home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



18. Облик и голос

Пожалуй, чересчур поспешно я подъезжаю к Парижу. Так вот всегда я в тревоге тороплюсь домой. Всю жизнь я мучился предчувствием, что в мое отсутствие обязательно должно, просто не может не случиться нечто ужасное. Совсем еще маленьким я уже постоянно был начеку. Мне казалось: стоит мне только на секунду отвлечься, и беды не миновать. Всякий раз, переходя с родителями по мосту через Маас, я старался держаться поближе к парапету, ведь взрослые совершенно не думают об опасности. Сломя голову я мчался из школы, в страхе, что, пока меня не было, мама, воспользовавшись моим уходом, успела заболеть и угодить в больницу.

В каникулы я волновался за моих школьных товарищей, и в особенности за Шарля Дефретера. За три месяца разлуки мало ли что может случиться. Я успокаивался только осенью, когда видел весь класс в полном сборе. Правда, блаженствовал я недолго — до первого опроса.

Три недели назад я впервые, с тех пор как Сесиль ушла от меня, отлучился из дома. За все это время она не ответила на мои письма ни единой строчкой. И хотя все это у нас с ней было обговорено, да к тому же мадам Кинтен по моей просьбе должна была каждое утро проверять, открыты ли ставни во флигеле, на душе у меня все же тревожно, словно мне предстоит проведать тяжело больного друга, жизнь которого висит на волоске.

Раньше, уезжая на гастроли, я каждый день звонил Сесиль. Иногда она звонила мне сама. Эти телефонные разговоры занимали важное место в моей жизни, думаю, и в ее тоже.

К телефону я всегда относился с опаской. Даже с ужасом, ибо он постоянно грозит неожиданностью и всегда застает меня врасплох. Я чувствую себя совершенно беззащитным перед невидимым и бесплотным собеседником. Уже сам по себе телефонный звонок — вторжение в мою жизнь. Мне, которому в простоте душевной и слово-то сказать трудно, этот голос, отделенный от человека и свободно летящий в пространстве, кажется наделенным сверхъестественным могуществом. Что бы этот голос мне ни предлагал, что бы ни требовал, все это обрушивается на меня, как проклятия статуи Командора — неодушевленного камня. От голоса этого мне никак не отделаться, нет от него ни защиты, ни спасения. Можно, конечно, повесить трубку, но не позволяет воспитание: мама старательно прививала мне правила хорошего тона, которые сама получила в наследство от своей семьи — потомственных ремесленников, а они по части правил приличия отличались консервативностью. Я никогда не мог отказаться от приглашения, сделанного по телефону, не исполнить просьбу, изложенную по телефону, и не в состоянии изобрести предлог, чтобы уклониться от разговора. Но вот когда я говорил с мамой или с Сесиль, телефон только усиливал нашу внутреннюю близость, и их голоса, отдаленные расстоянием, таили для меня странное, непреходящее очарование.

«Целую тебя, Чанчес», — говорила мама, прежде чем повесить трубку, а жена совсем просто: «Целую». Их слова долго еще звучали во мне. Если, разговаривая с Сесиль, я смотрел на какой-нибудь предмет в комнате, он на редкость отчетливо отпечатывался в моей памяти, и потом я долго видел его перед собой. До сих пор помню плетеное креслице из гостиничного номера — оно оказалось у меня перед глазами, когда Сесиль впервые позвонила мне, вряд ли я когда-нибудь его забуду, это простенькое, незатейливое креслице. Даже сам звонок звенел для меня иначе, когда я ожидал разговора с женой.

В машине, которую я на полной скорости гоню к Парижу, я не один. Жюльен Кастеллани попросил его подвезти. Жюльен просто создан для амплуа героя-любовника. И хотя сейчас такая терминология не в моде, я все же считаю, что она имеет смысл, когда речь идет о репертуаре, составленном из пьес, подобных «Пересоленному омлету». Внешность у этого парня сногсшибательная. И в жизни, и на сцене он держится лишь благодаря своему росту, плечам героя вестерна, светлым ирландским глазам и очень красивому голосу — голосу на удивление гибкому и мелодичному при такой могучей фигуре. Хорошим актером его не назовешь, но интонацию он умеет схватить точно. В кино Кастеллани в основном занимается дубляжем, специализируясь на разочарованных героях — из тех, кто любит уходить вдаль по пустынному морскому берегу. Это великолепное создание страдает, однако, приступами черной депрессии, целиком зависящими от того, какие чувства в данный момент питает к нему жена Памела, заурядная актриса, без постоянного места работы, стиль ретро с претензией на демонизм.

С некоторых пор Жюльен вроде бы пошел в гору. Думаю, он потому и попросил подвезти его, что ему не терпелось рассказать мне о своих успехах. Ему дела нет, что я слушаю его молча, да и если бы я попытался поддержать разговор, он тут же перебил бы меня на первом слове. Мало кому это понравится, я же только рад.

— Знаешь Джеймса Дэвидсона? — начал он, когда мы только-только подъезжали к Бордо.

Джеймс Дэвидсон — и это известно всем и каждому — исполнитель роли Стенли Донавана, героя нового американского многосерийного фильма, который показывают по телевизору днем по воскресеньям.

— А знаешь, кто дублирует Стенли? Я. И с тех пор как я дублирую Стенли, у нас с Памелой все отлично.

Он, сияя, поднимает вверх большой палец.

— Понимаешь, свершилось чудо. У нас с Памелой все как-то не клеилось, давно не клеилось… Но, услышав однажды мой голос из уст Дэвидсона, она прямо обомлела. Мы смотрели с ней первую серию «Солнечных волн»: она — лежа на диване перед камином, я — за ее спиной, в кресле. Мы давно уже приладились так смотреть телевизор. Памела не желала меня видеть ни в фас, ни в профиль, ни со спины. Тогда я придумал садиться за ней, но, кажется, ее и это раздражало. «Солнечные волны» — это история одного «джентльмена удачи» по имени Стенли Донаван, который преследует убийцу своего брата, некоего Пата Рокки. Согласно версии Рокки, произошел просто несчастный случай. Однако Стенли не верит ни в какой несчастный случай, ему смешна даже мысль об этом. Но вот оба они попадают на берег Тихого океана, и при виде морского простора Стенли становится другим человеком. Он принимает версию Пата Рокки и отпускает его. Этот Донаван любит разглагольствовать, сидя верхом на лошади. Беседует с придорожными камнями, со скалами, с кактусами, с чем угодно, только не с людьми. Уверяю тебя, совсем не просто дублировать такую вот птичью болтовню. Но думаю, мне действительно неплохо это удалось. Во всяком случае, по прошествии пяти недель Памела вдруг начала беспокойно ерзать на своем диване. Во время самого моего великолепного монолога она вдруг обернулась, протянула ко мне руки и сказала: «Иди ко мне!» Ах, как давно я не слышал от пес этих слов! И знаешь, старина, любовь, под звуки твоего же собственного голоса, — это нечто удивительное, можешь мне поверить.

Что я мог ему ответить? Я отделался какой-то бесцветной фразой, вроде: «Рад за тебя», но Жюльен не только удовлетворился ею, он даже счел ее слишком длинной и не дал мне договорить.

— Как ты думаешь, Франсуа, такая вот любовь может долго продлиться?

Я отвечал, с трудом подыскивая слова, что мне трудно судить об этом, что я не очень сведущ в подобных вопросах.

— Но ведь ты женат!

— Женат…

— И что же, у тебя нет таких проблем?

— Нет.

Похоже, он мне завидует. Смотрит на меня преданным взглядом. Жюльен, хоть и сам актер, относит меня к людям высшей расы. Восторжен, как мальчишка, который пишет письмо своей любимой киноактрисе. Я для него — человек из другого мира.

То, что он рассказывает мне о Памеле, мало обнадеживает. Они женаты три года. Она успела дважды сбежать к отцу, дважды — к матери, один раз к первой жене отца, и еще пару раз убегала с хилыми юнцами, так непохожими на ее мужа. Она уже собирала чемоданы, готовясь сбежать с третьим, еще более юным и тщедушным, но тут вовремя появился Джеймс Дэвидсон и заставил ее переменить решение. После «Солнечных волн» она начала распаковывать чемоданы и вроде бы решила всерьез обосноваться у семейного очага. Ясно одно: она перестала отличать Жюльена от Джеймса и Джеймса от Жюльена. А уж о Стенли и говорить нечего.

— Знаешь, почему Памела влюбилась в меня? Потому что я, по ее словам, как две капли воды похож на Стива Мак-Куина. А ведь она была еще совсем ребенком во времена Джойса Рэндела… И представляешь, уже с того времени только и делала, что бегала по кино, где шли фильмы с этим типом, я имею в виду Мак-Куина. Он стал для нее как бы другом детства. Однажды она даже встретила своего героя на улице, возле аптеки на Сен-Жермен-де-Пре. Всякий раз, когда Памела оказывается на этом месте, она вспоминает тот исторический момент: как Мак-Куин был одет, и сколько лет ему было на вид, и его рассеянный взгляд, и как он все-таки взглянул на нее…

Когда я впервые увидел Памелу, она ела мороженое на террасе кафе. Казалось, она вся ушла в воспоминания, что выглядело довольно забавно, ведь лет ей тогда было не больше шестнадцати. Увидав меня, она вытаращила глаза, кинула на стол монетку и опрометью бросилась за мной. Я был заинтригован — девушки, которые столь откровенно реагируют на мужчин, встречаются не так уж часто. И вместо того, чтобы заговорить с нею, я продолжал себе спокойненько идти к «Одеону». Поравнявшись со зданием банка, я остановился, закурил, ожидая что она предпримет. С высокомерным видом она обогнала меня. Вот это мило! Чего же она хочет? Чтобы я бросился за ней? Эта девица начинала раздражать меня. Я медленно пошел вперед. Она, напротив, еще прибавила шагу. Дойдя до поворота, она на мгновение исчезла. Да, видно, мой сценарий ни к черту не годится, подумал я, и эта девчонка там, в кафе, просто вдруг спохватилась, что опаздывает на свидание. Но ничего подобного — она снова выскочила из-за угла и теперь семенила ко мне с полнейшим безразличием. Я тоже двинулся ей навстречу, однако, когда наши пути наконец скрестились, она лишь скользнула по мне взглядом, словно хотела сказать: «Я приняла вас за другого». Ну мог ли я так все это оставить? Я развернулся, вежливо подхватил ее под руку и поинтересовался, что все это значит. «Это значит, что вы очень похожи на Стива Мак-Куина, похожи как две капли воды… А за Стивом Мак-Куином я пошла бы хоть на край света, в пустыню, в горы, и на скалу бы влезла. Но вы слишком молоды для Стива».

Однако она все же пошла со мной, правда только до кафе, где мы встретились десять минут назад, и заказала себе банановый коктейль. Обаяние Мак-Куина оказалось не столь уж неотразимым. Как-то, когда по телевизору вновь показывали «Именем закона», Памела щелкнула переключателем, пробурчала: «Этот тип мне просто осточертел» — и принялась смотреть какой-то концерт. Ты представить себе не можешь, Франсуа, какой для меня это был удар! С этой минуты наши отношения стали ухудшаться, и так было до тех пор, пока мне не повезло с Джеймсом Дэвидсоном и она не увидела первую серию «Солнечных волн».

Мы были где-то возле Ангулема, когда Жюльен вдруг ударился в слезы. Мы катили по узенькому уютному шоссе (даже когда меня гонит домой тревога, я стараюсь все же избегать автострад — они кажутся мне беззащитными, как сцена под открытым небом). Вот с такого шоссе началось мое знакомство с французским пейзажем. Именно оно запечатлелось в моей памяти еще со времен детства, когда мы, спасаясь от немцев, путешествовали три недели в черном отцовском «ситроене» из Льежа в Биарриц.

Я предлагаю Жюльену немного пройтись. Он близок к истерике. Свернув на проселочную дорогу, останавливаю машину и чувствую себя совершенно несчастным — конечно, и меня поражает жестокосердие Памелы, но главное — смущают слезы Жюльена, столь бурное проявление чувств. Человеческие эмоции, особенно когда они проявляются совершенно не свойственным мне самому образом, всегда действуют на меня удручающе — оказывается, Франсуа Кревкёр, человек без собственного лица, все же сохраняет какую-то индивидуальность.

Жюльен совсем потерял контроль над собой. Кажется, в таких случаях полагается дать пощечину, но я никому никогда еще не давал пощечин, разве что во сне, к тому же я не способен определить границу между обычной истерикой и нервным припадком.

Я ищу одеколон в ящике для перчаток. Жюльен как безумный носится вокруг машины, кидается из стороны в сторону, словно натыкаясь на невидимые преграды. Я не могу смотреть на него без волнения. Невидимые преграды — это страдание, это упрямство Памелы, отвергающей его любовь, вернее, соглашающейся любить его лишь через посредника.

Я не двигаюсь с места, держа в руках маленький флакончик «4711». Тот самый одеколон, которым воспользовалась мама, когда я потерял сознание в кинотеатре «Монден», впервые обнаружив, сколь неумолимы законы времени. Я не двигаюсь с места, не зная, как мне остановить моего товарища. Я зову его, он меня не слышит. Он бежит, весь устремившись вперед, и в конце концов падает на колени. Мне вспоминаются слова Леопольдины: «Чтобы такой большой и сильный мужчина дошел до подобного состояния…» Стараюсь помочь Жюльену подняться, но он лежит без движения, точно капризный ребенок.

— Оставь меня здесь, уезжай, оставь меня… Я не хочу возвращаться, не хочу больше видеть Памелу, я хочу, чтобы меня любили ради меня самого, независимо от того, в чью шкуру я влезаю. Ах, Джеймс Дэвидсон? Да я плевать хотел на тебя, Джимми!

— Хорошо, хорошо, мы не поедем в Париж, но не могу же я тебя здесь бросить.

— А почему бы и нет?

— Потому что ты простудишься. — Так в детстве говорила мне мама, и я повторяю эти слова. Ничего другого мне в голову не приходит.

Мысль о том, что он может простудиться, настолько поразила этого атлета, что он затрясся от смеха, еще не утерев слез. Наконец он встает и трет глаза черными от земли руками. Я предлагаю ему одеколон, чтобы он привел себя в порядок. Жюльен тронут. Даю ему гигиенические салфетки, полотенце, расческу. Он садится на подножку машины, кладет рядом все, что получил от меня, закуривает.

— Верно мне говорили: «Кревкёр — парень что надо…»

Потягивается на солнце, хмурится.

— Как тебе кажется, Франсуа, имеет ли право человек, чтобы его любили ради него самого?

— Скажи, Жюльен, ты что, в самом деле не хочешь возвращаться в Париж?

Он посмотрел на меня, точно Цезарь, увидевший в руках Брута кинжал. Такой взгляд хуже пощечины. Для меня нестерпима одна только мысль, что меня могут принять за предателя, — точно так же в детстве я терпеть не мог фильмы, где влюбленные ссорятся из-за нелепого недоразумения.

В Коньяке мы постарались найти гостиницу поменьше. Но, уже ступив на крыльцо, Жюльен вдруг забеспокоился:

— Неужели ты думаешь, что в гостинице у нас будет хоть минута покоя? Да тебя же сразу узнают. Тебе не надоело подписывать автографы?

Я пытаюсь убедить Жюльена, что ни одна живая душа меня не узнает.

— Ладно, в крайнем случае можно запереться в номере, — бурчит он.

Через два часа мы спокойно обедаем в обществе сорока человек, и ни один из них не проявляет ко мне никакого интереса.

— Силен! — изумляется Жюльен.

По-моему, я сразил его наповал. Он, видно, считает меня большим ловкачом.

— Ведь ты даже без темных очков…

Он следит за мной: каким образом мне удается так изменить походку и так одеться, чтобы стать неузнаваемым. Он изучает каждый мой жест.

— Потрясающе! Только я все равно ничего не понимаю…

После рюмки коньяка, которой я угощаю его, он снова впадает в отчаяние.

— Уж я-то в любом случае могу не волноваться, меня никто не узнает. Моя шкура разгуливает за океаном, грязная шкура по имени Джеймс Дэвидсон… Вернее, грязная шкура по имени Стенли Донаван…

Он почти кричит. Разговоры вокруг нас смолкают. К нашему столику подходит девочка, держа в руках меню. Жюльен бросает на меня злорадный взгляд.

— И на старушку бывает прорушка?

Девочка почтительно ждет, когда он замолчит.

— Извините, мсье, это вашим голосом говорит Стенли Донаван?

Лицо Жюльена мигом проясняется. Памела отходит на задний план…

— Это у меня ты хочешь попросить автограф?

— Да, мсье…

— А ты уверена, что не у того вот господина, что сидит напротив?

Девчушка прыскает, словно услышав удачную шутку, качает головой.

— Как тебя зовут?

— Сильвия.

Жюльен с наслаждением выводит свою подпись. Он так низко склоняется над столом, что его красивые белокурые волосы касаются скатерти. Он сейчас похож на школьника, который корпит над своими прописями. Никогда еще я не видел его таким счастливым.


17.  L’tor\e [19] | Дорога. Губка | 19.  Позабытая Дездемона