home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Отель «Дункан»

— Номер 37, мсье Брош, это на четвертом этаже. Вот вам ключ, а вот карточка, будьте добры, заполните ее, пожалуйста.

Стоя за конторкой, портье взирал на Александра близорукими и оттого чуть прищуренными глазами, протягивая ему регистрационную карточку с преувеличенно любезной, чуть слащавой улыбкой, свойственной всей гостиничной обслуге. Александр заметил, что портье протягивал карточку левой рукой и что правый рукав был пуст и как-то нелепо болтался сбоку. Он был немного удивлен тем, что в этом отеле доверили столь важное дело, как прием постояльцев, какому-то жалкому старику-инвалиду, в то время как в других отелях, претендующих на определенный уровень, для подобных целей выбирали молодых элегантных женщин, наделенных незаурядной внешностью. Странно, довольно странно, но следовало учитывать, что было уже довольно поздно, около девяти часов вечера, и, вероятно, этот пожилой человек не слишком представительной наружности исполнял обязанности ночного портье. «Возможно, — подумал Александр, — он не так стар, как кажется. Быть может, он мой ровесник? Кто знает? Это вполне, вполне возможно. Но в таком случае я еще хоть куда, я выгляжу лучше, намного лучше!» Александр отдал портье заполненную карточку и взял со стойки ключ.

— Спасибо, мсье Брош, — сказал портье. — Желаю вам доброй ночи. Завтрак у нас подают с семи часов утра.

— Прекрасно, — ответил Александр. — Желаю и вам доброй ночи.

Подхватив свои два чемодана, он направился к лифту.

Александр остановился в этом отеле потому, что лет сорок назад он останавливался здесь вместе с Элен. Они были так молоды тогда… Воспоминания о тех днях причиняли ему боль. Но услужливая память все извлекала и извлекала из своих глубин картины и образы. Когда они в тот раз приехали в отель, дождь лил точно так же, как льет сегодня, и на его жене был непромокаемый плащ, на котором засверкали, словно бриллианты, капельки воды, когда она проходила под люстрой в холле отеля. А потом она каким-то особым, присущим ей одной взмахом руки распустила длинные волосы, освободив их от стягивающего их платка, и они волной упали ей на плечи. Почему спустя сорок лет он видел столь отчетливо, как поблескивали капельки воды на ткани плаща? Почему он видел, как в тот миг на лице Элен появилось выражение огромного счастья и неизъяснимой нежности, словно озарившие это лицо изнутри? Да, вероятно, это опять было проявление причуд его капризной памяти, которая иногда в самый неподходящий момент вдруг куда-то прятала в свои тайники нужное имя, или фамилию, или дату, а порой показывала ему с необыкновенной четкостью свежие картины и образы давно прошедших лет, которые он считал давным-давно забытыми, стершимися из памяти.

Внешний вид отеля практически не изменился: его помпезный фасад все так же украшала обильная лепнина в стиле барокко, а тяжелую плиту перекрытия над входом все так же поддерживали две крепкие женские фигуры, не то кариатид, не то валькирий, не то сирен; их мощные торсы, упиравшиеся в основания колонн, украшали выставленные напоказ огромные груди, вздымавшиеся под тонкой броней покрытых чешуей лат. В этот вечер, как и сорок лет назад, Александр не без интереса посматривал на этих дам, пока поднимался по лестнице, но на сей раз он заметил, что одна из них как бы окривела, потому что вместо одного глаза у нее зияла дыра, пробитая, возможно, шальной пулей, и это зияющее отверстие придавало ее лицу, отличавшемуся какой-то хищной, скорее не человеческой, а звериной красотой, еще более хищный и дикий вид.

Зато холл, когда-то блиставший чистотой и поражавший изысканной элегантностью отделки и мебели, являл собой немного грустное зрелище, ибо уже были видны признаки обветшания и упадка: обои на стенах и мебель потемнели, на потолке кое-где уже начала «провисать» и лупиться штукатурка, потускнели и краски живописи, украшавшей плафон, — и вообще по всему чувствовалось, что все заведение медленно, но верно движется к упадку. Более же всего поразили воображение Александра застекленные шкафчики, в которых, если только память ему не изменяла, раньше была выставлена настоящая коллекция предметов роскоши, а теперь находились чучела животных и птиц, которых таксидермист заставил принять вполне реальные позы, так что выглядели они совсем как живые. На ветвях кустарника размещались филин, совы, сычи, синицы, удод, малиновка, зеленый дятел, которых Александр узнал без труда, а также огромная стая экзотических птиц, которых он не знал. На плотном пушистом ковре из зеленого мха и опавших листьев затаились, словно подкарауливали добычу и изготовились к прыжку, мелкие лесные хищники: куницы, хорьки, горностаи и ласки — скалили острые зубки, хищно поблескивая в полумраке стеклянными глазками и настоящими цепкими коготками.

Питавший к охоте отвращение и любивший смотреть только на живых животных Александр замер перед шкафчиками и какое-то время смотрел на чучела со смешанным чувством омерзения и восхищения перед искусством мастера, сумевшего как бы вдохнуть в мертвые шкурки дыхание жизни. Затем, словно опомнившись и избавившись от власти каких-то злых чар, он направился к лифту, чтобы подняться на этаж, где размещался его номер. Нажав на кнопку, он вдруг подумал, что ему бы не хотелось, чтобы его комната была «украшена» одним из этих призраков из перьев или меха.

К счастью, когда Александр открыл дверь в свой номер, ничего подобного он там не обнаружил, а увидел довольно большую комнату, оклеенную бледно-голубыми обоями, на фоне которых ярко выделялись желтые пятна покрывала на кровати и оконных занавесок. Наличие в номере письменного стола и настольной лампы его успокоило, так как он намеревался работать не только в библиотеке, но и в гостинице. Более же всего в номере его поразила картина, висевшая на стене, как раз над изголовьем кровати, представлявшая собой, на первый взгляд, сцену Благовещения. Но подойдя поближе и присмотревшись, Александр отметил про себя, что художник-примитивист, из числа тех, что были в моде в начале века, дал весьма странную трактовку избранной темы. Итак, слева в соответствии с принятым для данного сюжета каноном, находился ангел, одетый, правда, не в белые, а в красные одежды, к тому же не скрывавшие, а подчеркивавшие явно женские очертания его фигуры; лицо ангела было скрыто маской, над головой вздымались и колыхались огромные крылья, на которых вместо белых перьев горели ярким пламенем кроваво-красные огненные языки. Ангел держал на полусогнутых в локтях руках раскрытую книгу, которую он протягивал бородатому мужчине, облаченному во фрак, увенчанному шляпой-котелком и державшему за спиной в руке розу столь же кроваво-красного оттенка, что и крылья ангела. На заднем плане был изображен какой-то монстр, то ли крокодил, то ли дракон, барахтающийся в болоте и высунувший голову из грязной жижи, чтобы созерцать сию странную аллегорию, смысл которой был совершенно непонятен. Следует добавить, что на лице мужчины, склонившегося над листами книги, застыло выражение неописуемого изумления.

Александр с сомнением покрутил головой, недоуменно пожал плечами и взялся за чемоданы. Прежде всего он решил извлечь оттуда книги и папки, чтобы разложить их на письменном столе, что до одежды, то он рассудил, что пиджаки, брюки и свитера пока подождут своего часа.

Уже почти девять часов вечера! Нет, конечно, ужинать сегодня он не пойдет. Так как путешествие оказалось довольно утомительным, он разделся и вошел в ванную комнату, чтобы принять душ. Он долго-долго стоял под душем и наслаждался приятным ощущением от теплой воды, струившейся по шее и плечам. Александр стоял неподвижно, с закрытыми глазами и, должно быть, на несколько минут даже задремал, так как внезапно ему показалось, что мимо него пронеслась крупная хищная птица: не то орел, не то гриф, широко раскинув крылья, словно парил в облаке тумана. Но столь же внезапно птица исчезла, растаяла, а Александр вновь услышал журчание воды, льющейся из душа. Он взглянул на свои ноги, и ему показалось, что они какой-то странной формы и к тому же очень бледные, как будто вся кровь отхлынула от них, а быть может, выглядели они так потому, что ванную комнату освещала лампочка, горевшая каким-то голубоватым светом, вернее, свет-то, наверное, был обычным, но проходил он через голубоватое стекло плафона и потому казался голубым. Он пошевелил пальцами, а вернее, пальцы ног зашевелились сами, как ему показалось, независимо от его воли, словно его ноги отделились от остального тела и жили теперь самостоятельно. Нечто подобное уже не раз случалось с ним и раньше… Началось это несколько месяцев назад, но тогда, правда, самостоятельной жизнью пытались зажить его руки, положенные на стол и в свете настольной ламы вдруг начинавшие шевелиться, словно это были не руки, а крабы, шевелившие клешнями, или маленькие медузы, шевелившие щупальцами. Были ли это галлюцинации, явившиеся следствием погружения в полусон или полузабытье? Или его тело, как бы распадавшееся на части, изменяло ему, становилось чужим?

Как долго он находился под этим теплым душем? Он не мог бы ответить на этот вопрос… Убаюканный мерным шумом струй, как бы обволакивавших его, словно мягкое, теплое и легкое одеяние, Александр не испытывал ни малейшего желания избавиться от этого приятного ощущения мягкого тепла.

Но он все же вышел из ванной и принялся энергично растираться полотенцем, в которое потом и завернулся.

Александр подошел к окну, раздвинул занавески, он был вынужден протереть ладонью запотевшие стекла. По-прежнему шел дождь. На улице было пустынно, только по мостовой изредка проезжали машины, и их шины издавали легкое шипение при трении о мокрый асфальт. Чуть дальше в ночном небе сверкали и подмигивали рекламные вывески. Лиловые буквы одной из них сложились в слова «Траурный зал».


Существуют «жестокие» зеркала, жестокие к тем, кто в них смотрится. Возможно, это зависит от состава стекла, от качества освещения или от места, где они располагаются… Но как бы там ни было, то изображение, которое они показывают вам, заставляет вас усомниться, а вы ли это: мертвенно-бледный цвет лица, темные круги под глазами, кожа, испещренная мелкими морщинами, волосы и брови, почти убеленные сединами в гораздо большей степени, чем вроде бы есть на самом деле… Но очень быстро приходится расставаться с иллюзиями и внимательно вглядываться в это лицо, которое и есть ваше подлинное лицо…

К счастью, зеркало, висевшее в ванной комнате номера, где на следующее утро проснулся Александр после довольно беспокойной ночи, не относилось к числу «жестоких» зеркал и представило ему на обозрение вполне приличное лицо, слегка помятое и словно окруженное легким нимбом (на деле бывшим легким облаком пара). Однако из осторожности Александр предпочел держаться от зеркала на некотором расстоянии и даже не надевать очки, чтобы избежать столкновения с реальным положением дел, увы, слишком хорошо ему известным, то есть с результатом медленного, совершавшегося словно исподтишка процесса старения и увядания его лица, когда-то наделенного определенным мужским шармом. В то утро он предпочел найти убежище в иллюзиях, ибо он знал, что ему предстоит прожить многотрудный день, когда должна будет восстановиться нить, связующая его с Бенжаменом Брюде.

Когда Александр, стоя с обнаженным торсом перед зеркалом, поднял руку, чтобы побриться, он вдруг увидел, что позади него находится еще одно зеркало, в котором отражается его спина, с первого взгляда показавшаяся ему совершенно чужой, незнакомой, словно принадлежащей кому-то другому: это была широкая, пухлая спина с очень бледной, неприятно бугристой пористой кожей. А он ли сам отражается в этом втором зеркале? Странное сомнение закралось в душу. Александр повел плечами, и тотчас зашевелились, заиграли мускулы спины. Повернув голову сначала вправо, потом влево, он увидел себя в профиль и тоже не узнал себя, потому что не привык видеть себя сбоку, хотя, конечно, он знал, как выглядит под таким ракурсом, потому что у него где-то валялись фотографии, на которых он был снят в профиль. Но вот свою спину, как ему казалось, он увидел впервые в жизни… И не странно ли, что это случилось так поздно, на исходе жизни, благодаря случайному стечению обстоятельств, то есть благодаря тому, что в ванной оказалось два зеркала и они располагались именно так, а не как-то иначе? «Хм… да это же настоящая terra incognita», — подумал он, словно ему удалось краешком глаза заглянуть в неведомую «страну», бывшую, однако, частью той телесной оболочки, в которой он существовал со дня своего появления на свет.

Смущенный видом собственной спины точно так, как он был смущен накануне «поведением» своих ног в ванной, Александр оделся и спустился в столовую, где в столь ранний час было еще совсем пусто. Неразговорчивая официантка, одетая в черное платье, принесла ему кофе. За окном низко стлался туман, занимался серенький дождливый день. В тот момент, когда Александр встал из-за стола, сильный порыв ветра бросил в оконное стекло пригоршню крупных капель дождя.


Библиотека находилась рядом с отелем, в парке, и в это утро она поразила Александра Броша своими размерами. Дождь вроде бы кончился, но свет, лившийся с небес, был каким-то болезненно бледным, и высокие стены здания, пробитые на каждом этаже множеством узких окон, напоминавших бойницы в стенах средневековых замков, выделялись темными пятнами на фоне серого неба. Если смотреть на библиотеку из парка, то есть из-за частокола деревьев, то ее действительно можно было принять за старинную крепость, и никто бы, пожалуй, не удивился, если бы обнаружил, что от шумного современного города ее отделяет широкий ров, заполненный водой, с повисшим над ним подъемным мостом. Разумеется, ничего подобного не было и в помине, но зато имелась широкая, сложенная из массивных плит лестница, на вершине которой с двух сторон от входа в псевдоготическом стиле восседали два льва, возложивших мощные лапы на каменные шары, изображавшие земной шар. Вход, выполненный в виде церковного портала, создавал впечатление такой же великой мощи и тяжести, как и сама квадратная башня, чья вершина терялась где-то в тумане. В этом величественном здании, постоянно росшем вширь и ввысь от века к веку, для того чтобы вмещать непрестанно увеличивающуюся массу книг и рукописей, было нечто волнующее и пугающее одновременно. Ведь в стенах этой библиотеки находились все изданные и неизданные книги, с великим тщанием расставленные на многих километрах полок и стеллажей, с аккуратно написанными на наклейках шифрами; полки и стеллажи образовали сложнейший запутанный лабиринт, куда были допущены лишь немногие избранные, а остальных читателей направляли в многочисленные читальные залы.

Хотя час еще был ранний, несколько человек из числа явных завсегдатаев, несомненно, из категории въедливых студентов и фанатиков-преподавателей, поднимались по ступеням лестницы и переступали порог библиотеки, не прерывая оживленных разговоров; но по мере того как они шли все дальше и дальше по огромному холлу, их голоса звучали все тише и тише, постепенно превращаясь в невнятное бормотание и полушепот, словно читатели осознавали, что находятся в некоем святилище. Читальные залы были отделены от холла стеклянными вращающимися дверями, издававшими при проходе читателей мягкий приглушенный шорох, и иногда можно было увидеть, что позади этих дверей находятся просторные читальные залы с рядами столов и кресел, среди которых скользили какие-то тени.

Но Александр Брош направил свои стопы не в общие залы, а к небольшой дверце, на которой была прикреплена табличка, где красными буквами было начертано: «Прием посетителей». Перед дверцей стоял столик, за ним сидела служащая, пожилая дама в очках, весьма суровая и неприступная с виду, и читала лежавшую перед ней газету, скорее даже не читала, а быстро проглядывала заголовки статей, одновременно откусывая по кусочку от бриоша и с аппетитом поглощая эту сдобную булочку. При приближении Александра она даже не соизволила взглянуть на него, и только после того, как он несколько раз деликатно кашлянул, она оторвалась от своего чтива и лениво, словно нехотя, спросила, чего он желает.

Александр принялся торопливо, будто извиняясь за то, что осмелился потревожить ее, объяснять, что получил письмо от господина заместителя директора библиотеки, любезно извещавшего его о том, что он может ознакомиться с рукописями, доступ к которым до сего времени был закрыт.

— Я — профессор Брош, — сказал он, — и я счел своей обязанностью, своим долгом зайти поздороваться с господином заместителем директора, дабы лично засвидетельствовать ему мое почтение, поблагодарить его за любезность и узнать, каким образом я могу получить доступ к интересующим меня документам.

— Вы записаны на прием? Вам назначены день и час встречи? — спросила дама, тыльной стороной ладони смахивая крошки, прилипшие к губам.

— Нет, это не совсем так… но господин заместитель директора в своем письме написал, что…

Александр на мгновение замялся, вытаскивая из кармана заветное послание и протягивая его «суровому стражу», словно это был пропуск в святая святых.

— Так вот, в своем письме он просит меня зайти к нему, прежде чем я приступлю к исследованию рукописей.

— Обычно он принимает по записи, но я постараюсь все узнать.

И, сняв трубку телефонного аппарата, она набрала какой-то номер, затем стала терпеливо ждать и ждала довольно долго, минуту-другую, пока в трубке не «зашипел» чей-то тихий голос, несомненно, голос секретарши, которой дама и переадресовала просьбу Александра. Дама опять застыла в ожидании, потом в трубке раздалось не то шипение, не то шелест, и дама довольно долго выслушивала ответ, слабо и мерно кивая головой, словно этот далекий голос убаюкивал ее и она постепенно погружалась в полудрему.

— Хорошо, хорошо, — сказала она. — Именно так мы и поступим.

— Возникли какие-то затруднения? — осведомился Александр.

— Видите ли, заместителя директора сейчас нет в его кабинете. Меня известят, когда он придет. А вам придется подождать. Присаживайтесь, пожалуйста.

Потеряв к Александру всякий интерес, дама вновь погрузилась в чтение газеты, а Александр, немного потоптавшись перед столиком в некотором смущении, вздохнул и уселся в кресло, стоявшее неподалеку от стола.

Делать Александру было нечего, и от безделья он, положив руки на колени, запрокинул голову и принялся разглядывать изукрашенный фресками купол здания. Там, в вышине, парили вперемежку портреты прославленных писателей и изображения полуобнаженных муз; и весь этот ансамбль, выполненный в мягких пастельных тонах, представлял собой аллегорию Знаний. Созерцание этой банальной аллегории, как и это томительное ожидание, навевали такую скуку, что Александр вдруг поймал себя на мысли, что его клонит ко сну и что он зевает; чтобы скрыть зевок, он поднял руку ко рту, и именно этот жест заставил его вспомнить о том, что прошлой ночью ему приснился странный сон, от которого он внезапно проснулся. Итак, ему приснилось, что какая-то крупная ящерица схватила его руку своими мощными челюстями, стиснула и держит, и Александру никак не удается вырвать руку, хотя он и колотит свободно сжатым кулаком эту мерзкую тварь по голове, колотит изо всех сил. Но что поразило Александра больше всего, так это устремленный на него взгляд глаз этой рептилии, сверкавших из-под покрытых мелкими чешуйками век. О, что это был за взгляд! То был взгляд не животного, а человека, и усомниться в этом было невозможно!

Александр принялся размышлять, что бы мог означать сей жуткий сон, но от мрачных мыслей его отвлек негромкий телефонный звонок; тишина в библиотеке была такая, что Александр от этого слабого треска вздрогнул. Служащая уже сняла трубку и приложила ее к уху. Она все так же мерно кивала головой и все повторяла одно и то же: «Да, конечно! Разумеется!» Слушала она долго, довольно рассеянно, и выражение лица у нее было такое, будто она выслушивает надоевшую скучную нотацию, давным-давно вызубренную наизусть.

Наконец, положив трубку, она обратила свой взор на Александра:

— Господин заместитель директора ждет вас.

— Прекрасно. Благодарю вас, куда я должен идти?

— Вот поднимитесь по этой лестнице. Четвертый этаж, черная дверь.

— На двери кабинета нет номера?

— Нет, вам нужна черная дверь. Вы не сможете пройти мимо, не сможете ошибиться.

Александр уже направился к указанной лестнице, когда дама, указав пальцем на кресло, с которого он только что поднялся, сказала:

— Вы забыли зонт.

— Черная дверь… Черная дверь… — повторял про себя Александр, медленно поднимаясь по лестнице и держась за перила, так как он ощущал в ногах какую-то смутную тупую боль.

На четвертом этаже в соответствии с данными ему указаниями он пошел направо по длинному коридору, освещенному небольшими круглыми светильниками, укрепленными на потолке, стекло этих светильников было матовым, так что и свет в коридоре был кремово-молочным, неярким, приглушенным. Справа и слева Александр видел двери, выкрашенные в разные цвета; на дверях действительно не было ни номеров, ни табличек. В коридоре не было ни души, и можно было подумать, что в кабинетах так же пустынно, как и в коридоре, ибо из-за дверей не доносилось ни звука. Александр шел и шел по коридору, по мягкому ковру, приглушавшему звук шагов, пока вдруг не оказался перед дверью, выкрашенной в черный цвет.

Он на миг замер перед ней, чтобы перевести дыхание, и прислушался. Но и за этой дверью царила тишина… Он легонько постучал, затем, не получив ответа, постучал сильнее, и тогда из-за двери донесся чей-то очень тихий голос, приглашавший его войти, причем звучал этот голос так, словно человек, обращавшийся к нему, находился очень далеко, а не в кабинете за дверью.

Александр толкнул дверь и вошел в кабинет, где за письменным столом, так заваленном книгами и папками, что казалось, стол сейчас рухнет под их тяжестью, восседал маленький человечек и что-то писал. Он поднял голову и высунул ее из-за нагромождения книг, словно пехотинец, рискнувший на мгновение высунуть голову из окопа и взглянуть поверх бруствера на оборонительные укрепления противника. Александр подумал, что он сам ничуть бы не удивился, если бы хозяин кабинета для полного сходства с солдатом, выслеживающим противника, вытащил бы из ящика стола бинокль и принялся бы через него рассматривать своего посетителя. Однако, когда человечек покинул свой наблюдательный пост, то есть встал из-за стола и сделал шаг в сторону, чтобы приветствовать гостя, Александра тотчас же посетила мысль, что хозяин кабинета был слишком стар, чтобы быть солдатом, да, вероятно, вообще никогда не служил в армии, потому что был слишком мал ростом. «Почти карлик…» — подумал Александр, пока человечек жал ему руку, приглашал присесть и вновь усаживался за стол.

— Как прошло путешествие? Удобно ли вы устроились? Ах, в отеле «Дункан»… Прекрасно, прекрасно… Всего в двух шагах… — тараторил человечек. — Полагаю, вы желаете побыстрее приступить к работе. Итак, как я вам и сообщил в письме, мы предоставим в ваше распоряжение письменное наследие господина Брюде в соответствии с его завещанием. Творчество этого автора представляет определенный интерес, ибо человек этот был наделен талантом, но… слава у него была скандальная… Я бы сказал, что он в каком-то смысле был еретиком… про таких, как он, в старину говорили, что, мол, «попахивает серой». Так вот, вы сможете ознакомиться с его рукописями, но, конечно, только в библиотеке. Вы будете в некотором роде первопроходцем… Когда бы вы желали приступить?

— Сегодня же, — ответил Александр.

— Именно такого ответа я и ожидал… Видите ли, мы хотим предложить вам для работы небольшой отдельный кабинет прямо в хранилище, чтобы вы имели непосредственный доступ ко всем документам. У нас очень мало таких кабинетов, мы приберегаем их для выдающихся исследователей. Речь идет об особом одолжении, о знаке наивысшего благорасположения и почтения к вашим заслугам…

— Искренне вам признателен.

— Однако именно это обстоятельство и является временным препятствием, вернее, небольшим неудобством для вас… Вы должны будете обратиться к дирекции библиотеки с официальным запросом разрешить вам работать в хранилище… Таков порядок, понимаете… Но, если вы пожелаете, чтобы сделать вам приятное, мы можем уже сейчас доставить вам первую папку из наследия Брюде в общий читальный зал.

— Превосходно, — обрадовался Александр. — Я буду вам очень, очень признателен. Я также хотел бы засвидетельствовать свое почтение господину директору…

Едва он произнес эти слова, как ему показалось, что выражение лица его собеседника мгновенно изменилось, словно на него наползла тень.

— Сейчас это невозможно. Господин директор будет отсутствовать в течение нескольких дней… да… нескольких дней. Но он скоро вернется и скоро снова будет с нами. — Произнося эту тираду, человечек как-то странно отводил глаза в сторону. Он порылся в одном из ящичков письменного стола, вытащил оттуда какой-то бланк и протянул его Александру. — Вот бланк для запроса на получение права доступа в хранилище и работы в отдельном кабинете. Будьте добры, распишитесь вот здесь.

Александр поставил свою подпись, после чего мужчины разом поднялись с кресел и направились к двери. Кстати, с внутренней стороны дверь была не черная, а белая, как выбеленные стены и как убеленная сединами голова заместителя директора. Дверь как дверь, ничего необычного.

На пороге они пожали друг другу руки. Когда Александр повернулся и пошел по коридору, за его спиной вновь прозвучали слова:

— Господин Брош, вы забыли зонт.


Александр шел по коридору в обратном направлении: дверь синяя, дверь зеленая, дверь красная, а за ней фиолетовая, желтая и в самом конце — белая, большего размера, чем все остальные. Вероятно, это дверь более просторного кабинета… можно предположить, что… да, должно быть, так и есть! За этой дверью находится кабинет отсутствующего сейчас директора библиотеки.

Выйдя на безлюдную лестницу, где звуки его одиноких шагов рождали гулкое эхо, Александр ощутил глухую боль в ногах и в груди, но не с левой, а с правой стороны, то есть болело не сердце — это давал о себе знать застарелый ревматизм, проснувшийся под воздействием сырости. Осторожно спускаясь по лестнице и повесив зонтик на локоть, Александр провел «инвентаризацию» своих болячек: итак, боль в ногах и в правой стороне груди, повышенная чувствительность одного зуба, неприятный зуд где-то около уха, прерывистое и затрудненное дыхание, а также ощущение, предвещающее желудочные колики. Нет, пока что ничего страшного, никакой непереносимой боли; в общем-то всего лишь поскрипывания, постанывания, вздохи и хрипы старого износившегося мотора. «Моя матушка в преклонном возрасте часто говорила: „У меня болит все!“, и эти слова заставляли меня улыбаться, а она добавляла: „Старость — это не смешно! Вот увидишь“. И вот я уже вижу… А матушка моя уже давно избавилась от боли…»

Александру показалось, что в холле стало темнее, чем было прежде: то ли свет притушили, то ли погода ухудшилась. Да, действительно, через стеклянные двери было видно, что небо стало еще более низким и мрачным, и это сулило вскоре сильные ливни. На столе служащей, с которой беседовал Александр, горела настольная лампа, напоминавшая фосфоресцирующий гриб. Служащая была занята важным делом — болтала с каким-то стариком в сером халате — и не обращала на Александра никакого внимания. На ходу он услышал обрывок разговора: «Я тебе не раз говорила, что он какой-то чудной… Он всегда был со странностями».

Александр направился ко входу в общий читальный зал, где был установлен турникет для того, чтобы сдерживать напор потока посетителей в часы, когда их бывало особенно много. В эту минуту через турникет как раз проходила молодая женщина, которую Александр видел только со спины: узкое, облегающее бледно-зеленое платье, довольно короткое, высоко открывавшее красивые стройные ноги с прекрасно обрисованными мускулами, напряженными из-за того, что незнакомка, явно женщина элегантная и следившая за модой, была обута в изящные лодочки на высоких каблуках; по плечам рассыпались пышные волосы, рыжие, блестящие. Когда незнакомка миновала турникет, она ускорила шаг, отчего волосы у нее на плечах заколыхались, словно по ним пробежали волны. Интересно, какое у нее лицо? Нет, лица Александр не увидит, потому что женщина удаляется, не оглядываясь назад. «Рыжая красавица», — подумал он, и тотчас же у него в мозгу родилась ассоциация с известной поэмой Аполлинера, сами собой из глубин памяти выплывали строки, где есть все: и золото кудрей, блещущее словно молния, и языки пламени, вспыхивающие на лепестках увядающих чайных роз, и сожаления об ушедшей юности, миновавшей, как минует весна…

Рыжекудрая красавица,

Вот и лето настало, пора исступленья,

И мертва моя юность, подобно весне.

Волосам ее золото блеск подарило,

Словно молния, вспыхнув, застыла,

Словно пламя зажгло на розах

Свой узор, горделивый и грозный.[1]

«Что касается меня, то для меня наступает не лето, идущее на смену весне, а скорее близкая зима…» Он подумал о том, что вид прекрасной незнакомки раньше взволновал бы его намного сильнее, и он не отказался бы так легко от желания увидеть ее лицо и узнать хоть что-то о ней самой… короче говоря, не упустил бы случая… Женщина между тем уже исчезла. «Да, кровь, видимо, совсем остыла… она, правда, и раньше не была слишком уж горячей, и чувство прекрасного с каждым днем все притупляется и притупляется, словно красота сама как бы отдаляется от меня. Да, красота еще тревожит мое воображение во сне и в мечтах, вызывая смутную тоску сродни ностальгии о прошедших днях, но тело, тело остается безучастным. Итак, — сказал сам себе Александр, пытаясь отогнать прекрасное видение и отвлечься от романтических мыслей, — не следует забывать, ради чего ты здесь и что ты уже не в том возрасте, когда можно пускаться в безрассудные авантюры».

Приняв твердое решение впредь быть благоразумным, Александр не без сожаления вздохнул и прошел через турникет; дежурный, восседавший у входа в читальный зал и почти дремавший от скуки, рассеянно скользнул по нему взглядом. Александр оказался в огромном читальном зале, чьи высокие узкие окна, колонны и деревянные панели на стенах тотчас же напомнили ему внушительное убранство собора. Да, можно было подумать, что он вошел в храм… По обеим сторонам от центрального прохода стояли длинные столы, за которыми сидели читатели, уткнувшиеся в книги. В этом замкнутом пространстве, куда не проникают звуки большого города, царит воистину поразительная, чудесная тишина, лишь изредка нарушаемая шелестом переворачиваемых страниц или приглушенным шорохом шагов, поглощаемых мягким ковром, покрывающим пол.

Александр передал письменное разрешение заместителя директора библиотекарю, стоявшему на посту, подобно часовому, около грузового подъемника, и занял свободное место за столом, где и стал ждать, когда ему принесут первую папку. Прямо перед ним настольная лампа освещала ярким светом поверхность стола. Справа от него сидел бородатый старец и читал при помощи сильной лупы какой-то манускрипт, столь же ветхий и древний, как и он сам, написанный на неведомом языке, потому что даже буквы были Александру совершенно незнакомы. Слева от него сидел коротко стриженный на манер игрока в регби юный гигант, с головой ушедший в учебник по физике.

Наконец библиотекарь молча подошел к Александру сзади и положил перед ним на стол толстую картонную папку, перевязанную лентой.

— Вот, — сказал он, — это папка номер один.

— Спасибо. Да, кстати, а сколько там этих папок?

— Штук двадцать.

— Так много!

— Да, немало… Я к вашим услугам, а сейчас прошу меня извинить.

Вежливо склонив голову в почтительном поклоне, библиотекарь удалился, как и подошел: осторожно и бесшумно ступая по ковру.

Александр тотчас же развязал ленту и открыл папку.


От открытой папки исходил легкий запах плесени и пыли, словно папка хранилась где-то в подвале, в подземелье. Черная выцветшая лента лежала рядом на столе. Сама папка была сделана из картона бледно-голубого цвета; кое-где на крышке папки виднелись непонятные блеклые пятна. Александр уставился на первую страницу рукописи, где стояла только дата: 1965 год. Бумага явно плохого качества, она пожелтела и казалась с виду такой хрупкой, что Александр взял листок с превеликой осторожностью кончиками пальцев, так, как берут какое-нибудь насекомое, которое может укусить. Появилась следующая страница, вся исписанная мелким угловатым почерком, но вполне четким, хотя время от времени слова сползали со строчек или перо запиналось и рвало бумагу. Помарок и зачеркнутых слов было мало. Слог автора, хотя и был несколько тяжеловат и шероховат, носил явный отпечаток юношеской горячности, исступленной, бешеной ярости, терзавшей душу автора. Итак, Бенжамену Брюде 15 лет, он учится в лицее и для характеристики своего учебного заведения находит лишь слова, дышащие ненавистью: тюрьма, казарма, живодерня, скотобойня и т. д., где работают преподаватели, впавшие либо в детство, либо в старческий маразм, где классные надзиратели — садисты и где учатся его соученики — дураки, идиоты, недоумки. В персонаже, которого Бенжамен называет людоедом, нетрудно узнать его отца: это жестокий, алчный грабитель, хищник, эгоист, невежа, ограниченный тип, короче говоря, «допотопный», пещерный человек. Одним словом, отвратительный, гадкий! Что касается матери, то о ней Бенжамен упоминает редко и называет ее не иначе как «рабыней». Он много читает: его приводят в восторг Лотреамон, Арто, Бодлер. Все остальное, или почти все, по его мнению, — слезливая и никуда не годная болтовня. Никаких упоминаний о девушках; можно подумать, что вопросы пола его не волнуют, словно различий между полами вообще не существует. Жизнь городка и вообще жизнь кажутся ему чем-то гнусным, мерзким, безобразным, уродливым. Одинаковое омерзение вызывают у него все идеологии: коммунистическая, фашистская, христианская и атеистическая, однако лозунг фалангистов «Да здравствует смерть!» заинтересовал его и даже казался привлекательным. Зато Франко, этот старый манекен, вызывает резкое неприятие.

Александр просматривал страницу за страницей; он изучил уже страниц тридцать; иногда делал кое-какие выписки. Будет ли он писать биографию Бенжамена Брюде? Возможно, да. Но имеет ли он на это право? Ведь ему будет известна только точка зрения Брюде и его собственное мнение, но и то, и другое — явления субъективные. Так что же? Не взяться ли за роман? Но он всегда отступал перед подобной перспективой, он и раньше боялся браться за столь сложное «предприятие», а теперь он уже не в том возрасте, чтобы рискнуть ввязаться в такую авантюру…

Александр выпрямился, откинулся на спинку кресла, положив руки ладонями вниз по обе стороны от рукописи. Он встретился взглядом со старцем, рассматривающим через лупу старинный манускрипт; тот тоже, видимо, решил передохнуть и разглядывал соседей. Юный регбист, уткнувшись носом в книгу, лихорадочно водил пером по бумаге.

Как он выглядел, этот Бенжамен Брюде, в пятнадцать лет? Высокий, худой, прекрасно одетый, элегантно и по последней моде, хотя ему, по его словам, было совершенно наплевать на то, как и во что он одет. Хорош собой, но красота его какая-то мрачная, угрюмая. Неразговорчив, очень одинок. Много курит, и по его манере курить видно, что нервы у него явно не в порядке; иногда от волнения у него дрожат руки. «Но почему столько ненависти? Откуда такая бешеная ярость? Почему такая слепота? Почему он не видел светлой стороны жизни? На почве какого несчастного детства, о котором позднее Бенжамен никогда не упоминал, могло вырасти такое ядовитое древо?»

Александр вновь взялся за чтение. Луч предвечернего заходящего солнца упал на его руку. Вскоре он ощутил, что вокруг рукописи образовалась некая аура, некая зона абсолютной тишины, куда не проникали звуки внешнего мира. Он сам был словно опустошен и избавлен от плотной субстанции, заполнявшей ранее его телесную оболочку, и в эту оболочку проникала тишина, и теперь он представлял собой один только бесплотный дух, невесомый, парящий над землей и созерцающий эту землю.

Навязчивые идеи, преследующие Бенжамена Брюде, обретают все более четкие очертания: он одержим ненавистью к «людоеду», к гротескным фигурам, окружающим его в лицее, к «рабыне», он сам тяготится своей злобой и скукой, мучающей его. Встречаются в тексте рукописи и вполне прозаические упоминания о событиях повседневной жизни: у него выскочил фурункул, его укусила собака, ему приснилось во сне, что ему отрубают голову на плахе… В январе в жизни Брюде появляется некий Ксавье, новенький, только что принятый в лицей; сын богатых плантаторов, приехавших откуда-то с заморских территорий, с островов. Внезапно у Бенжамена, которого прежде не интересовал никто на свете, кроме него самого, просыпается интерес к другому человеку, к этому Ксавье. Это настоящее открытие! Зарождение страсти! Ксавье пишет неистовые, преисполненные какого-то дикого буйства поэмы, в которых воспевает и прославляет смерть. У него есть револьвер, и однажды он приносит его в портфеле в лицей. Бенжамен Брюде словно заворожен видом оружия. Какой же он тяжелый, этот револьвер! Как поблескивает вороненая сталь!

На следующей неделе в отдаленном и пустынном уголке парка Ксавье вытаскивает револьвер из кармана. «Послушай, — говорит он Бенжамену, — в нем всего один патрон. Спорим, тебе слабо сыграть с жизнью в рулетку! Ну а если хочешь доказать, что ты такой смелый, то покрути барабан, поднеси дуло к виску и нажми на спуск. Ну, давай! Что, слабо?» Брюде без колебаний сделал так, как велел Ксавье. Раздался сухой щелчок… и все… Ксавье расхохотался: «Да он же не заряжен! Эх ты, чудак!» Бенжамен швырнул ему револьвер прямо в лицо и пошел прочь, побелев от бешенства. Его трясло. Он счел эту «невинную забаву» предательством. Он обвинил Ксавье в легкомыслии, в самом, на его взгляд, непростительном из недостатков. Но неужто он и в самом деле предпочел бы, чтобы револьвер был заряжен?


Смеркалось. В читальном зале зажглись настольные лампы: маленькие матово-молочные луны на уровне глаз. Александр, словно вырванный неведомой силой из мира юности Бенжамена Брюде, вздрогнул, оторвался от страниц и, поколебавшись минуту-другую, закрыл папку. Он ощутил усталость и смутное чувство тревоги, всегда возникавшее у него с наступлением сумерек. Он встал из-за стола и почувствовал, что ноги у него от долгого сидения затекли и стали ватными; мысли его были еще далеко от реальности сегодняшнего дня, они бродили еще где-то там, в вереницах слов. Боль, ощущавшаяся в плечах и спине, напомнили Александру о его возрасте, в связи с чем его опять посетила мысль, что, вероятно, не следовало ему «ввязываться в это дело», то есть в изучение рукописей Брюде, на что могли уйти месяцы и месяцы. Разве уже не пробил в его жизни час, когда было бы куда благоразумнее остаться в своей комнате, сидеть у камина, поставив ноги на подставку для дров?

Александр вернул папку библиотекарю в сером халате.

— Вот, возьмите, на сегодня я закончил.

— Спасибо, господин профессор. До завтра, господин профессор.

— Да, да! До завтра! — сказал Александр и тотчас же подумал про себя: «А что это он так почтительно именует меня господином профессором? Да еще повторяет это звание так, как повторяют титулы знатных особ посыльные и официанты? Он что же, рассчитывает на то, что я дам ему на чай? Забавно!»

На улице уже стемнело и моросил мелкий-мелкий дождь, вернее, то был и не дождь, а словно туман стлался над землей, окутывая все вокруг плотными коконами, в результате чего вокруг уличных фонарей образовался желтоватый ореол. Обернувшись назад, чтобы еще раз взглянуть на библиотеку, Александр был вынужден запрокинуть голову, чтобы окинуть взглядом все здание целиком, и опять был поражен его гигантскими размерами; сейчас библиотека с ярко освещенными многочисленными окнами напоминала корабль, корма которого терялась где-то во мраке ночи.

По тротуару, усыпанному опавшими листьями, навстречу Александру двигались тени, закутанные в непромокаемые плащи или скрывавшие лица наклоненными вперед раскрытыми зонтами: то были одинокие прохожие, изредка попадались парочки, несомненно, студенты со студентками, они держались обычно за руки и о чем-то весело болтали. Он вспомнил, что и сам когда-то точно так же бродил с Элен по улицам этого города. Он тоже держал ее за руку, вернее, чаще всего под руку; внезапно, когда Александр слегка наклонил голову, чтобы противостоять порыву ветра и все более усиливавшемуся дождю, он вдруг совершенно отчетливо вспомнил, как он ощущал теплоту тела молодой женщины и нежное покачивание ее бедер. Воспоминание было таким ярким, что он словно бы вновь ощутил ее присутствие рядом с собой. Он вспомнил, как они вернулись в свой номер в отеле «Дункан» (он задался вопросом, а не тот ли номер он занимает сейчас, и не смог на него ответить), как Элен сняла промокшее под дождем платье, и как он, увидев ее полуобнаженной, принялся целовать ее плечи, грудь, губы, как он обнял ее за талию и повел к постели, где уже было откинуто одеяло.

Александру стало очень грустно, и хотя по прошествии времени он уже отчасти свыкся с одиночеством, сегодня мысль о нем причинила ему страдание, вероятно потому, что он оказался один в этом чужом городе и потому что капли дождя, падавшие ему на лицо, внезапно разбудили его память и породили острое чувство меланхолии. Вокруг него было столько смертей… Да, многие его близкие умерли, и он часто мысленно обращался к ним, в особенности к Элен, заклинал явиться… Да, но что осталось от Элен, пролежавшей столько лет в гробу? Что представляли собой теперь ее останки? Иногда он с отвращением и ужасом думал о них, рисуя их в своем воображении…

Александр прогнал от себя неприятные картины и попытался направить ход мысли в другую сторону. Уж не чтение ли страниц, исписанных почерком Бенжамена Брюде, в гораздо большей степени, чем дождь и сумерки, поспособствовало тому, что пробудилась застарелая тоска? Разве Элен не говорила, что существа, пребывающие в столь глубоком отчаянии, являются весьма опасными, ибо могут распространять тяжелые заразные болезни? Бенжамен Брюде тоже умер, он тоже превратился в горстку праха, но разве он не оставил после себя эту массу слов, опасных, как опасны микробы, находящиеся в могилах и способные, как утверждают некоторые ученые, спровоцировать настоящие эпидемии?

Терзаемый этими мыслями Александр наконец добрался до отеля. В холле, где горели немногочисленные настенные светильники, отчего там было довольно темно и мрачно, он заметил, что на него уставились стеклянные глаза набитых соломой птиц и зверей; эти чучела словно наблюдали за ним…

— Ах, что за отвратительная погода! Не правда ли, господин Брош? — сказал портье, протягивая Александру ключ от номера.

— Да, отвратительная погода! — повторил как эхо Александр.

Он поднялся к себе в номер, растянулся на постели, как был, не раздеваясь, и задремал. Проспал он недолго, потому что, ощутив голод, встал и принял решение покинуть отель, чтобы зайти в приличный ресторанчик, который он заметил по дороге.

Ресторан был почти пуст. Александр устроился за столиком в углу зала, спиной к стене и тотчас же заказал официанту ужин, не преминув добавить, что он очень торопится и будет весьма признателен, если его обслужат побыстрее.

— Ну конечно, мсье! Нет ничего проще! — заверил официант с легким поклоном.

— И пожалуйста, принесите мне прямо сейчас бутылочку вина.

Потягивая вино маленькими глотками, Александр обвел взглядом зал, где посетителей было совсем немного: две женщины, как говорится, еще не очень пожилые, но «в возрасте», словоохотливые кумушки, беспрестанно болтавшие, низко склонив друг к другу головы, мужчина в клетчатом двубортном пиджаке и клетчатом галстуке, манерами походивший на коммивояжера, и молодой человек, читавший книгу, лежавшую на столе, около его тарелки, и увлеченный чтением настолько, что вряд ли он ощущал вкус того, что ел.

В этом пустынном зале, где были слышны лишь пронзительные голоса двух болтушек, да голос официанта, время от времени выкрикивавшего названия блюд у окошечка кухни, да еще разве только позвякивание столовых приборов и тарелок, присутствие этого юноши, целиком погрузившегося в книгу, странным образом взволновало Александра. Ведь когда-то и он сам, будучи еще совсем молодым преподавателем, вот так же ужинал в одиночестве в одном провинциальном семейном пансионе; по натуре своей был он человеком не то чтобы нелюдимым, но довольно необщительным, и вот, чтобы избежать заботливого участия со стороны хозяйки пансиона и необходимости принимать участие в беседе других постояльцев, он открывал книгу, мгновенно превращавшуюся в крепостную стену, отгораживавшую его от всего остального мира. Сегодня он не нуждался в такой защитной «стене», несомненно, потому что весь день и так провел за чтением, и глаза у него устали, но он с большой симпатией поглядывал на незнакомого юношу, чей взор был буквально прикован к странице книги; юноша машинально подносил вилку ко рту, машинально проглатывал пищу… Александр и этот юноша принадлежали к одному «братству», для которого был абсолютным чужаком коммивояжер, с удобством вытянувший под столом ноги и с удовольствием покуривавший сигарету.

Покончив с ужином, Александр заплатил по счету и вышел из ресторана. Он остался вполне доволен: еда оказалась сносной, даже вкусной, обслуживали быстро, да и стоило это удовольствие не слишком дорого. Да, решено: он будет сюда захаживать по вечерам.

Пока Александр ужинал, дождь прекратился, облака на короткое время разошлись, расползлись в стороны, и в образовавшемся на небе прогале мерцала одна-единственная звезда. На другой стороне улицы на фоне неба вырисовывались очертания здания библиотеки, в этот час еще более, чем днем, напоминавшие силуэт средневековой крепости.

Александр почувствовал, что его клонит ко сну, но на всякий случай по возвращении в номер принял таблетку снотворного.


На следующее утро, как только Александр вошел в холл библиотеки, знакомая ему служащая подала ему знак рукой, приглашая подойти к ней.

— Господин заместитель директора хочет вас видеть.

— Прямо сейчас?

— Да, если это вам подходит. Черная дверь, вы ведь не забыли, не так ли?

В кабинете заместителя директора ничто не изменилось по сравнению со вчерашним днем, за исключением того, что заместитель директора стоял у стола, а не сидел за ним. Кроме того, Александр заметил, что за его спиной на стене висела картина, или, вернее, черно-белая фотография, мгновенно привлекшая его внимание. Насколько он мог рассмотреть с такого расстояния, на фотографии был запечатлен труп девушки, лежавшей на траве. Девушка, по всей видимости, пастушка, судя по валявшимся рядом деревянным сабо и пастушьему посоху, была истерзана клыками какого-то дикого зверя. Легко можно было вообразить, что девушка стала жертвой волка или волка-оборотня.

— Ну вот, господин Брош, мне очень быстро удалось получить для вас разрешение на отдельный кабинет. Вы можете расположиться там уже сегодня.

— О, превосходно! Искренне благодарю вас за хлопоты, — сказал Александр, с трудом отводя взгляд от фотографии, породившей у него странное чувство тревоги и даже вызвавшей легкое ощущение дурноты. Он пожал руку приветливо улыбавшемуся заместителю директора. Если тот и заметил, насколько сильно приковала к себе внимание Александра висевшая на стене фотография, то виду он не подал.

— Вам будет легче работать, не так ли? Вы ведь уже начали ваши изыскания? И как, документы представляют собой какой-нибудь интерес?

— О да, они весьма интересны! Их очень много, вам ведь это известно. Вчера я приступил к изучению дневника, который автор вел еще подростком. Мне очень интересно, как формировался этот «ангел-губитель», как он сам себя называл. Полагаю, мне потребуются недели, а то и месяцы для того, чтобы изучить все его письменное наследие. Лучшее, надеюсь, впереди.

— А быть может, и худшее, — протянул заместитель директора.

— Вполне возможно…

— Вы не суеверны?

— Нет, — ответил Александр. Но как только он произнес это короткое словцо, почти против воли сорвавшееся у него с языка, так тотчас же подумал, что в глубине души он не так твердо в этом уверен, как хочет показать.

— Ну и прекрасно! Видите ли, вокруг имени Брюде есть некий ореол… вернее, запашок крамолы, ереси, чего-то недозволенного… как говорят, «запах серы», словно он знался с дьяволом; и этому в значительной мере способствовали вечные скандалы, сопутствовавшие ему при жизни, и содержание двух опубликованных им сборников стихотворений, и сама его трагическая смерть. Да вы, вероятно, и сами ощущали этот запашок… После смерти Брюде за исключением нескольких его ярых сторонников, коих иначе, как фанатиками, и не назовешь, мир предпочел забыть о нем. Известно ли вам, что до сего дня никто и никогда не проявлял интереса к его рукописям? Вам предоставлено право изучать их в соответствии с последней волей автора, эксклюзивное право, так что вы будете первым и единственным.

— Ну так тем лучше!

— Да, тем лучше… Я попрошу вас прочитать эту краткую инструкцию и поставить под ней свою подпись, удостоверяющую, что вы с ней ознакомились. Это пустяк, простая формальность, но так положено…

Александр взял листок, который протягивал ему заместитель директора библиотеки, и прочел следующий текст:

«Я обязуюсь в период моего пребывания в библиотеке:

— не портить книги и рукописи;

— пользоваться только карандашом при нанесении помет на полях;

— не курить;

— не есть и не пить;

— подчиняться расписанию работы библиотеки;

— соблюдать тишину;

— соблюдать все правила сего заведения и подчиняться всем требованиям и указаниям обслуживающего персонала».

Александр поставил свою подпись в самом низу и отдал листок заместителю директора, а тот «в обмен» вверил ему драгоценное послание, адресованное библиотекарям, ответственным за сохранность фондов на том этаже, где ему предстояло в дальнейшем работать, а именно на седьмом.

— А могу ли я сегодня поприветствовать господина директора и выразить ему признательность? — осторожно осведомился Александр.

— Ах нет… Видите ли, он все еще в отъезде… Мне очень жаль… Я непременно сообщу вам, как только он вернется и приступит к работе… Торопиться вам некуда…

Заместитель директора, старательно склонив голову набок и пряча глаза, поспешно вел Александра к двери, почти выпроваживал его, словно поскорее хотел избавиться от докучливого визитера.

— А его кабинет где находится? — спросил Александр. — За белой дверью? Не так ли?

— Белая дверь? Ах, ну да, конечно! Но его там сейчас нет. Я вас извещу…

Выйдя в коридор с зажатым в руке драгоценным рекомендательным письмом, Александр направился к лестнице. Проходя мимо белой двери, он замедлил шаг, затем остановился и прислушался. Ему показалось, что за дверью, но не у самой двери, а где-то в глубине кабинета, кто-то есть и этот кто-то издает какие-то слабые звуки, похожие на торопливое и затрудненное дыхание астматика. Сколь ни слабы были доносившиеся из-за двери звуки, все же создавалось впечатление, что какое-то существо там, за дверью, очень страдает. Вдруг Александр проникся к этому существу (скорее всего человеку) симпатией и почувствовал, что ему самому внезапно стало трудно дышать. Он охотно приник бы ухом к двери, чтобы попытаться побольше узнать о том, что происходит в таинственном кабинете, но он опасался, что кто-нибудь из работников библиотеки застанет его в столь неподобающей позе и за столь несолидным занятием, как подслушивание под дверью. Кстати, хорошо, что он сдержался и не сделал того, чего ему очень хотелось, ибо из другого кабинета вышел библиотекарь, неся на вытянутых руках стопку папок. Правда, он был так поглощен своим занятием и так боялся, как бы стопка не рассыпалась и все документы не разлетелись бы в разные стороны, что не обратил на Александра никакого внимания, и он успел отскочить от белой двери, сделать по коридору еще несколько шагов и с невинным видом свернуть на лестницу.

Внизу за столом сидела все та же служащая, с которой Александр беседовал вчера; она смотрела на него, пока он спускался по лестнице, и улыбалась, как ему показалось, не то насмешливо, не то лукаво.

— Ну что, вы его заполучили? — спросила она.

— Заполучил что?

— Ваше вожделенное разрешение…

— Да.

— Ну так поторопитесь им воспользоваться.

— Времени у меня достаточно, спешить некуда…

— Все так говорят!


Пройдя через огромный общий читальный зал и через зал чуть поменьше, предназначенный для чтения периодических изданий, Александр оказался перед дверью, рядом с которой восседал служитель-охранник. Александр протянул ему свой пропуск, и тот принялся сосредоточенно и долго его изучать, низко склонив над ним голову и поднося его к глазам, словно он испытывал при чтении большие затруднения. Он несколько раз кивнул, бормоча себе под нос: «Хорошо, хорошо», затем раскрыл толстый регистрационный журнал и принялся что-то там писать; как показалось Александру, охранник писал его фамилию, номер разрешения и дату. Наконец он поднялся со стула, скорчив при этом странную гримасу и, словно нехотя, отпер и отворил дверь.

— Седьмой этаж, господин профессор. Лифт вон там справа в конце коридора. Можно подняться и пешком по лестнице. Это уж как вам будет угодно…

Александр плохо спал этой ночью. Во сне его мучили кошмары, так что он чувствовал себя неважно и поэтому не ощущал ни малейшего желания заниматься физическими упражнениями, он вошел в лифт, напоминавший скорее клетку для диких животных из-за того, что стенки его были сделаны не из благородного дерева, а представляли собой металлическую решетку, и вот это сооружение со скрипом и скрежетом повезло его с этажа на этаж. Пока лифт медленно скользил, а вернее, тащился по шахте, Александр успевал разглядеть на каждом этаже бесконечные лабиринты полок, заставленных книгами. Ряды стеллажей уходили куда-то в глубь здания и терялись из виду в полумраке. Наконец лифт остановился, и Александр оказался на небольшой площадке, освещенной неярким светом маленькой голой лампочки, свешивавшейся прямо с потолочной балки. Чуть подальше, около входа в один из коридоров, между расходившимися во все стороны рядами стеллажей, за небольшим столиком, напоминавшим школьную парту, сидела молодая женщина. На столике горела настольная лампа под колпаком из зеленого матового, так называемого опалового стекла. Женщина сидела спиной к Александру и, видимо, читала, так что ее лица он не видел, но зато ее длинные волосы в бликах света мягко поблескивали, словно шелк. «О, да ведь это та самая рыжая красавица!» — подумал про себя Александр, взволнованный столь удачным совпадением. Да, действительно, даже при слабом освещении он узнал роскошную шевелюру незнакомки, обогнавшей его накануне, и теперь ему предстояло увидеть ее лицо.

Когда Александр подошел поближе, девушка подняла голову, и при первом взгляде Александр почувствовал некоторое разочарование, ибо в глубине души он надеялся увидеть действительно прекрасное лицо, потому что счел наличие столь великолепной шевелюры признаком, сулившим, что ее обладательница наделена чуть ли не неземной красотой. Однако приглядевшись повнимательнее, он пришел к выводу, что лицо у нее довольно приятное, с правильными чертами, с полными, даже пухлыми губами, изящно изогнутыми и четко очерченными, что свидетельствовало о чувственности, хотя написанные на лице равнодушие и сдержанность, а также сидевшие на носу маленькие очки вроде бы свидетельствовали об обратном, то есть об отсутствии у нее чувственности. Было немножко странно, что девушка даже не подумала снять портившие ее очки при виде посетителя.

— Здравствуйте, мадемуазель, — поклонился Александр, — позвольте представиться: профессор Брош, я буду заниматься изучением литературного наследия Бенжамена Брюде. Мне только что дали разрешение на пользование отдельным кабинетом.

— Да, я знаю, меня предупредили о вашем приходе, — сказала девушка, быстро проглядывая переданное ей Александром письмо. — Все в порядке. Меня зовут мадемуазель Рейнер, я являюсь одной из служащих, ответственных за сохранность фондов на этом этаже.

Она встала из-за стола, закрыла книгу, которую читала до появления Александра, и, взяв в одном из ящичков стола небольшой ключик, даже не соизволив одарить посетителя ободряющей улыбкой, заявила, что сейчас проводит его до предназначенного ему для работы кабинета. Александр последовал по узкому проходу между стеллажами за ней, вновь оказавшись во власти очарования ее прекрасных волос. Девушка шла молча, держа ключ в руке. Она многократно сворачивала в проходы между стеллажами, заставленными книгами, и временами Александр успевал прочесть названия на корешках книг. В этом секторе, отметил он для себя не без удовольствия, были собраны произведения современных французских литераторов, и таким образом, в том случае, если у него возникнет желание немного отдохнуть от идей Брюде и отвлечься, он сможет «утолить свой голод», воспользовавшись «солидными запасами», для чего ему надо будет только руку протянуть.

Сделав еще один поворот, они наконец подошли к застекленной двери, за которой находился маленький кабинетик, освещавшийся всего лишь одним окном-бойницей. Девушка открыла дверь и отступила в сторону, чтобы пропустить Александра, ибо им вдвоем было бы весьма затруднительно поместиться на столь малом пространстве, где стояли металлическое кресло, крошечный письменный столик, а на стене была укреплена маленькая полочка, где стояла настольная лампа. Окно кабинета выходило во внутренний двор библиотеки, напоминавший узкий глубокий колодец, и это сходство еще более усиливалось оттого, что противоположная стена была, как говорится, «глухая», то есть без окон. Надо было бы буквально свернуть себе шею, чтобы, глядя из окна кабинета, увидеть крохотный кусочек неба, про которое сегодня с уверенностью нельзя было сказать, серое оно или бледно-голубое.

— Превосходно! Спасибо, — вежливо поблагодарил девушку Александр, хотя, сказать по правде, он был немного удивлен крайней теснотой кабинета. — Ну что же, я, пожалуй, сразу же и приступлю к работе. Не будете ли вы столь любезны, не принесете ли вы мне папку № 1, ту самую, что выдавали мне вчера в общий читальный зал?

— Сию минуту, — ответила девушка.

Он смотрел ей вслед, пока она твердым и решительным шагом удалялась по коридору, смотрел до тех пор, пока она не скрылась за бастионами книг. Затем, окинув меланхоличным взглядом окружающее его пространство, Александр сел за стол, куда он положил принесенные с собой карандаш и тетрадь с пометками, сделанными накануне. Откинувшись на спинку кресла, он скрестил руки на груди и стал ждать возвращения девушки. Тишина здесь царила полнейшая, ибо многочисленные «стены» из книг поглощали любые шумы и шорохи. А нет ли других исследователей в кабинетах поблизости? Это было маловероятно, и, во всяком случае, Александр не заметил по пути ничего подобного… Единственным живым существом в этом месте, по-видимому, была молодая женщина, имя которой уже ускользнуло из его памяти. Кстати, что-то она не спешит вернуться… но, быть может, ее что-то задержало, скорее всего она вынуждена исполнить какие-то другие свои обязанности… а быть может, она о нем просто забыла…

Александр полузакрыл глаза, глубоко вдохнул и ощутил сложный смешанный запах пыли, бумаги и клея, в котором ему предстояло жить и который он постепенно перестанет замечать. Он чувствовал себя странно спокойным, все тревоги и все радости куда-то отступили, стерлись, исчезли, словно он сам каким-то образом отделился от своего бренного тела, чтобы превратиться в этом мире тишины в некую безмолвную и безжизненную глыбу. Он положил руки на колени и, повернув голову, уставился в окно, на небольшой серый прямоугольник неба. Ничто и нигде не двигалось, и это было вполне естественно: полная неподвижность вполне соответствовала полной тишине. Однако несколько минут спустя, когда Александр почувствовал, как мало-помалу дремота одолевает его, он увидел, как вниз по бездонному колодцу медленно-медленно планирует маленькое белое перышко; на какой-то краткий миг оно повисло на уровне его глаз, паря в воздухе, а затем стало спускаться и исчезло из виду в мрачных глубинах внутреннего двора.


— Вот ваша папка, господин профессор.

Голос молодой женщины вывел Александра из оцепенения, а быть может, даже и разбудил его, потому что он, вероятно, на какое-то время заснул после того, как белое перышко промелькнуло за окном. Застала ли библиотекарша его спящим, увидела ли она, что веки у него смежены, что рот полуоткрыт? Такое вполне могло с ним случиться, и Александр при мысли об этом испытал смущение, ибо девушка должна была усмотреть в самом факте погружения читателя в сон признак старческого маразма. Несомненно, она какое-то время наблюдала за ним с чувством легкого презрения, смешанного с любопытством и желанием немного позабавиться видом этого смешного старика, что было для Александра просто ужасно, так как больше всего на свете он теперь боялся показаться смешным. Но как бы там ни было, лицо девушки продолжало оставаться бесстрастно-равнодушным, и она ничем себя не выдала.

— Простите меня за задержку, — сказала она, — из читального зала поступил срочный заказ… Я очень сожалею.

— Ничего, ничего, — забормотал Александр. — Благодарю вас. Я сейчас же примусь за работу.

Он заметил, что девушка сняла очки, и так как на ее губах заиграла еле заметная улыбка как раз в тот миг, когда она протянула ему папку, он нашел, что так она выглядит более привлекательной и любезной.

— Когда вы закончите работать с этой папкой, — добавила она, — вы меня известите, и я принесу вам следующую. Если вы захотите покинуть здание библиотеки в течение рабочего дня, не забудьте запереть кабинет на ключ и не забудьте вернуть мне этот ключ вечером, перед уходом.

— Ах вот как? Неужели, по мнению вашего начальства, эта рукопись представляет такую ценность?

— Я не знаю… Но таковы распоряжения сверху…

— Ну хорошо, хорошо, я сделаю все так, как вы сказали.

— У вас есть все, что нужно? Да? Тогда я вас покину. Если вам что-нибудь понадобится, вы знаете, где меня найти.

Девушка слегка склонила голову в знак почтения, повернулась и удалилась.


Затворив стеклянную дверь кабинета, Александр открыл папку и нашел закладку, оставленную накануне. Вчера он прервал чтение как раз после описания эпизода с револьвером, вызвавшего такой взрыв ярости у Бенжамена Брюде. На следующих страницах о Ксавье не было никаких упоминаний. Его более как бы не существовало: его с равным успехом могло поглотить жерло вулкана, разорвать в клочья дикие звери… Зато на первый план вышла теперь идея самоубийства и со всех сторон рассматривались преимущества тех или иных способов найти эту смерть: повеситься на одном из деревьев в парке, утопиться в реке (но сначала надо будет привязать к ноге камень или повесить на шею груз), броситься вниз с высокой башни, отравиться, либо приняв большую дозу барбитуратов, либо раздавив во рту ампулу с цианидом (способ, вероятно, был навеян какими-то литературными реминисценциями: Бенжамен собирался спрятать ампулу в оправе кольца). Рассматривал он и такие варианты, как смерть под колесами автомобиля или автобуса, как вскрытие вен или надевание на голову пластикового мешка и затягивание его концов на горле. Правда, как это ни странно, в этом бесконечном списке способов самоубийства отсутствовал способ, предусматривавший использование огнестрельного оружия. Чувствовалось, что Брюде, словно зачарованный идеей смерти, никак не мог принять решение, какой же способ предпочесть. Да и в самом ли деле он желал смерти, или просто находил болезненное наслаждение (сродни сладострастию) в том, что без устали мусолил и мусолил эти слова, постоянно вызывая в своем воображении одни и те же ужасные картины? Да, кстати, и стиль Брюде претерпел изменения… Ранее он, выражавший свои мысли грубо, резко и прямолинейно, теперь явно поддался соблазну писать красиво, литературно… Да, несомненно, это так: появились следы правки, какие-то вставки и переносы, стиль стал более изысканным, и порой можно было угадать, что молодой автор как бы заговорщически подмигивает будущему читателю.

Не сознавал ли Брюде сам, что он ступает на столь презираемый путь отступничества, что он как бы сам предает себя, что его после этого можно будет обвинить в легкомыслии? Возможно, что и сознавал… Внезапно он, повинуясь безотчетной ярости, перечеркивал целую страницу текста, а затем исписывал следующую, строчку за строчкой одним единственным словом «ничто» — и его переводами на известные ему языки: «nada», «nichts», «nothing».

Стоял декабрь, и мысль о приближении Нового года пугала его, потому что в его душе оживали все тягостные воспоминания детства, связанные с этим событием. Покончить с собой накануне Нового года было бы очень хорошо…

Все же Бенжамен Брюде преодолел себя, как мореход огибает опасный мыс, скажем, мыс Горн, но именно тогда он оказался «в самых опасных, мрачных водах».


Александр вынырнул на «поверхность» из глубин наследия Брюде около полудня, зевнул и почувствовал, что голоден. Он ощущал себя усталым, словно оглушенным, после нескольких часов, проведенных в тесном кабинете в одном и том же положении над рукописью, слова которой, как ему казалось, проникали против его воли в мозг, накапливались там, пронизывали все его мысли. Сказать по правде, он вдруг почувствовал, что ужасно устал от навязчивых идей Брюде, что сыт ими по горло; мысль о том, что можно будет выйти на свежий воздух и перекусить где-нибудь рядом, принесла ему некоторое облегчение.

Александр аккуратно сложил все листки в папку, закрыл тетрадь, где вел записи, а затем, следуя данным ему указаниям, встал, вышел из кабинета и закрыл дверь на ключ. Он углубился в узкий проход между стеллажами, сделал несколько поворотов, понял, что заблудился, и был вынужден вернуться назад. Теперь библиотека представлялась ему чем-то вроде тех заколдованных лесов, о которых повествуют в сказках и легендах, лесов столь густых, что там все дорожки и все тропинки тотчас же зарастают и теряются в зарослях, озаряемых мягким неярким светом, тех лесов, где никто бы не удивился, встретив волшебника или говорящего волка. Александр продолжал куда-то двигаться, теперь уже наугад; он протискивался между стеллажами, забитыми пыльными ветхими книгами, на корешках которых тускло поблескивали золотые буквы названий; он обратил внимание на то, что это были буквы не латиницы, а кириллицы. Он начал уже было ощущать легкое беспокойство по поводу столь долгих блужданий в этом «зачарованном месте», когда вдруг заметил в одном из прогалов кружок яркого света, в нем стол и уже знакомую молодую женщину. Успокоившись, он направился в ту сторону.

При его приближении она едва соизволила оторваться от чтения и взглянуть на Александра.

— Я сейчас схожу пообедаю и очень скоро вернусь. Я закрыл кабинет на ключ, как вы велели.

— Хорошо, хорошо, — равнодушно бросила она.

— Я чуть-чуть не заблудился, библиотека такая огромная, книжным полкам конца не видно…

— Постепенно вы привыкнете, не волнуйтесь. Здесь довольно легко находить дорогу, достаточно только найти что-то, что будет служить вам ориентиром…

На улице было холодно. В небе неподвижно застыли пепельно-серые облака. Вокруг библиотеки было пустынно. Однако движение на соседней улице оказалось довольно интенсивным, там деловито сновали гудящие машины, и от их мельтешения у Александра даже слегка закружилась голова; головокружение еще более усилилось от шума и гама, обрушившегося на него в тот миг, когда он переступил порог ближайшего к библиотеке кафе, где решил немного перекусить.

Большой зал был битком набит возбужденными, развязными студентами, весьма небрежно и неряшливо одетыми, как того требовала современная мода, и Александр в который раз ощутил свой возраст, ощутил, что отстал от жизни. Он почти пожалел о том, что зашел в это кафе, но у него не хватило смелости отправиться на поиски другого заведения, да, вероятно, поиски эти завершились бы неудачей, потому что любое подобное заведение в этом квартале вряд ли было намного лучше. К тому же здесь на него не обращали никакого внимания, за ним вроде бы не наблюдали с любопытством или иронией, нет, к его вторжению остались совершенно равнодушны, словно он был человеком-невидимкой. И все же Александр чувствовал себя неловко, а потому устроился со своим подносом за пустым столиком в углу, где не подвергался риску оказаться в неподходящей компании, где и принялся без особого аппетита поглощать весьма посредственную, а говоря попросту, невкусную еду. Тщательно пережевывая каждый кусок, он все же посматривал на соседей. Быть может, и здесь, в этом кафе, тоже сидел сейчас какой-нибудь современный Брюде, преисполненный злобы и отчаяния? Быть может, в эту минуту он как раз жует и пережевывает свою вечную жвачку, то есть лелеет где-нибудь в уголке, в полном одиночестве, свои разрушительные мечты? Александр видел вокруг себя только студентов и студенток, они шутили, смеялись, болтали, поругивали или высмеивали некоторых преподавателей, а за соседним столиком яростно бичевали правительство страны и университетскую администрацию. Так как среди всего этого шума и гама ему удавалось уловить только обрывки разговоров, то ему трудно было понять причины, приведшие к всплеску недовольства. Александр отказался от попыток узнать об этих причинах больше и просто смотрел по сторонам.

Почему девушки в большинстве своем так мало заботились о своем внешнем виде? Эти юные женственные создания, почти все как на подбор облаченные в линялые растянутые пуловеры, потертые и иногда порванные на коленях джинсы с неопрятной бахромой внизу, обутые в тяжеленные башмаки на рифленой подошве, которые гораздо больше подошли бы парашютистам, эти девушки, казалось, словно задались целью уничтожить в себе любые признаки женственности! И однако же, что бы они с собой ни вытворяли, они все равно сохраняли ту самую незаменимую, неуничтожимую свежесть, что является признаком молодости! При мысли об этом Александра вдруг одолело острое чувство не тоски, нет, а ностальгии по ощущению близости упругого и нежного женского тела. Он смотрел на этих девушек и угадывал под их бесформенными одеяниями прекрасные женские формы, и как ему на мгновение пригрезилось, прикосновение к этим телам, быть может, принесло бы ему облегчение, пусть даже очень кратковременное, избавив от какой-то тяжести, которую он ощущал где-то внутри собственного тела. Но время желаний, страстей, надежд безвозвратно миновало, и эти девушки, несомненно, не испытали бы по отношению к нему никаких иных чувств, кроме отвращения и презрения…

Александр подошел к стойке и вернулся за свой столик, неся чашечку кофе в одной руке, а вторую выставив вперед, подобно слепцу, чтобы защитить чашку от случайного толчка.

Когда Александр встретил Элен, ей было, как и ему, двадцать лет. Ее красота и изящество, вместе дававшие то, что можно выразить словом «прелесть», сразу же необычайно взволновали его. Разумеется, она нисколько не походила на тех развязных, взъерошенных, нечесаных девиц, что курили и громко смеялись сейчас рядом с ним, то и дело откидывая или сдувая с лица лезшие в глаза пряди волос. Высокая, тонкая, стройная, всегда одетая строго и со вкусом, она была воплощением сдержанности и изящества. У нее были прекрасные светло-каштановые волосы, длинные, густые, пышные, они рассыпались по плечам и упруго подпрыгивали при ходьбе в такт шагам; иногда, правда, и даже очень часто, она собирала их в строгий, благородный узел, где они лежали волосок к волоску. Некоторые знакомые Элен упрекали ее в холодности. Да, что правда, то правда, она умела держать людей на определенном расстоянии, не допускала фамильярности. Конечно, она относилась к тому типу женщин, к которым никто не смеет подойти на улице, чтобы познакомиться. Александр был ею очарован, пленен, но одновременно испытывал странную робость. Он чувствовал, что за нею стоит богатая, высокообразованная, в каком-то смысле знатная семья из слоя высшей буржуазии, и само сознание того, что его избранница принадлежит к столь высокопоставленному слою, не способствовало преодолению робости у молодого человека достаточно «скромного происхождения». И все же любовь, расцветшая между ними, мало-помалу сгладила многие острые углы, рассеяла и развеяла все страхи; однако, несмотря на то что Александр, разумеется, иногда оказывался во власти тайных желаний, он понимал, что не могло быть и речи о поспешных действиях с его стороны. Как говорится, торопить события не следовало, и все должно было идти своим чередом: сначала невинные свидания, потом столь же невинные визиты, знакомство с родителями, помолвка, свадьба. В определенных кругах в ту пору было принято ценить девичью добродетель, и Элен, при том что она не казалась недотрогой и ханжой, все же ясно дала понять, что не относится к числу непокорных смутьянок, готовых нарушить все запреты и пренебречь приличиями. Стоит отметить, что между ними возникло истинное большое чувство, но это было скорее чувство восхищения и преклонения, чем страсть. Страсть зародилась позже, когда их тела соприкоснулись.

Почему сейчас в этом зале, среди взрывов хохота и криков, он вдруг вспомнил про одну ночь во Флоренции, где они провели медовый месяц? Окна их роскошной, заставленной старинной мебелью и устланной и увешанной прекрасными коврами комнаты выходили на набережную Арно. По вечерам предзакатное солнце отбрасывало на реку золотистые блики и вызолачивало находившийся поблизости знаменитый Понте Веккио; вид, открывавшийся из окна, был столь фантастически красив, что по вечерам они подолгу стояли на балконе и смотрели на город, постепенно исчезавший в сгущавшихся сумерках. Днем они без устали ходили по музеям, осматривали соборы, посещали окрестные городки и любовались загородными виллами; они обедали в тратториях, в гостиницу возвращались довольно поздно и, лежа в огромной кровати под балдахином, пытались предаваться любовным утехам, принимая те или иные позы, что им сначала не очень удавалось, ибо в любви телесной они были неловки и неопытны. И вот в ту ночь (это была их третья ночь, Александр этого не забыл) Элен, прежде выказывавшая к нему большую нежность, но бывшая весьма пассивной, оказалась словно подхваченной какой-то мощной волной. Издавая то стоны, то лепеча и бормоча себе под нос что-то невнятное, она вдруг обвила обнаженными руками шею Александра. При свете ночника у изголовья кровати он увидел, как ее лицо внезапно исказилось гримасой и тотчас же превратилось в какое-то иное лицо, незнакомое, почти дикарски-прекрасное, а невнятный полупридушенный стон перешел в долгий вопль, который он попытался заглушить, зажав ей рот ладонью. Наконец в последнем усилии выгнувшееся дугой тело молодой женщины содрогнулось и расслабилось, ее лицо обрело вновь прежний вид и его озарила улыбка, выражавшая безмерное удивление и столь же огромное счастье.

Раздававшийся за соседним столиком резкий пронзительный до визгливости голос студентки, недавно встрявшей в общий разговор, отрицательно подействовал на нервы Александра, он раздражал, словно скрип слишком твердого мела по доске, и Александр, взглянув на часы, встал и вышел из кафе. Моросил мелкий дождь, заволакивая полупрозрачной серой пеленой все вокруг; с каштанов слетали последние листья и падали на мокрый асфальт, люди, торопившиеся по своим делам, наступали на них, втаптывая их в грязь.

Александр поднял воротник куртки и устремился большими шагами к зданию библиотеки, но острая боль в ноге заставила его несколько умерить пыл, и высокие ступени лестницы он преодолел не без труда, немного прихрамывая. В самой библиотеке он уже без особых затруднений преодолел путь по маршруту, который вскоре должен был стать для него привычным, но когда он вышел из кабины лифта на седьмом этаже, то там его ждал небольшой сюрприз: вместо «рыжей красавицы» за столиком сидела другая молодая женщина. Она была в брюках и черном свитере, стриженые, очень темные, почти черные волосы, густые и наверняка жестковатые на ощупь, образовали на ее голове некое подобие не то шлема, не то каски; сходство со шлемом или каской еще более усиливала прямая челка, словно прочерчивая у нее на лбу очень резкую прямую линию, что придавало девушке воинственный вид. Лицо у нее было очень бледное, и на этом лице ярко выделялись очень темные, горевшие каким-то мрачным огнем глаза, и губы, накрашенные очень темной, почти коричневой помадой, что еще более подчеркивало странноватость ее внешнего вида.

— Здравствуйте, — сказала она, пристально глядя ему прямо в лицо. Александру показалось, что в уголках ее глаз затаилась ирония.

— Здравствуйте. Позвольте представиться: профессор Брош, я веду в библиотеке исследовательскую работу. Мне недавно предоставили отдельный кабинет.

— Знаю, знаю. Марина поставила меня в известность. Марина — моя коллега и сменщица, мы с ней поочередно здесь дежурим… Вы, кажется, чем-то удивлены…

— Это означает, что… Нет, ничего…

— Если вам что-нибудь нужно, обращайтесь ко мне, я к вашим услугам…

— Благодарю вас, но пока все просто превосходно… Вероятно, мне потребуются недели, а то и месяцы, чтобы изучить наследие господина Брюде, если вам известно, кто это…

— Да, известно…

— Мне предстоит долгий и кропотливый труд… Итак, мы еще не раз с вами увидимся. Могу ли я узнать ваше имя?

— Вера. Вера Белински.

— Очень приятно, — сказал Александр, отвешивая легкий поклон. — Итак, позвольте мне вас покинуть.

Александру вновь показалось, что в ее глазах заплясали крохотные насмешливые искорки, но удостовериться в том ему не удалось, потому что девушка быстро опустила голову и погрузилась в чтение.

«Очень красивая девушка, — думал он по пути в кабинет. — Но в ее красоте есть нечто странно-тревожное, необычное… И к чему этот черный свитер? Почему у нее такая темная помада? Почему она употребляет такие темные тени для век? Очень странный макияж для молодой девушки! У меня сложилось впечатление, что она подсмеивается надо мной… Но почему? Быть может, она тоже находит меня несколько странным, чудаковатым? Да, вполне возможно! Девушки сейчас стали так безжалостны! А кстати, она сказала мне, как ее зовут… Вера, Вера… а как дальше? Безицки? Белински… Нет, забыл… Ну что ты будешь делать! Вечно я забываю имена и фамилии! Чертова дырявая память! Да, а как же зовут ту, другую? Мою рыжую красавицу? Кажется, Марина… Ну да, Марина…»

Александр вновь взялся за чтение. Злобные «вопли» Брюде угнетали и удручали его до такой степени, что он начал уставать от них и в конце концов ощутил смертельную скуку. В какой-то момент он подпер щеку рукой, смежил веки и заснул! Проснувшись, он как-то виновато и воровато огляделся. Слава Богу, никого! Никто не видел его позора! Этот сектор библиотеки посещали очень и очень редко. После полудня он лишь дважды мельком видел среди стеллажей вдалеке чей-то силуэт, вероятно, это была Вера, искавшая на полках книги по требованию читателей.

Так как уже смеркалось, Александр включил лампу и при ее свете тщательно переписал в тетрадь отрывок из дневника Брюде, в котором тот описывал разговор с «людоедом». «Людоед» призывал Бенжамена посерьезнее относиться к учебе в лицее, побольше работать и, главное, — «оставить» то, что он называл «бесполезным чтением», то есть перестать читать таких авторов, как Лотреамон, Арто, Кафка. Далее Брюде описывал, сколь яростно он воспротивился нажиму со стороны отца, в каких выражениях он выказал свое презрение к меркантильному и прогнившему миру наживы и чистогана, к которому он не хотел принадлежать, потому что не желал быть соучастником преступлений, творимых представителями этого мира. «Я закричал: „Вы чудовища!“ И я увидел в его взгляде ненависть, ответную ненависть на мою ненависть. Он был мертвенно бледен, мерзок до отвращения. Если бы у меня в руке было оружие, да, клянусь, я бы выстрелил в него и раз, и два, и три, чтобы уничтожить его лицо, разбить так, чтобы оно разлетелось на мелкие кусочки, исчезло. Какое-то время он смотрел на меня, не произнося ни слова, и его молчание было еще хуже, чем слова гнева или презрения. Потом он повернулся ко мне спиной и вышел».

В восемь часов Александр ощутил сильную усталость и решил покинуть библиотеку. Он потянулся, не без труда поднялся с кресла, вылез из-за стола, затем закрыл кабинет на ключ и, держа папку в руке, направился к лифту.

— На сегодня я закончил, — сказал он. — Вот папка. Я приду завтра.

— Хорошо, профессор. Доброй вам ночи, — ответила девушка.

— А вы до которого часа тут остаетесь?

— До закрытия, до десяти часов.

— Так поздно!

— Да, поздновато, а ведь мне еще надо будет заниматься вечером.

— Я желаю вам мужества и выдержки.

— Спасибо, профессор.

Дождь кончился, но при бледном свете луны было видно, как над голыми ветвями деревьев по небу быстро неслись по направлению к луне мрачные тяжелые тучи, словно волки, желающие ее проглотить.

Поднимаясь по лестнице к парадному входу в отель, Александр еще раз поразился тому, сколь зловещее и дикое, даже хищное выражение лица у кривой на один глаз великанши, озаренной светом, отбрасываемым уличным фонарем.

Зато в холле он даже не взглянул на чучела птиц.

— Ах, что за отвратительная погода, господин профессор! — воскликнул портье.

Как странно… Портье на сей раз был в очках, да не в обыкновенных, а в темных, с непрозрачными черными стеклами, придававшими ему сходство с жалким слепцом.

— Да, погода просто дрянь! На мое имя не было почты? Письма?

— Нет, ничего, господин профессор. Вот ваш ключ.

Когда Александр вошел в свой номер, с трудом преодолев три этажа, он задался вопросом, почему, собственно, он вздумал спрашивать у портье про какие-то письма на свое имя, потому что, сказать по правде, получать письма ему было не от кого, так как он никому еще не сообщил, где остановился.


Ночью он внезапно проснулся, терзаемый кошмаром. От пережитого во сне ужаса ему сжало голову словно тисками, дыхание почти прервалось, сердце бешено колотилось, будто хотело выскочить из груди. Он включил ночник; в горле у него пересохло, так что пришлось выпить стакан воды. Вероятно, он кричал во сне (от собственного крика он и проснулся), да к тому же, очевидно, он ворочался, брыкался и лягался во сне, так как одеяло и простыня сползли с кровати на пол. Случилось это, когда ему снилось, что какая-то черная женщина, закованная в латы и скрывавшая лицо под маской, принялась размахивать перед его носом огромным ножом, перебрасывая его то и дело из одной руки в другую. А он был словно парализован (быть может, ему связали или сковали руки), а потому не мог защищаться. Он мог только отбиваться ногами, при этом он сам сознавал, что ужасно смешон.

Во всей этой истории с внезапным пробуждением была одна странность… Ведь уже на протяжении нескольких лет он после сна не мог вспомнить ничего, кроме последней картины из своих ночных видений или каких-то разрозненных, бессвязных образов, к тому же очень быстро всегда бесследно таявших, несмотря на все его усилия удержать их в памяти… Так вот, сегодня он мог без труда воспроизвести в памяти весь кошмарный сон!

Итак, ему приснилось, что он находится в каком-то подобии грота, где стены и своды представляли собой плотно пригнанные друг к другу ряды старых книг, чьи потрепанные и изгрызенные не то временем, не то мышами переплеты потемнели и приобрели какой-то одинаковый землисто-серый оттенок. Он сам при свете свечи, отбрасывавшей на стены дрожащие блики, пытался прочесть какую-то очень древнюю книгу, невероятно тяжелую, потому что листы у нее были не из бумаги, а из пергамента. Он держал ее на полусогнутых руках и изо всех сил старался расшифровать незнакомые знаки (быть может, то были иероглифы), но они под его взглядом превращались в черных насекомых; их становилось все больше и больше, они уже кишмя кишели на раскрытых страницах, падали вниз, на пол и разбегались в разные стороны, расползались по стенам. В то время как Александр с отвращением пытался стряхнуть этих мерзких тварей с книги, в одной из стен вдруг образовалась расщелина, она быстро расширялась, и вот уже там мелькнул чей-то силуэт… Какая-то женщина в маске приближалась к нему, грозно крича: «Святотатство! Что ты наделал? Нельзя строить никакие сооружения из книг!» К ее воплям добавился чей-то голос, звучавший снаружи и повторявший: «Надо его покарать!» Черные насекомые опять превратились в знаки, на сей раз во вполне обычные буквы, и эти буквы сами собой сложились в слова, вернее, во фразу «Ты приговорен к смерти». Тотчас же черная женщина в маске раскрыла свои латы (или, быть может, разодрала на себе кожу), чтобы извлечь оттуда огромный кинжал, которым и принялась размахивать. Вот тогда Александр и закричал.

Сейчас, после пробуждения, он вновь отчетливо видел отточенное лезвие, направленное ему прямо в грудь, видел и устремленный на него взгляд глаз, поблескивавших в прорезях маски. Быть может, это была Вера? Хотя нет, не должно бы… Ведь женщина-убийца была намного выше ростом. Но волосы… да, волосы у нее были коротко, очень коротко острижены, под мальчика… или под юношу… А может быть, это и был переодетый женщиной юноша? Кто знает? А вдруг это был… уж не Бенжамен ли Брюде предстал перед ним?

Александр несколько минут посидел на постели, вновь и вновь «прокручивая» в памяти картины ночного кошмара, словно по второму, третьему, пятому разу просматривая один и тот же фильм.

Он взглянул на часы: половина третьего… он подумал, что вряд ли теперь заснет. Малоприятная перспектива долгих мучений от бессонницы столь же «обрадовала» его, как и воспоминания о сне. Он предпочел бы, чтобы сейчас уже было утро и можно было бы покинуть эту душную комнату, хотя бы на время расстаться с чувством одиночества, причинявшим ему почти физические страдания, когда он вот так внезапно просыпался среди ночи. Именно тогда он вспоминал об Элен, об отце, о матери, о всех своих близких, покинувших этот мир. И как только его сердце начинало работать с перебоями, он тотчас же принимался воображать, что и он сам вполне может умереть, так и не успев позвать на помощь, как умерли некоторые из близких ему людей, например, его мать, которую однажды поутру нашли мертвой в постели, так как среди ночи у нее случился тяжелейший инфаркт, и ее сердце перестало биться.

Александр торопился вновь оказаться в библиотеке, где одиночество как бы отступало, уже не давило на него столь сильно, не причиняло такой боли, а напротив, превращалось там в тишине, словно «сотканной» из миллиардов безмолвных, застывших на страницах книг слов, в величайшее сокровище. Да, погружаясь там в свое одиночество и тишину, он уходил от реального мира и его страданий, он находил себе убежище от бедствий и кровоточащих ран этого мира, но не в экстазе, не в безумных восторгах, как это было свойственно мистикам, а в блаженном и благотворном оцепенении.

Александр встал и принял снотворное. Затем он подошел к окну, чтобы раздвинуть занавески, и какое-то время созерцал город, укрытый покровом ночи, где вдалеке в легкой дымке мерцали огни рекламы. Ярче всего на темном фоне выделялись сиреневые огоньки, складывавшиеся в огромные буквы, уже не раз привлекавшие его внимание: «Траурный зал».


На следующий день Александр испытал облегчение, увидев, что на этаже дежурит Марина, а не Вера, слишком похожая на ту деву-воительницу, что смутила его покой и сон прошлой ночью. Девушка рассеянно-равнодушно поздоровалась с ним и тотчас же вручила уже приготовленную для него папку.

— Вот, возьмите, это вам. Я знала, что вы придете с минуты на минуту, — сказала она. Далее никаких комментариев с ее стороны не последовало.

Хотя и нельзя было сказать, что девушка выказала по отношению к нему особую любезность, Александр все же был тронут тем, что она о нем не забыла и даже проявила заботу, на свой лад, разумеется.

Когда он вошел в кабинет, он заметил, что окно открыто и что в помещении холодно и сыро. Прежде всего у него мелькнула мысль о краже, но он тотчас же прогнал ее, ибо, по сути, что можно было здесь украсть? Валявшиеся повсюду белые перышки и пятна птичьего помета на полу и на столике свидетельствовали о том, что ночью в кабинете нашли себе убежище от холода птицы, быть может, голуби. Оказался испачкан птичьим пометом и переплет одного из словарей; Александр попытался очистить его при помощи бумажного носового платка, но без особого успеха. Конечно, лучше пока оставить все как есть, чтобы помет высох, потом надо будет попытаться отскоблить его ножом. Он подобрал перья (без сомнения, голубиные) и бросил их в мусорную корзину.

Ночное вторжение «пернатых гостей» взволновало Александра в гораздо большей мере, чем следовало, но все дело было в том, что он, вообще-то любивший птиц и с интересом наблюдавший за их жизнью, питал к голубям неприязнь, нет, не просто антипатию, а настоящее отвращение. Да и какие иные чувства могли вызывать эти прожорливые и похотливые создания, с бессмысленно-глупым взором масляно поблескивающих крохотных глазок, с хищно загнутыми клювами?! Какие чувства могли вызвать эти гадкие птицы, которые только и знали, что пачкать своими экскрементами фасады зданий и прекрасные статуи?! Он иногда говорил, что не хотел бы, чтобы какой-нибудь голубь вдруг оказался у него над головой, потому что эта гадкая птица уж наверняка его не помилует, как не помилует и никого другого… Наделает на голову, а ты потом отмывайся! Он вспоминал о том, что в некоторых городах, и особенно в Венеции, на площади перед собором Святого Марка его охватывал настоящий ужас, когда огромная стая голубей садилась на брусчатку или, напуганная чем-то, взлетала, громко хлопая крыльями. Это была туча, грозная туча! Он подумал, что надо будет впредь всякий раз тщательно закрывать окно, ибо эти птицы, глупые лишь на первый взгляд, а на самом деле весьма хитрые, могли вторгаться в кабинет по ночам и в конце концов, чем черт не шутит, вздумали бы тут еще и гнездо свить!

Александр заметил в углу еще одно перышко, нагнулся, чтобы его поднять, и в тот момент, когда он выпрямлялся, зажав его между большим и указательным пальцем, он увидел, как за стеклянной дверью в коридоре промелькнул силуэт Марины, с которой он встретился взглядом. Александр несколько смущенно ей поклонился, и она ответила на его поклон коротким, каким-то суховатым, как ему показалось, кивком, а затем очень быстро отвела глаза.

Увидела ли она на переплете книги отвратительное пятно? Вполне возможно… и если она сейчас ничего не сказала, то рано или поздно она все же не преминет упрекнуть его в том, что он не сдержал обещания не портить книги. Какая досада!

Хотя коридор, куда выходила дверь кабинета, был вновь совершенно пустынен, Александр поспешно накрыл книгу листком бумаги. Да, день начинался плохо. Ну вот, настроение испорчено, а с дурным настроением какая уж работа!

Александр собрался было уже открыть лежавшую перед ним папку, как вдруг перед его мысленным взором почему-то всплыла книжная лавка Бурбаки в Салониках. В этом книжном магазинчике, напоминавшем не то огромный грот, не то пещеру, громоздились тысячи и тысячи книг. Беспорядок там царил поразительный, но не менее удивительным, чем первозданный хаос, было присутствие в таком неподходящем месте большого попугая, часто неподвижно восседавшего на самом верху колонны, поддерживавшей свод; набросанные у подножия колонны газеты кое-как защищали от помета самые ценные книги. Пестрая птица то мелодично посвистывала, то пронзительно кричала, то издавала странные звуки, отчасти напоминавшие куриное квохтанье, а отчасти неразборчивое бормотание косноязычного человека. Иногда попугай расправлял крылья, взлетал и делал большой круг, а затем возвращался на привычное место. На газетах виднелись кучки зеленовато-желтоватого птичьего помета, но хозяина лавчонки они, казалось, нисколько не волновали; он сидел за конторкой, погрузившись в чтение, очки сползали ему на кончик носа, он отвлекался от чтения только для того, чтобы ответить длинной заливистой трелью на трели попугая. Удавалось ли ему хотя бы иногда продать что-нибудь из выставленных в витринах и на стеллажах книг? Хотя старый букинист и выглядел довольно преуспевающим — одет был элегантно, всегда свежевыбрит, на руках поблескивали дорогие перстни, да и пахло от него дорогим одеколоном, — задаваться таким вопросом было вполне уместно.

Так как Александр не знал греческого, а Бурбаки — французского, то они могли общаться и обсуждать проблемы литературы только при помощи «посредника», молодого человека, служившего в лавке продавцом, странноватого типа, чопорного и раболепно-заискивающего одновременно, но имевшего одно несомненное достоинство: он великолепно владел французским.

Иногда они обедали в тавернах, в чудесных беседках из виноградных лоз. Бурбаки был холост, словоохотлив, благороден и щедр. Очень быстро стало ясно, что гораздо больше, чем Флобер или Юрсенар, его интересовала Элен. Продавец-переводчик, которого выпитое вино с чуть смолистым привкусом делало более естественным, переводил комплименты, любезности, тонкие намеки и остроумные шутки Бурбаки. Александр надеялся, что Элен отнесется к создавшемуся положению с юмором, но однажды вечером в отеле он был вынужден признать очевидное: его жена была явно очарована старым фатом, которого она находила «изысканным», «очаровательным», «бесподобным». Изумленный Александр ощутил укол ревности. Он хотел, чтобы она принадлежала ему вся, целиком, и вдруг он обнаружил, что какая-то ее часть отделилась от него и отдалилась. Он обнаружил, что в каком-то смысле уязвим, и был этим совершенно ошеломлен. На лице Элен он подмечал признаки зарождающейся страсти, которая могла бы разлучить их, если он не предпримет мер, соблюдая при этом предельную осторожность. Его богатое воображение рождало порой настоящие приступы бреда, во время коих ему мерещились ужасающие сцены… На людях он, разумеется, всячески старался держаться и не выдавать дурное расположение духа, но это ему плохо удавалось, он выглядел угрюмым. Через несколько дней он воспользовался первым попавшимся предлогом, чтобы покинуть Салоники: сослался на то, что плохо переносит изобиловавшую посторонними и часто весьма неприятными запахами атмосферу этого города (кстати, воздух в городе и вправду нельзя было назвать чистым и свежим).

От Салоник в его памяти самым четким и ясным воспоминанием оставалась картина той части книжной лавки, где валялись газеты, на которых виднелись полузасохшие кучки и пятна птичьего помета.


предыдущая глава | Незадолго до наступления ночи | cледующая глава