home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIV. Этот бедный Мартино

На работу я опоздала примерно на полчаса. Когда я приезжаю, салон-парикмахерская на углу бывает еще закрыт. А сегодня у них уже открыто. Полосатая сине-белая маркиза, защищающая витрину от лучей солнца, уже опущена. Тем не менее радостная эта картина мне не понравилась: из-за того, что в этот час улица была освещена совсем по-другому, я увидела мир, расцвеченный какими-то незнакомыми мне красками.

В коридорах и на лестницах Центра я встречала людей, которых никогда раньше не видела, по всей вероятности, тех, кто всегда опаздывает и потому вовсе мне незнаком — я-то всегда пунктуальна.

Когда я вхожу в нашу комнату, там одна мадам Клед. Перед ней цветок, такой хилый, что я тут же узнаю в нем ее дорогую аралию. Глаза у Антуанетты красные.

— А другие приводят своих собак, — говорит она с вызовом. — Александр в таком тяжелом состоянии, что всего можно опасаться, если я доверю ему это несчастное растение.

— Надеюсь, ваш муж не болен?

Приблизившись, я замечаю, что у самой Антуанетты вид очень измученный.

— Я привыкла к малышке Грациенне, у них была такая красивая переписка с Александром. Теперь и этому пришел конец.

— Вы хотите сказать, что муж порвал с ней?

— Боже мой, судя по его состоянию, все, должно быть, наоборот. Больше нет ничего вечного; за год эти малышки полностью справляются со своими самыми большими чувствами. И все же вы помните фразу Александра, причинившую мне столько боли: «Надо любить хрупкие деревья, именно к ним больше всего привязываешься»?

— Антуанетта, мне кажется, вам надо бы радоваться их разрыву.

— Да нет, мой дружочек, привыкнув к какой-нибудь мысли, пусть даже очень грустной, я не могу без страданий отделаться от нее. Ах, если б Александр захотел, какой прекрасной парой мы были бы и ни о чем другом и не помышляли!

— А где Мари?

Теперь Антуанетта похожа на испуганную мышь.

— Ах, да, забыла вам сказать, там у мсье Мартино целая драма разыгрывается. Боюсь, вчерашняя победа Натали была эфемерной. Мари решила вступиться за мадам Бертело, без десяти девять они закрылись в кабинете напротив и все еще сидят.

— Вступиться? Разве Натали утром еще что-нибудь выкинула?

— Да нет, конечно. Она, несчастная, без двадцати девять уже бешено стучала на машинке, так что мсье Мартино был встречен своей любимой музыкой. Нет, это он на нее напал, едва явился. Я думаю, он мечтает просто-напросто объявить ей об увольнении. Я заговорила о том, что надо обратиться в профсоюз, но Мари, сказав: «Я сама всем займусь», встала и преспокойно пошла в комнату напротив.

Я машинально прислушалась.

— Бесполезно, слышно только, что они говорят шепотом. Ведь Мари голоса не повысит. Не знаю, подействует ли на мсье Мартино такая бесшумная атака.

Довольно уныло я принялась за работу. Наугад открыла книгу мадам Лами-Руссо и к концу второй строки вспомнила о цветке жасмина в сумке, показала его Антуанетте.

— Вам повезло, это очень редкое явление. Особенно такие красивые, крупные цветы.

Она с грустью посмотрела на свою несчастную аралию.

Я ответила ей довольно сухо:

— Не знаю, повезло ли. Я люблю, когда все бывает вовремя.

— Не понимаю вас. Разве не прекраснее, если это неожиданно? Настоящий божий дар…

Мы были похожи на женщин, обсуждающих, что они почувствовали, когда у них родился нежеланный ребенок. Я вовремя спохватилась, до чего это глупо, и попыталась вернуться к делам.

Не прошло и минуты, как Антуанетта, хоть и была подавлена, приоткрыла дверь и извиняющимся голосов сказала:

— Может, стоит из предосторожности последить, что у них там происходит…

Но, прежде чем открыть дверь, она позаботилась об аралии — поставила ее в уголок за картотеку, подальше от сквозняка.

В обычное время я бы этого не вынесла. Не потому, что боюсь сквозняка; разница между комнатой и коридором не только в температуре, она куда более существенна. Нельзя предвидеть, что может произойти в коридоре, где ходит кто угодно. Никакого отбора здесь нет, а стало быть, это место — самое подходящее для любых неожиданностей. Каждый взгляд, брошенный в нашу комнату из коридора, притягивает наши собственные взгляды. Меня, таким образом, отрывают не только от работы, но и от себя самой, вырывают из того мира, который сложился вокруг меня, из капеллы Клед — Казизе — Лами-Руссо, из моей хрупкой вселенной, такой же непостижимо уникальной, как воздушный шар, где укрылись Александр и Грациенна.

Все утро в нашем коридоре был народ; незнакомые люди украдкой посматривали на нас, ведь не заглянуть в приоткрытую дверь так же трудно, как не заглянуть в пропасть. Только два мойщика стекол прошли, не обратив на нас внимания, озабоченные, безусловно, тем, в каком порядке мыть окна, и занятые поисками той комнаты, с которой им нужно начинать. Затем появились «девочки». Видя, что мы не работаем, они не могли устоять и зашли к нам выкурить по сигарете и слегка расслабиться. Ведь они взваливают на свои плечи бремя всех встречающихся на их пути женщин и так и сгибаются под этим тяжелым грузом.

У Евы несносная привычка стряхивать пепел на ковер. Я спрашивала, почему она это делает. Она признала, что никогда не анализировала своей привычки с этой точки зрения, но, подумав как следует, полагает, что виноват тут отец. Когда она еще жила в семье, он без конца твердил ей, что привычка стряхивать пепел на пол «в женщине» омерзительна, и так ее допек, что послушание отцу она сочла бы поражением. Я обратила ее внимание на то, что, поступая таким образом, она порабощает другую женщину. К великому моему удивлению, она ответила, что наши комнаты убирает не женщина, а мужчина, и продолжала посыпать пеплом пол.

В «девочках» чувствовалась какая-то воинственная заторможенность; они вроде и не собирались уходить. Ну, а у меня тоже не доставало духу и желания напоминать им об их служебных обязанностях. Мы погрузились не то чтобы в атмосферу забастовки, потому что, когда начинается забастовка, всегда ощущается какой-то подъем, а скорее впали в угрюмо-недовольное оцепенение. Мне казалось, что я никогда уже отсюда не уйду.

— Вы не против, если я к вам зайду?

Я вздрогнула, а Антуанетта, услышав этот хрипловатый голос, выронила ручку. Поддавшись плохому настроению «девочек», мы не заметили, как появилась мадам Балластуан. Она меня просто испугала, такого расстроенного лица я не видела никогда.

Усевшись на угол стола, Каатье в свой черед достала пачку сигарет из кармана блузки. Со своим инстинктом сенбернара Антуанетта готова была лететь на помощь, но, как всегда, неудачно выбрала спасательные средства (я часто представляю себе, какие бы она создавала драматические ситуации, вздумай она спасать утопающих).

— Вы, наверно, — предположила она, — вчера ездили в Шартр. Удачная была поездка?

Я-то недоумевала, что могло случиться у Каатье с тех пор, как вчера вечером я оставила ее в радостном предчувствии новой жизни.

— Я хотела бы, — сказала она голосом таким же хриплым, как и раньше, но к тому же полным слез, — чтобы мне больше никогда не напоминали о Шартре, Вчера я видела собор в последний раз.

— Всегда так говорят, — сказала Антуанетта деланно-непринужденным тоном, будто между Каатье и Шартром произошла любовная ссора.

Возникла небольшая пауза, которая грозила затянуться, как вдруг мы услышали неожиданно громкие голоса с той стороны коридора. Мари яростно распахнула дверь из комнаты напротив. Мартино тоже был в ярости, но молчал. Мари говорила об эксплуатации, о шантаже, о нравственной пытке. Она быстро прошла в нашу комнату, Мартино последовал за ней. Как только он оказался среди нас, его словно бы взвинтило присутствие такого количества женщин, собравшихся вместе, и он начал кричать в свой черед, называя Мари человеком безответственным, истеричкой. Натали следила за ними, стоя чуть в стороне, растерявшаяся и безмолвная. Она явно прекрасно обошлась бы без этой баталии, разыгрывавшейся из-за нее и ей совсем не нравившейся — от ее вчерашнего запала не осталось и следа. Даже «девочки» побледнели. Они пытались вставить нужное слово, но речи обеих сражающихся сторон были такими невнятными, что уцепиться было не за что. Ева, не довольствуясь тем, что стряхивает пепел на ковер, раздавила окурок ногой. Вытаращенные глаза и красные пятна, проступившие на бледных щеках мадам Клед, свидетельствовали о том, что ей вот-вот станет плохо. Крайнее возбуждение, охватившее нас, понять, честно говоря, было трудно. Мы ведь привыкли, что спокойные служебные отношения между начальством и подчиненными нарушаются время от времени бурными сценами. Поразительным здесь было то, что именно Мари, совсем не подчиненная по работе мсье Мартино и не представлявшая профсоюза, стихийно подставила себя вместо коллеги, к которой особой симпатии не испытывает. Мари говорила с такой горячностью, что мне казалось, будто я слышу продолжение речи Натали, запись которой слушала накануне. И хотя манеры у Мари более изысканные, в том, как обе они выражали свое отвращение и презрение, было нечто похожее.

Мартино подошел к окну. Глянул на наш маленький балкон, выходящий на пожарную лестницу. Я поняла тогда, что ему страшно, хотя он сам этого и не сознает. Мне, по правде говоря, стало немного смешно. Сидящий в нем страх, о котором он и не подозревал, вместо того, чтобы призвать его к сдержанности, жил в нем жизнью стихийной, ему не подвластной, и толкал его на крайности. Именно тогда он выкрикнул ругательство довольно банальное, но в его устах прозвучавшее чудовищно.

— Шлюха, — крикнул он, взявшись за ручку балконной двери.

Сначала это слово показалось мне таким нелепым и неуместным, когда он его произнес, что я чуть не рассмеялась.

Я была слишком близко от мсье Мартино, чтобы услышать выстрел, а к Мари стояла спиной. Поэтому я сразу не поняла, почему какой-то гул вырвался из груди у всех и наполнил комнату и отчего Антуанетта испустила дикий крик и схватила свою аралию. Я смотрела на нее и по ошибке именно ее сочла центром драмы. Я не могла отвести глаз от нее, когда услышала спокойный голос Мари:

— Надо вызвать полицию.

А потом не менее спокойный — и на этот раз очень твердый — голос Каатье Балластуан:

— Надо вызвать врача.

Рукой она уже снимала телефонную трубку.

Только тогда я заметила падение мсье Мартино, как раз в это время завершавшееся.

— Он мертв, — сказала Мари, неподвижно застыв на месте.

— Надо оказать ему помощь, — сказала мадам Клед, не думая приближаться к жертве и по-прежнему прижимая к себе аралию.

Я, кажется, отреагировала первой, вслед за Каатье. Подошла и открыла окно, выходящее на улицу, — балконную дверь блокировало тело мсье Мартино.

— Надо известить его семью, — сказала Мари, все так же не двигаясь с места и все еще сжимая в руке черный предмет.

Мое движение в сторону окна, приток свежего воздуха с улицы привели всех в движение. «Девочки» выставили из комнаты тех, кому у нас нечего было делать; они присоединились к собравшимся в коридоре. Когда толпа разошлась, обнаружилось, что Натали недвижно распростерта в углу. Антуанетта взяла инициативу в свои руки и вылила из термоса охлажденную воду, приготовленную для аралии, на потерявшую сознание Натали. С растением она по-прежнему не расставалась, только переложила горшок из правой руки в левую. Лицо у Натали даже не дрогнуло. Я подумала, что, придя в себя, она будет лить горькие слезы над тем, кого отныне станет называть «этот бедный мсье Мартино», а на Мари даже не взглянет. Глаза она открыла только на звук сирены «скорой помощи», подъезжавшей к воротам Центра. Тогда я и заметила, что на руке у нее серебряный браслет.


XIII. Девятичасовой автобус | Дорога. Губка | XV. Отыскавшаяся куница