мы на тебя рассчитывать или надо дать тебе почтительного пинка? Мы не намерены за тобой ухаживать и расспрашивать: что вас беспокоит, сударь?

— Мои мысли остаются со мной, вот здесь. — Брих постучал себе пальцем по лбу. — До них никому нет дела.

— Долго ты собираешься выдержать такую позицию, приятель?

— Это уж мое дело! — вспылил наконец Брих. — Не сомневаюсь, что ты…

Раж тяжело встал.

— Разумеется. Я не опущу рук, я не интеллигент. Это не конец драки, а только начало.

Пошатываясь, он подошел к радиоприемнику, включил его и начал поворачивать регулятор. Брих не сводил с него глаз. Вскоре в приемнике послышалось хорошо знакомое: тра-та-та-там! Четыре удара в литавры с трудом доносились сквозь оглушительный шум и треск, и Бриху казалось, что они пронизывают его насквозь.

— Говорит Лондон. Начинаем нашу вечернюю передачу…

Брих сел на свое место, провел ладонью по пылающему лбу, чувствуя, что по спине у него пробежали мурашки. Слышишь! Вспомни ночи времен протектората: тра-та-та-там! Война продолжается! Твоя жизнь последних лет — лишь обманчивая интермедия в кровавом спектакле, и больше ничего.

Диктор изрыгал поток новостей о Чехословакии. «Нью-Йорк геральд трибун» сообщает о коммунистическом путче… Корреспондент парижского «Фигаро» передает из Праги… «Дейли Мейл»! Демократический мир возмущен поруганием свободы и демократии в Чехословакии… массовые аресты, расстрел студентов… Опустился железный занавес, как предсказывал Уинстон Черчилль! Франция: премьер-министр… Война, война, война!

Люди опять начнут спрашивать: будет война?

Брих с содроганием слушал радио, слова диктора захлестывали его, как мутный поток. Он взглянул на Ирену. Она сидела на диване, бледная, и нервными пальцами теребила бахрому пестрой подушки. Их взгляды встретились. Что было в ее глазах? Только бессильный и безмолвный страх. Тра-та-та-там! Помнишь? «Берегись, нет ли кого-нибудь за дверью!»

Ирена, говорил он ей тогда, война кончится! Представляешь себе? Перестанут выть сирены, мы не будем жаться у водосточной трубы… Как мы устроим свою жизнь? Ты не будешь по ночам упаковывать гайки на заводе Юнкерса… Эти исцарапанные пальцы будут касаться только клавиш рояля. В мире настанет тишина, глубокая утренняя тишина, как после ночной бури. Только ветер будет шелестеть в густой листве…

«Чехословакия в руках коммунистов — револьвер, направленный на Запад!..»

Мир! Как мы ждали его! Он казался тихим пристанищем затравленных, надежным берегом, где можно прилечь, дать отдохнуть измученному телу, затихнуть и ощущать, как сладка жизнь! Не беда, девочка, что у нас ничего нет. Мы уберем старый мамин комод и купим новый. Мы найдем себе квартиру. В ней все будет белое, светлое, как мир. В ней будут яркие лампочки! Мы будем работать и жить друг для друга, вот увидишь, чего мы добьемся!

«…Западные государства получили новый урок», — пишет «Монд».

Как же это случилось?.. Ирена сидит напротив, сложив руки на коленях, лицо ее в тени, в глазах испуг. Что сказать ей? Все обрушилось, как снежная баба под лучами солнца, все кончено… Вихрь этих пяти дней ворвался в твою жизнь, все в ней перепутал и вывернул наизнанку, перевернул весь твой мир. Брих вспомнил сегодняшний разговор с Барохом и ощутил бессильный гнев. Конец всему! Конец «выходу в люди», мама! «Смиришься, — говорит Ондржей, — будешь служить». А как сказал этот приветливый, ловкий человек в директорском кабинете? «Станете коллаборационистом». От жалости к самому себе и к этой женщине перехватывает дыхание… Чего она боится?

Таков, стало быть, мир, о котором мы мечтали? Послушай, они лгут, люди из того лагеря, все лгут! Взгляни хоть на своего старого приятеля, вот он, Ондра, который столько раз помогал тебе при протекторате. Вы были друзьями, хоть это и странная дружба. А сейчас он согнулся у освещенного ящичка радио и впитывает в себя каждое слово, как высохшая земля впитывает дождь. Тра-та-та-там!

Раж выключил радио, выпрямился и потянулся, словно стряхивая пыль и усталость. Он вынул из кармана портсигар и закурил, сосредоточенно размышляя.

— А что будешь делать ты? — спросил Брих.

Для меня вопрос вполне ясен. По правде сказать, я учитывал все возможности. Ты же меня знаешь. — Он самодовольно улыбнулся и выпустил дым. — Еще кое-какие дела закончу здесь, а потом за рубеж! Через западную границу! Ты поедешь с нами.

Он сказал это решительно и уверенно, и Брих внутренне весь ощетинился от протеста. Вечно одно и то же! Брих всегда упирался. Сегодня он лишь спокойно и решительно покачал головой.

— Не поеду. Это вздор.

— Поедешь, мой мальчик! У тебя гамлетовская натура: будешь долго колебаться, но наконец соберешь свои манатки и поедешь со мной. Там тебе бояться нечего, а здесь тебе не будет жизни, разве если дашь скрутить себя в бараний рог. Но ты честный человек и идеалист, я тебя знаю. А со мной ты не пропадешь, не бойся.

— А что потом?

Раж устало улыбнулся.

— Иные, может быть, будут призывать к сопротивлению, к подпольщине. Найдется немало сумасбродов, которые обожгутся на этом. Я не сторонник геройских поз и романтики. Это совершенно бесцельно, внутри страны не вырвешь власть из рук коммунистов. Я подхожу к вопросу практически: война! Это верное дело, это карта, которая не может быть бита, и выигрыша ждать недолго. На нее я ставлю, не колеблясь, мой мальчик.

— Таков, стало быть, выход? — ужаснулся Брих. — Нет, я его не принимаю.

— Можешь не принимать! — грубо выкрикнул Раж. — Мир наплюет на твое несогласие, пацифист! Ты не согласен? Я бы тоже предпочел мирно заниматься торговлей. Но если иначе не выходит, значит, берись за пулеметы. Я согласен, тысячу раз согласен.

В пьяных глазах Ража пылала злоба, он представлял себе кучки рабочих во дворе своей фабрики, видел их лица, стиснутые зубы, сжатые кулаки. Сколько раз уже вставала сегодня в его сознании эта сцена!

— Так-то, приятель! Это я называю отстаивать свободу делом, а не скулить о ее утрате. Так должно быть! Главный козырь в наших руках: это атомная бомба, если хочешь знать!

Раж почти выкрикнул эту фразу, стукнув кулаком по ручке кресла.

В наступившей тишине вдруг раздался жалобный, укоризненный плач младенца, пробужденного от сладкой дремы. За стеной щелкнул выключатель, было слышно, как мать убаюкивает ребенка.

Ирена больше не владела собой. Ошеломленный Брих слышал ее учащенное дыхание, похожее на всхлипывание. Подавив вопль, она вцепилась пальцами в волосы, вскочила с места и, без шляпки, в расстегнутом пальто, не оглядываясь, бросилась к выходу. Не успели оба мужчины опомниться, как Ирена исчезла во тьме.


Впереди кто-то громко отсчитал: «Раз, два, три, четыре…» Грянула песня.

В городе да в Колине

Выпивка дозволена.

У моей шинкарочки

Выпьем мы по чарочке.

Дружина рабочей милиции подходила к заводу. Все революционные песни были уже спеты, и кто-то вспомнил эту лихую, всем известную песенку, под которую так хорошо маршировать. Когда поешь, легче дышится и не замечаешь, как мороз щиплет нос.

Пели дружно и зычно, отстукивая каблуками по мостовой; бойкая песенка разносилась по безлюдной темной улице. Во время коротких пауз слышался только скрип ружейных ремней, стук подкованных сапог и опять: раз, два, три…

Дружинники свернули в переулок. Светились во тьме окна их завода; казалось, он приветствует их, дружески щурясь. Через застекленную крышу в ночь выливался желтый свет. Наконец-то дома!

Патера толкнул локтем Пепика, шагавшего рядом:

— Пой, Пепик. Не бойся, зубы не отморозишь!

Тот размашисто шагал, слегка согнувшись, своей обычной настороженной боксерской походкой. Лицо у Пепика было, как всегда, серьезное. Толчок в бок вывел его из раздумья, он кивнул и запел, не обращая внимания на резкий ветер.

Оказалось, что у Пепика тонкий «козлетон», дисгармонирующий с внушительными басами, слившимися в дружный хор. На фоне этого хора блеющий голосок Пепика напоминал мотылька, заблудившегося над гладью реки. Он пел так фальшиво, что шагавший рядом Етелка вскоре взбунтовался.

— Знаешь, лучше не пой. Занимайся своим боксом. У меня, парень, душа музыкальная, мне твой «козлетон» просто зарез. Тебе бы петь в хоре церковных сторожей и богомолок…

— Когда нужно будет выжить мышей из дому, позову тебя спеть, Пепик! — вставил из заднего ряда «кабальеро» Сантар.

— Факт! — подтвердил Патера. — Треснутая дудка, а не голос!

Пепик перестал петь, но не изменил серьезного выражения лица, только флегматично пробормотал что-то вроде: «Вы еще мне будете говорить!» И продолжал шагать как ни в чем не бывало. Разве он уверял, что он Карузо? В чем же дело?

Дружина промаршировала в распахнутые ворота; у проходной ей салютовал ночной сторож Бейшовец. Старый служака знал толк в таких делах: несмотря на проклятую ломоту в пояснице, он вытянулся в струнку, приложил руку к козырьку и стоял так, пока мимо него не прошел последний боец. Он знал что к чему!

— Ай да дедка! — крикнули из рядов. — Что за выправка! Такая была только у покойного генерала Лаудона да вот у Бейшовца из нашей проходной!

— Ра-а-азойдись! — раздалась команда.

По бетонированному двору простучали шаги, звякнули стальные подковки на сапогах. Дружинники разошлись, разговаривая. В темноте, у входа в цех, слышались крепкие шуточки, смех и возгласы. Напряжение прошло. Никто не говорил о победе, никому не нужно было громких слов. Победа стала чем-то физически ощутимым: она чувствовалась в выражении лиц, в прищуренных глазах, в соленых словечках, в радости, для которой не нужно особых деклараций, — победа была во всем.

Адамек в зимней куртке стоял в дверях цеха, задумчиво покуривая. Он ухватил Патеру за рукав.

— Пошевеливайся, Йозеф, я хочу поспеть на поезд.

— Поди погрейся еще минутку, пока я сдам пушку. Встретимся у ворот.

Остались пустяки: сдать оружие, так же запросто как ты его взял, с улыбкой похлопать по спине товарищей, как и они тебя. До свиданья, ребята, завтра опять помаршируем, чтобы не зажиреть.

Не задерживаясь больше, Патера поспешил через двор к проходной. Адамек, жестикулируя, беседовал со сторожем.

— Ну, пошли!

Удивительное дело: шли они рядом по ночным улицам и именно сегодня, когда есть о чем говорить, почти все время молчали. Город засыпал после беспокойного дня, уже присмиревший, затихший. Дома закрывали глаза. Ветер дул в лицо, когда они шли по площади Инвалидов. Названивая и грохоча, промчался переполненный трамвай.

Наконец молчание стало тяготить Патеру. Ведь был такой день! Патера не любил многословия и высокопарной болтовни о больших делах, но сейчас у него была потребность поговорить, излить душу. Хоть сегодня! Боже, что за молчальник этот Адамек, слова из него не вытянешь. Ведь сегодня он дождался того, чего ждал четыре десятка лет, за что дрался, получая удары полицейских дубинок.

А он шагает, держа под мышкой поношенную сумку, покачивая седой головой, сипло покашливает и молчит как пень!

Подходя к перекрестку, где они обычно расставались, Патера не выдержал:

— Как твой абрикос, Алоис? Выживет?

Адамек очнулся от задумчивости и пожал плечами.

— Весной видно будет.

— Если ты о нем как следует позаботился, выживет.

— В том-то и дело! — кивнул Адамек и опять умолк.

На перекрестке они остановились. Патера извлек из кармана окурок и чиркнул спичкой, но назойливый ветер задул огонек у него перед носом. Ч-черт! Патера чиркнул другой раз, третий, ворча и сражаясь с ветром. Адамеку невтерпеж стало глядеть на эту возню, сердитым жестом он вынул зажигалку в виде патрона.

— Говорил я тебе, Йозеф, заведи себе такую штуку, не связывайся со спичками.

Патера закурил и задумчиво держал в руке зажигалку.

— Так, так, — сказал он, затягиваясь, — что ты насчет всего этого скажешь?

— Все в порядке, — отозвался Адамек с обычным спокойствием.

Патера рассердился.

— В порядке! Каменный ты человек! Только разве это порядок? Мы победили, победили по всему фронту! Они и очухаться не успели, как полетели вверх тормашками. Это же было… ну… ты знаешь, бывали дни, когда всякая дрянь торчала у нас перед носом и заслоняла завтрашний день. А теперь!.. Вот и у нас на заводе: не говорю, что нам надо задрать нос, но факт, что мы твердо стоим на ногах и никто не заставит нас отступить. А?

Адамек серьезно слушал, кивая головой. Когда Патера замолчал, он неторопливо ответил:

— Ничего нового ты мне не сказал, Йозеф. Мы победили, да! Так оно и должно было быть. Я только думаю, что нам может выйти боком, ежели мы зазнаемся, сдвинем шляпу на затылок, мы, мол, победили, нам море по колено. Может, иные умные головы так и представляют себе. Таких надо отрезвить, да поскорей. Сейчас все только еще начинается, ты это помни.

— Как это понимать? Что мы вернем им кормушки?

— Ну уж это нет! — Адамек решительно махнул рукой. — Они свою игру проиграли, но смирятся с этим не так-то легко. Теперь-то и поднимется шум. И у нас и за границей. Погляди только, что делается на свете, и поймешь. Классовая борьба, братец, это не игра в лото: проиграл, и клади фишки. Они будут и хитрить и кусаться, как крысы, будь уверен! Чего только они не выдумают, у многих из нас от этого, может быть, голова пойдет кругом. Почитай, что было в свое время в Советском Союзе, — узнаешь, какие бывают дела. И еще одно: теперь надо поплевать на руки да взяться как следует за работу. При протекторате многие привыкли лодырничать. Вот хоть бы и Берка: у него это в крови, забывает, трепач, что теперь другое время. И не он один. А теперь мы отвечаем за все… За все, да!

Адамек замолк, надсадно закашлялся, потом продолжал сипло:

— Это как с моим саженцем; посадишь его, он привьется. Очень хорошо! Но потом, если хочешь абрикосов, не храни на сеновале. Сам по себе он не вырастет — ни черта не получишь… Я иногда еду в поезде и думаю обо всем этом…

Патера курил и слушал. Он прав, этот старый мудрец, он бьет в самую точку. И все-таки Патера недовольно покачал головой и швырнул окурок в канаву.

— Верно, Алоис. Но, по-моему, сегодня можно и порадоваться, а не ворчать и пророчествовать.

— Кто тебе сказал, черт подери, что я не радуюсь?

— Глядишь сычом, словно у тебя что-то украли. Хотел бы я знать, когда ты будешь хоть капельку доволен.

— Кто тебе сказал, что я недоволен? — сердито прервал его Адамек. — Да еще сегодня! Что ты ко мне прицепился, юнец? Я очень даже доволен. Но только я не теряю головы, чтобы не лишиться того, чем я доволен. Ну, мне пора, а то поезд уйдет из-под носа. До завтра, Йозеф, увидимся в цеху. Как твой малыш? Привет ему от старого ворчуна, каким ты меня считаешь. Наша Яруна переболела корью. Намаялся я с ней: все «расскажи да расскажи сказку, дедушка, нет, не эту, эту я уже знаю»… На нее сказок не напасешься, самому мне, что ли, на старости лет из пальца высасывать? Погоди, и тебя это ждет!

Они пожали друг другу руки, и Адамек пошел через затихший перекресток.

Он был уже на рельсах, когда Патера спохватился, что не отдал ему зажигалку.

— Эй, Алоис, возьми-ка свою бомбу!

Адамек только рукой махнул.

— Оставь себе на память, у меня дома есть еще одна… И вообще надоело мне смотреть, как ты вечно возишься со спичками.

В воротах своего дома Патера столкнулся со стройной женщиной. Она попросила выпустить ее, он молча кивнул и не успел еще запереть калитку, как по лестнице сбежал мужчина, быстро проскочил мимо него, догнал на тротуаре женщину и обнял ее за плечи. «Как будто знакомые», — подумал Патера, но не был уверен в этом: на лестнице было темно.

Еще в передней был слышен плач его первенца. Патера вошел, промерзший до костей и голодный как волк, но на лице у него была улыбка. Он скинул пальто, разулся и в носках подошел к кровати, где жена перепеленывала маленького крикуна.

Патера погладил ее по плечу, поцеловал в голову и пожурил нарушителя ночного спокойствия.

— Стыдись, мужчине не полагается плакать!

Это, впрочем, не помогло. Жена обратила на него усталые глаза и беспомощно пожала плечами. Он улыбнулся и махнул рукой.

— Легкие у него, как мехи, это факт. А не болит у него что-нибудь? Нет? Так покричи, партизан, ты сегодня победил по всему фронту.

Несмотря на слабое сопротивление жены, он взял в руки белое одеяльце с кричащим розовым младенцем и рассмеялся так громко и заразительно, что, наверное, было слышно во всем доме.

Мы победили, Власта, окончательно победили! С сегодняшнего дня не велю тебе хмуриться! Жизнь перед нами — прямая дорога. Прямо в рай!.. Теперь дай мне поесть, черт подери, а то я проглочу тебя в один присест вместе с этим хулиганом!


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава