home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Обстановка в городе становилась все напряженнее, хотя на улицах царило спокойствие. Это спокойствие, твердое, как гранитная скала, действовало на нервы, раздражало… Боже, как может разбухнуть одно слово, взволнованно повторяемое тысячами уст, одними с гнетущим опасением, другими с железной настойчивостью. Оно подобно туче гнева, грозящей ливнем:

«Отставка! Принять отставку!»

Вчера в сумерки, возвращаясь со службы и с наслаждением вдыхая свежий воздух, Брих заметил небольшие группки студентов. Юноши бесцельно слонялись по улицам, без задора и без отваги. От них веяло унынием и безнадежностью. Вот она, последняя жалкая армия, наспех согнанная национал-социалистскими и католическими вождями. Ее послали в заранее проигранный бой против почти физически ощутимой воли. Осипшие голоса этих сбитых с толку, озябших юнцов чуть слышны в морозном воздухе. Их велеречивые лидеры уже укладывают чемоданы и навастривают лыжи. Конец детской игре, начинаются серьезные дела!

Брих с содроганием признался себе, что возврата уже нет. Нелепые фантазии о возможности политического согласия в стране рассеялись, как дым. Патера был прав: можно идти только вперед! Вот ты бродишь среди людей, заглядываешь в витрины книжных магазинов, словно тебя не касается, что происходит в городе. Но ведь ты обманываешь себя. Касается, Брих!..

А на улицах все-таки порядок, трамваи ходят, нигде не заметно драки. Ничего! Но город уже принадлежит рабочим и другим студентам, другой толпе. Это сразу видно.

Брих трамваем поехал домой. Входя к себе, он уже знал, что не сможет сосредоточиться на работе. Что теперь будет? Не знаю! Усталый, он свалился на диван и даже не стал топить печку. Взяв в руки «В поисках утраченного времени», он попытался вчитаться в книгу, преодолеть обуревавшую его тревогу, погрузиться в мир запутанных и усложненных чувств и прихотливых настроений Пруста, но мысль Бриха билась, как птица в тенетах. Он отбросил книгу и снова вышел на улицу, полный беспокойства и безотчетного нетерпения.

Брих заходил в закусочные и буфеты, прислушивался к спорам людей, толпившихся у громкоговорителей. Споры становились все ожесточеннее. Брих чувствовал озноб и какую-то внутреннюю дрожь. Что делать? Идти домой?

У ларька, где продавали сосиски, он проел последние мясные купоны и потом, зевая, сидел в кино «Хроника» и невнимательно смотрел на экран. Короткометражные фильмы, дополнявшие программу, показались ему длинными и скучными, цветные комические мультипликаты — насмешкой над его серьезными думами.

Он почувствовал себя изгоем и ушел из кино, не досмотрев программы. Куда пойти?

Брих заглянул в тихое кафе, сюда он приходил иногда поиграть в шахматы со знакомыми. Остановившись у крутящихся входных дверей, он оглядел зал. Там было пусто. Только кельнер без пиджака, засучив рукава сорочки, упражнялся на бильярде, в порядке профессиональных обязанностей осваивая сложные карамболи; он так погрузился в это занятие, что даже не заметил Бриха. Треск шаров раздавался над пустыми столиками. «Ага, герои дискуссий в кафе сегодня попрятались по своим углам, — хмуро подумал Брих и вышел на улицу. — Что же теперь? Домой!..»

— Ну, сосед? — спросил сегодня утром Патера, когда они встретились на полутемной лестнице. — Протерли вы глаза? — И, приложив палец к козырьку, устремился вниз по ступенькам. Он спешил, насвистывал на ходу и, очевидно, был в хорошем настроении.

В восемь часов Брих, как всегда, уселся за стол в контокоррентном отделе, на пятом этаже здания компании. Ему было не до работы, мысли убежали далеко от погашения счетов фирмой Матиашек и К0 в Нижней Храставе. С минуту он глядел на рубрики дебета и кредита, потом бросил счет на столик своей машинистки барышни Ландовой. Та заложила в машинку бланк и начала выстукивать тонкими пальцами осточертевшую формулу напоминания: «При просмотре наших записей мы с сожалением обнаружили, что наш счет номер такой-то от такого-то числа еще не погашен Вами. Просим…» — и так далее.

Ландова — превосходная машинистка, прямо-таки пулемет, канцелярская лошадка, — тянет, не ропща, словно вся ее жизнь ограничена этими отупляющими фразами, словно ее жизнь начинается и кончается у машинки. Хрупкие плечи Ландовой сгорблены, каштановые волосы собраны в прозаический узел, робкий взгляд за темной оправой слабых очков сосредоточен на работе. Глаза у нее добрые и серые, как и ее платье, как вся Ландова. Иногда Брих пытался завязать с ней разговор, но обычно наталкивался на стену робости и какого-то стеснительного безразличия. Интересно, о чем она думает, стуча на машинке? В бухгалтерии знали, что у нее внебрачный ребенок, она этого не скрывала, но ревниво оберегала от всех свою личную жизнь. Брих относился к ней с дружелюбным уважением.

— Запишите, пожалуйста. — И он продиктовал ей напоминание о платеже, заключив его юридически безупречной формулой: «Против злостных неплательщиков будут приняты меры судебного воздействия».

— Пошлите им к сведению.

Потом он снял трубку и позвонил секретарше экспортного директора Бароха. Но сегодня, как и вчера, попытка была неудачна. «У господина директора сейчас важное совещание, — слышится тоненький голосок секретарши. — Я вам позвоню завтра, пан Брих».

«Что ж, подожду до завтра», — думает Брих, кладя трубку. Теперь уже не к спеху, теперь это верное дело. Недолго ему сидеть в бухгалтерии. Не для того он кончил университет, чтобы диктовать платежные уведомления. С Барохом он договорился и в марте перейдет к нему. Брих рад: наконец-то он возьмется за интересную и серьезную работу. Барох — мастак в экспортных делах, старый зубр международной торговли, у него можно многому научиться. Ему нужен юрист со знанием иностранных языков, а Бриху есть чем похвастать в этой области. Еще во время войны, находясь в «райхе», он не расставался с учебником французского языка, учился даже на лагерной койке, и если «райх» чем-либо и был ему полезен, то только возможностью практиковаться в языке с тотально мобилизованными французами. После войны Брих взялся за английский. «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек» — гласит поговорка. Языки легко давались Бриху, у него был к ним талант, и Брих не зарывал его в землю. Осенью он начнет изучать русский язык. Сколько работы впереди! Специалист по международной торговле должен знать весь мир как свои пять пальцев. Надо быть в курсе всего, все время пополнять знания, не коснеть, ведь эта работа, кроме массы специальных знаний, требует также громадного опыта. Зато возможности приложения способностей неисчерпаемы. После стольких лет выжидания и блужданий, после протекторатного прозябания наконец-то настоящее дело!

Брих закурил и поглядел на своих сослуживцев. Кроме Марии Ландовой, в контокоррентном отделе работали Главач, старик Штетка и машинистка Врзалова.

Во вторник утром в здании компании было беспокойно, коридоры всех этажей гудели разговорами, слышались возбужденные споры, чувствовалось, что скрытая, но острая борьба нарушила рабочую атмосферу. Никто не думал всерьез о работе. «Комитет действия взялся за дело, слыхали?» — «Кашалот пошатнулся!» — «Что скажете о забастовке?» — «Нет, президент не подпишет!..»

— Пора разоблачить и наших господ, — говорили иные. — У нас тоже творится свинство, сами знаете. — Одни были «за», другие «против». Слова, слова! Проникли они и в контокоррентный отдел. Вопросы сыпались, как каменья.

— Чем только все это кончится? — спрашивает озабоченный Штетка, невзрачный, робкий чиновничек, вечный бедняк; на свое скудное жалование он содержит семью в пять человек и канарейку Пепи. Сейчас Штетка растерян, он не знает, куда податься среди этой неразберихи. Карандаш еле держится в его дрожащей руке, он то и дело поворачивается к сидящему рядом Главачу и встревоженно задает ему вопросы.

Мария Ландова поднимает голову от машинки.

— Как вы думаете, господин Брих, будет в этом году сокольский слет[17], если…

— Откуда я могу знать? — недовольно отрезает Брих. Он погрузился в работу, не желая вникать в разговоры; вопрос машинистки вновь привлек его внимание к этим темам. Он тихо добавляет извиняющимся тоном: — Я не всезнайка и в политике не разбираюсь. Кстати говоря, еще ничего не решено, — так будем пока сохранять спокойствие.

— Я… видите ли, я хотела… чтобы Машенька…

Перед обедом Бриху позвонила Ирена. Слышно было очень плохо — видимо, она говорила из автомата. Оба кричали в телефон. Не успел Брих повесить трубку, как в коридорах завыла сирена: всеобщая забастовка трудящихся республики! За дверьми послышался шум голосов и шарканье ног: служащие со всех этажей спускались в зал.

— Пошли и мы! — уныло сказал Штетка, аккуратно снял сатиновые нарукавники, запер их в стол и торопливо пригладил зеленоватую, словно бы заплесневевшую седину на висках. — Как бы не было неприятностей. Надо показать нашу лояльность. Плетью обуха не перешибешь…

— Ясное дело, пошли! — скомандовал франтоватый Главач. Он подтянул пестрый галстук, сунул в карман вечное перо и галантно предложил руку крашеной блондинке Врзаловой, своей машинистке. Нарушение канцелярской рутины было по душе этому простодушному весельчаку. О политике он не задумывался, интересы его ограничивались заботой о приятной внешности, которая необходима неженатому человеку его типа и положения, и решением шахматных задач. Он и его машинистка были в отделе парочкой канцелярских весельчаков. Главач любил посмеяться и не обременял свою голову серьезными проблемами. «Знаете, господа, анекдот о жирафе? Приходит она в аптеку…» Мировоззрение этого простодушного шутника можно было выразить одной фразой, которой он отделывался от всех забот: «Как-нибудь жили, как-нибудь будем жить… Вкалывать надо, это факт. Что мне политика!»

В дверях показалась голова Бартоша, все повернулись к нему. Он с порога поздоровался с присутствующими и, заметив, что Брих остался сидеть у себя за столом, подошел к нему.

— В столовой будет собрание, товарищ, — деловито сказал он и поднес вынувшему сигарету Бриху зажженную спичку, которая неведомым образом очутилась в его руке. Брих небрежно кивнул.

— Вы не идете? — спросил Бартош.

— Это что, приказ? — отозвался Брих.

— Странный вы задаете вопрос, — спокойно улыбнулся Бартош. — Вы член профсоюза, насколько мне известно. В воскресенье был профсоюзный съезд. А если бы приказ, что тогда?

Брих не успел ответить. Из «аквариума» быстро вышел дядюшка Мизина, за ним робко следовал главбух Казда, как служка за священником.

— Пошли, пошли, господа, — энергично повторял Мизина. — Мы и так последние! А-а, товарищ Бартош! Мы уже идем, все как один! Если не возражаете, пойдем вместе. Я как раз говорю Казде: «Вот увидишь, Карел…»

Они вышли в коридор, где уже становилось тихо, и спустились по лестнице. Мизина низвергал на всех водопад слов и только тогда замолк, когда они вошли уже в душную, битком набитую людьми столовую. Никогда здесь не бывало так тесно и шумно. Стоя между столами, вплотную друг к другу, люди слушали речь по радио. Несмотря на пять работавших вентиляторов и открытые окна, в помещении стояли сизые тучи табачного дыма и не хватало свежего воздуха.

Итак, забастовка!

Тишина! Она слышна, почти ощутима. Она звучит, как раскаты грома перед бурей, она дышит силой. Шумный улей в здании компании затих, только слышно, как капает вода в раковине да из коридора доносятся одинокие шаги, заглушаемые резиновыми дорожками. Лишь горстка самых упрямых противников нового режима осталась за своими столами и делала вид, что усердно работает. Где-то на третьем этаже жутко стучит одинокая машинка: тук, тук, тук…

На пятом этаже остался только управляющий Кашалот, он решительно отказался признать стачку. Коммунистическая провокация! Осталось выдержать роль до конца. Кашалот неподвижно сидит за столом и царапает бумагу платиновым пером авторучки. В пепельнице противно чадит разжеванный окурок сигары, дым лезет в глаза и раздражает Кашалота. Он нажимает кнопку звонка, но никто не является, секретарша на собрании, вместе со всеми. Пусть! Кашалот снимает трубку и наугад набирает номер одного из отделов в другом конце коридора. Долгие гудки, которых не прекращает ничья рука, звучат заунывно, Кашалот сердито кладет трубку на стеклянную доску стола и встает.

«Трусы! — с презрением думает он. — Все пошли, как бараны. Что теперь делать? Уйти, хлопнув дверью? Нет, не все еще решено!» Он не сдастся преждевременно, не признает этого жалкого комитета действия. Президент еще не подписал отставки министрам. Каково президенту сейчас, в этой тишине, в час стачки… Увы, он не такой человек, который сумеет расправиться с красными. Еще до войны Кашалоту не нравился Бенеш, он никогда полностью не доверял ему. Бенеш — наш Керенский, политический недоносок, он спасует в решающий момент…

Увидим!

С высоты пятого этажа Кашалот глядит на улицу. Несколько пешеходов неторопливо идут по мостовой, автомашины стоят у тротуаров, трамваи торчат у остановок, над крышами ползут пепельные тучи. Кашалот отходит от окна и закуривает новую сигару. Она не доставляет ему удовольствия. Погасив сигару в тяжелой пепельнице, он садится в кресло и берет в руки оборотную ведомость. Э-э, к чему теперь заниматься ею! Вглядевшись, он узнает аккуратный, убористый почерк Бартоша. В памяти всплывает худое лицо. Кашалот замечает, что у него дрожит рука.

Спокойно!

Но в нем что-то ослабло и поникло. Обрушилась твердыня самоуверенности, державшаяся в последние дни лишь на песке надежд, но скрепленная упорной волей. Тишина сокрушила ее. Ярость, как электрический разряд, пронизала Кашалота. Хотелось кричать. Он схватил аккуратные листы ведомостей и, секунду помедлив, разорвал их. Ярость еще кипит в нем. Кашалот разорвал бумагу на мелкие клочки и швырнул на пестрый ковер. К черту, пан Бартош! Вскочив с кресла, Кашалот забегал по кабинету, где привык отдавать резкие распоряжения и распекать людей. Сунув руки в карманы, он метался от окна к двери. Как зверь в клетке!.. Спокойно! Он остановился перед часами красного дерева. Они равнодушно отбивают время, час его поражения. Кашалот потер пальцем щеточку седых усов, стараясь успокоиться. Я просто с ума схожу!

Он почувствовал, что не высидит тут; нужно выйти из комнаты, найти кого-нибудь. Все существо его требовало активной деятельности. Тяжело дыша, он выбежал в коридор, распахнул ближайшую дверь. Никого! В машинке торчит недописанное письмо. Машинистка не успела закончить его до забастовки. Прочь отсюда! В другие двери, в третьи — пусто! На столе валяется связка ключей, трубка, книжечка талончиков на обед и, около пишущей машинки, расческа. В трубах парового отопления журчит вода. Никого! Кашалот, захлопнув дверь, продолжал обход своего владения. Настойчивые звонки телефона привлекли его внимание. Наконец-то! Он кинулся к столу, схватил трубку: «Алло, алло, кто говорит?» В трубке никто не отозвался, и Кашалот с испугом вспомнил, что сам несколько минут назад набрал этот номер, а трубку забыл повесить, и слышит сейчас тишину собственного кабинета.

Ладно же, это просто смешно! Кашалот соединился с городом и попытался позвонить приятелю Проузе, коммерческому директору крупного металлургического концерна. Что-то поделывает Войта Проуза, этот тертый калач? Телефонистка на коммутаторе концерна нахально отказалась соединить его с нужным номером. «Директора Проузы у нас со вчерашнего дня нет… Вот уж не знаю… Если хотите поговорить с кем-нибудь другим, позвоните через час. Сейчас забастовка, и я не работаю». Щелк! Кашалот бросил трубку и схватился за сердце. Уже и с Проузой разделались, комитеты действия свирепствуют! Только бы Проуза не стал болтать, это может плохо кончиться и для Кашалота.

Пошатываясь, он вышел в коридор, в ногах была слабость, сердце бешено, колотилось и чуть ли не лезло в горло, в пересохший рот. Кашалот подошел к кабинету Бартоша, схватился за ручку, потряс ее. Дверь не поддавалась. Он устало оперся о стену, перевел дыхание. Эх, не надо было связываться с Проузой! Ну, теперь уже ничего не поделаешь…

Он возвратился к себе — подошвы отчетливо скрипели по резиновой дорожке. Пустой коридор бесконечен, как этот проклятый час. Кашалот тщательно закрыл за собой дверь и, подавленный, сел в кресло. Стиснув пальцами резные ручки, он перевел дыхание и закрыл глаза.

Тишина вокруг гудит, как прибой. Или это кровь шумит в голове? Не важно. Сейчас уже ничто не важно. Конец, теперь это вполне ясно.

Кашалот весь обмяк и сидел неподвижно, чуть закинув голову, медленно дышал и думал. Время бежало, часы внушительно тикали у него над головой, но все это не выводило его из прострации. Немного погодя он медленно открыл ящик стола, взял несколько мелочей, коробочку с пилюлями против гипертонии, вынул две фотографии из стеклянной рамки на столе и засунул их в карман. Перелистал документы и некоторые положил в светло-зеленый портфель из свиной кожи. Потом замер в прежней позе, в ожидании неизбежного.

Через два часа в дверь дважды постучали и в кабинет вошло пять человек. Кашалот знал: это члены комитета действия. Среди них он увидел и ненавистное худое лицо, мерещившееся ему в последние дни. Кашалот нисколько не удивился. Очнувшись от раздумья, он привычным директорским жестом, в котором, однако, чувствовалась свинцовая усталость, пригласил их и сказал вялым, каким-то не своим голосом:

— Входите, господа. Я знаю, зачем вы пришли.

Четырьмя этажами ниже собрание выслушало речь по радио. После минуты молчания вспыхнули короткие прения. Большинство полностью согласилось с резолюцией профсоюзного съезда, нашлись и такие, которые вносили свои замечания; Бартош, облокотившись на буфетный прилавок, к которому он протолкался в тесноте, внимательно слушал, покачивая головой. Он был доволен ходом собрания; вот только как пройдет голосование? Бартош обвел глазами лица и увидел Бриха; тот стоял в дверях между Мизиной и старым Каздой.

Этот Мизина! Бартош заметил, как старая, речистая лиса поглядывает вокруг, наблюдает окружающих, вынюхивает своим острым носом каждый оттенок настроения. Слушал Мизина с серьезным видом, но когда какое-то глупое замечание вызвало в зале общий смех, он тоже сдержанно рассмеялся, прикрыв рот рукой.

Мареда умело вел собрание. Бартош следил за ним и с удовлетворением отметил, что толковый председатель нравится людям. Он дал высказаться желающим и не спеша приступил к голосованию.

— Кто «за»?

Руки начали медленно подниматься. Брих поглядел на дядюшку. Мизина, притиснутый к дверям, несколько секунд, мигая, оглядывал зал, потом поднял правую руку так быстро, что опередил остальных.

— Кто «против»? — послышался невозмутимый голос Мареды.

— Никто? Нет, три-четыре руки медленно поднялись и как бы повисли в пустоте. Сотни глаз следили за ними.

— Одна, две… итого, четыре голоса «против». Спасибо, — хладнокровно сказал Мареда. Зал уже зашумел, но Мареда задал вопрос, заставивший собрание снова затихнуть.

— Воздержавшиеся есть?

Воцарилась выжидательная тишина. У дверей взметнулась одинокая рука. Бартош тотчас же узнал: Брих!

Да, это он. Держит руку над головой и упрямо смотрит перед собой неподвижным взглядом, чуть побледнев от волнения.

Брих опустил руку. В зале зашептались: он с ума сошел!

Прошел час — и в здании опять зашумели голоса, послышались звуки шагов, хлопанье дверей и смех людей, облегченно вздохнувших после долгого напряжения. По широкой лестнице, оживленно разговаривая, поднимались и спускались сотрудники. Все понимали, что, какого бы мнения ни был каждый из них, какую бы ни занимал позицию, выбор здесь, у них, уже сделан.


Бартош догнал Бриха в коридоре пятого этажа и положил ему руку на плечо.

— Вы не голосовали?

Брих повернул голову и замедлил шаг, но не остановился: на его лице был еще румянец волнения, он ответил несколько раздраженно:

— Вы не ошиблись.

— Почему? Как можно не голосовать в такой момент?

— Как видите, можно. Вы думаете, это грозит мне неприятностями? Были и такие, что просто голосовали с большинством. А я не трус. И вообще: совершил я что-нибудь недозволенное?

Бартош удивленно покачал головой и заметил, что Брих смотрит на его партийный значок, прикрепленный на отвороте пиджака.

— Вы сами знаете, что нет. Но вы не ответили на мой вопрос. Или вы не хотите отвечать?

Брих заметил, что дядюшка предостерегающе смотрит на него из дверей отдела, но игнорировал этот взгляд.

— Меня интересует одно: со мной говорит председатель комитета действия или сослуживец Бартош? — спросил он, стараясь спокойно улыбнуться.

— Какая разница? Я лично не отделяю одно от другого.

— Ладно, я отвечу коротко. Здесь голосовали за то, в правильности чего я далеко не уверен. Вот и все.

— За что же голосовали?

— За то, чтобы власть принадлежала одной стороне.

— Вы правы. А не интересует вас, справедливо это или нет? И какой стороне?

— Боюсь, что одной политической партии. Проще говоря — вашей.

— Это неверно. Голосовали все, не только коммунисты. Это дело всего народа. Политические партии бывают разные. Некоторые из них затевают подлости, покрывают темные дела, мутят воду. Но политическая партия может драться и за правое дело, за прогресс… не сочтите это пропагандистской фразой. Партия — не самоцель, в ней воля класса, не так ли? В последние дни у многих граждан раскрылись глаза, и они оценили партии по их делам. Вы — нет?

— Я знаю одно: ставкой в этой игре оказались ценности, которые не продаются ни в одном партийном секретариате, — серьезно сказал Брих.

Они в упор глядели друг на друга, и Бартошу становилось ясным умонастроение собеседника.

— Я могу назвать вам эти ценности, — сказал он, и легкая улыбка мелькнула на его тонких губах. — Свобода, демократия, гуманность, не так ли? Скажу вполне серьезно: именно за эти ценности я и голосовал сегодня. Вы удивлены?

— Нет. Газеты всех партий пускают в ход эту испытанную фразеологию, когда хотят завоевать сторонников. Но дело не в этих ужасающе избитых и профанированных словах. Я боюсь, что наш народ на собственной шкуре вскоре познает их смысл. Лишиться свободы очень легко.

— Вы вообще-то понимаете, что происходит в стране? Кто начал борьбу, кто подал в отставку и почему все так получилось? За какую свободу вы готовы были бы проголосовать? За свободу для фабрикантов, хищников, спекулянтов, которых было хоть отбавляй? Или за свободу без них? Сейчас надо выбирать, поймите.

— Все это красиво звучит, но я не умею мыслить пропагандистскими шаблонами, от какой бы партии они ни исходили. И не хочу этого. Партийная узость и драка за власть гибельны для страны. Я понимаю: тот, кто рвется к власти, должен обосновать это. И аргументы обычно находятся у всякого. Аргументы — дешевый товар, дорога правда! Но я боюсь, что мы начнем здесь, в коридоре, такой же бесплодный спор, каких много в городе, и все равно ни до чего не договоримся.

— Возможно, — тихо согласился Бартош и решительно задал уже проявлявшему нетерпение Бриху последний вопрос:

— Только мне непонятно, почему же вы не голосовали против?

— А мне понятно, — воскликнул Брих, но не успел он собрать беспорядочно скакавшие в голове мысли, как их прервали: из дверей его окликнула машинистка Врзалова:

— Пан Брих, вас к телефону!

Брих в знак извинения пожал плечами и поспешил в отдел.

Оказалось, что это был тактический маневр дядюшки; никто не звонил Бриху, просто Мизина услышал его резкий спор с Бартошем и решил отвлечь племянника. Он взял его за рукав и увел в свой кабинет. Там было пусто, Казда ушел к доктору. Мизина тщательно прикрыл дверь и уставил на Бриха указующий перст.

— Придется мне с тобой серьезно поговорить, ты, молодой глупец! Слышал я твою перепалку с ним… К чему это, скажи? — Дядюшка взволнованно ходил по вытертому ковру около безмолвного Бриха и все размашистее жестикулировал. — Как аукнется, так и откликнется, запомни это, Франтишек! Лбом стену не прошибешь. Разве ты не знаешь, с кем имеешь дело? Или тебе непонятно, что все уже решено, что вожжи у них в руках. Фанфаронство в сторону, юноша. Слушая тебя, я думал, что меня хватит удар. Не знаешь ты их, что ли? С ними шутки плохи.

— К чему вы говорите мне это? — ощетинился Брих.

— Потому что ты сумасброд и фантазер! — вскричал Мизина и тотчас снизил голос до шепота. — Я обещал твоей покойной матери — да будет ей земля пухом! — позаботиться, чтобы из тебя вышел толк, чтобы ты стал человеком. Образование ты получил, голова у тебя хорошая, карьера тебе обеспечена. Думай об этом и не лезь не в свои дела, не туши, если не у тебя горит. Я тебя устроил на службу, у тебя отличные шансы, а ты выкидываешь штучки, которые грозят неприятностями, и не только тебе. Не забудь, что мы родня, и могут сказать…

— Ах, вот в чем дело!

— Да, и в этом. Никто не запрещает тебе думать что угодно, но придерживай язык, пока не влип. Много было таких горячих голов! Думаешь, ты в своих книжках набрался бог весть какой мудрости? Уж очень вы, молодые, высокого о себе мнения. Вижу это и по нашей Иржине, она тоже…

— Знаете что, дядя, — хрипло прервал его Брих. — Подите вы к черту! Пекитесь лучше о себе! Не усердствуйте слишком в своих заботах обо мне, у меня своя голова на плечах.

Он резко шагнул, провел рукой по лицу, словно пробудившись от тяжкого сна, и вышел, хлопнув дверью. За столом он с отвращением взял в руки какие-то счета и уткнулся в них.

Мысли разбегались. Что же дальше?

Мария Ландова вернулась с обеда, Брих бросил ей на стол несколько неоплаченных счетов и молча смотрел, как она покорно нагнулась над машинкой и ее тонкие, как тростник, пальцы, забегали по клавишам. Тррррр, тррррр! «При просмотре наших записей мы обнаружили…» И опять: «При просмотре…»

Что будет дальше? Этот вопрос назойливо сверлил сознание Бриха. Казалось, что-то рушится у него на глазах. Глупость… нет, бессмыслица! Завтра побываю у Бароха, в конце концов, не пришел же конец света. Что нужно от меня этому Бартошу? Может быть, он следит, хочет поймать меня? Пусть! Надо иметь собственное достоинство, а не быть таким, как дядя, который ничем не гнушается. Приди сюда чапековские саламандры, он легко пристроился бы и к ним, у него резиновая спина и циничный взгляд на мир, он думает только о себе. И не он один, вот в чем беда! Свободу надо уметь защищать! Существуют же гордость и достоинство свободной личности. Взять хотя бы историю нашего народа, — если в ней есть чем гордиться, то именно этим! Что же предпринять? Выбежать на улицу и взывать к толпе? Врываться в тесные кучки людей, проникнутых ненавистью, и кричать им в лицо: «Что вы делаете? Вы все с ума сошли от фанатизма! Подрубаете сук, на котором сидите!»

Нет, с Бартошем ему не найти общего языка. Коммунисты сумели запутать яснейшие понятия. Но ведь еще недавно жил в нашей стране старый профессор, гуманист. Брих готов поклясться, что Масарик был живым олицетворением всех благородных идей. Брих учил о нем в школе, он рос под солнцем идей старенького профессора, был вскормлен ими; остальное питание зачастую состояло из тонких ломтей хлеба. Что сказал бы на это Бартош? Наверное, заговорил бы о «классовой борьбе»! На все у них есть готовый ответ. Конечно, и прежде была нужда, Брих испытал ее на собственной шкуре. И при президенте-гуманисте бывали безработица, несправедливость и прочее. И со многими такими явлениями надо бесповоротно покончить. Национализация — пожалуйста. Но разве она не проводилась у нас? Стоит только оглянуться. Но все это ни к чему; если нет главной духовной ценности, жирный кусок превращает в раба! Нужны разумные действия, договоренность, а не насилие. Этот факт ничем не изменишь, насилия не скроешь, и примириться с ним невозможно. А ты, Брих? Ты хочешь работать; наконец-то, после стольких лет протекторатного прозябания, ты начал человеческую жизнь, наметил перспективы, вздохнул полной грудью. Что же теперь?

Брих курил, мысли бессвязно метались у него в голове и расплывались без всяких выводов. Он не замечал стука пишущей машинки и, только когда Ландова перестала писать и начала ставить печатку на письма, отвлекся от тягостного раздумья.

За спиной у него что-то шептал и бормотал Штетка. Этот паникер не находил покоя и пугался всякого пустяка. «Комитет действия, господа!» Когда стало известно, что Кашалот отстранен от дел и получил отпуск, Штетку бросило в жар, словно следующая очередь была за ним. Говорят, что этот наш Бартош его прикончит…

— Так ведь то Кашалот, — успокаивал его Главач. — Вы-то чего беспокоитесь? Что его жалеть, он только и делал, что продвигал своих партийных «братцев». Мы для него были не люди.

— Вам смешки, пан Главач, — качал головой Штетка. — Будь я холостой, как вы, я бы тоже шляпу набекрень — и гопля! Но у меня семья… Что, если вдруг…

— Ну и что ж? — уже раздраженно возражал Главач. — Разве вы фабрикант? Или нажили спекуляциями миллиончик и держите его под матрасом? О господи! Вам-то какое дело! Будете вкалывать как и прежде — факт, и точка!

— А вдруг?..

— Какого черта! Послушайте, я политикой не занимаюсь, но, уж если на то пошло, сегодня я голосовал с чистой совестью. Живу я, как и вы, на трудовой заработок, из-за меня господам Зенклу и Дртине не пришлось бы подавать в отставку! А что у нас в компании тоже жульничали — это факт. Как было с текстилем, пока их не застукали? На прилавке — ни дерюжки, а дай хабара — тебя оденут в шелк и бархат. К чертовой бабушке такой порядок! Или вот мой сосед, строительный подрядчик. Вам бы иметь под старость хоть сотую долю нажитого им после войны на «черных» стройках, вы бы могли поить семью птичьим молоком, а для своей канарейки купили б запасные крылышки. Таких типов мне ни капельки не жаль, хоть я и не занимаюсь политикой!

Он помолчал и повернулся к задумавшемуся Бриху.

— Юрист, есть предложение: сыграем партию в шахматы после пяти? С вами не поговоришь, вы все стараетесь обогатиться новой премудростью. Куда вы в конце концов ее денете? Или вы тоже струхнули, как пан бухгалтер, и боитесь, что национализируют ваш докторский диплом и барахлишко?

Этот разговорчивый весельчак в конце концов заставил всех облегченно улыбнуться. Даже Штетка хихикнул, но не прошло и четверти часа, как он снова обратился к Бриху с терзавшим его вопросом:

— Что вы скажете обо всем этом?

Вопросы, сплошные вопросы! Брих только пожал плечами и уставился в окно на крыши соседних домов. По его левую руку затрещала машинка.

«Скорей бы убраться отсюда», — вздохнув, подумал он.


предыдущая глава | Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма | cледующая глава