home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



К Альберте придет любовник

Автоответчик показал четыре звонка. Это был третий.

«Я звонил. Позвоню попозже».

У меня подогнулись колени, я поставила сумки с покупками на кухонный стол и прослушала сообщение еще раз. И еще раз. Потом почувствовала страх.

Сообщение звучало так, будто мне и вправду было чего бояться. Оно звучало как угроза. И вдруг встряло посреди моей жизни. Я не просила об этом. В этот раз не просила. Коммуникационные технологии – какая это все-таки противная штука, думала я. Мысль в общем-то не новая, но некоторым мыслям требуется время, иногда годы, чтобы проникнуть в реальность. Эта мысль обрела плоть благодаря сообщению: «Я звонил. Позвоню попозже».

Бог с ним, со страхом. Только не поддаваться панике, думала я. Я достала из пакетов продукты, молоко и баранину убрала в холодильник. Я даже не пыталась просмотреть газеты – сейчас из этого все равно ничего бы не вышло. Механически написала два письма и отправила их по факсу. Пока они проходили через факсовый аппарат, я о них совершенно забыла.

Через некоторое время я стала себя спрашивать, когда наступит это «попозже» и, может быть, «попозже» как раз сейчас примерно и начинается, дело шло к полудню, и поэтому, возможно, уже было «попозже», но, скорее всего, еще все-таки слишком рано. Просто ужасно, когда такие вот совершенно детские исчисления производит вполне взрослый человек. Помнится, после нескольких весьма запутанных умозаключений, я пришла к выводу, что «попозже» едва ли наступит раньше трех часов дня. Конечно это не имело никакого значения, просто я надеялась, это меня успокоит.

Но и закончив расчеты, спокойствия я не ощутила.

До трех часов у меня еще успеет отрасти жало – малоприятная перспектива.

У меня есть смешная привычка время от времени подбегать к зеркалу – вовсе не из тщеславия, просто мне нужно убедиться, что лицо все еще на месте. Несколько раз я подходила к зеркалу, чтобы в этом удостовериться, и каждый раз оно оказывалось там, где надо. Попутно я установила, что мое лицо уже соответствует удвоенному совершеннолетию. Обычно мне абсолютно все равно, и теперь я на себя злилась за то, что сегодня меня это почему-то волнует.

«Старушка моя», – сказала я отражению. Потом отменила деловую встречу, которая должна была состояться во время предполагаемого «попозже», прекрасно осознавая, что поступаю совершенно неправильно – вовсе не потому, что встреча была очень уж важная, просто, по-моему, ни в коем случае нельзя отменять встречи только из-за того, что услышал на автоответчике голос, который произнес: «Я звонил. Позвоню попозже».

Я помыла голову. Телефон брала с собой в ванную.

В ванной в какой-то момент мне пришло в голову, а вдруг что-нибудь изменилось, вдруг мы теперь в состоянии с этим справиться, но потом я сама же над собой посмеялась, ибо точно знала, что такого быть не могло.

Наверное, с этим вообще невозможно справиться, подумала я, но ведь я уже отнюдь не была юной девушкой и заметила, что невозможность справиться с этим переживается гораздо тяжелее, когда молодость на исходе, и все это перестало быть игрой, потому что уже больше двадцати лет оно с аппетитом пожирает твою жизнь. Оно не было игрой даже тогда, в пору юности, а теперь-то я точно знала, все было очень серьезно.

Я попыталась хоть ненадолго вернуться к работе до того, как наступит «попозже», но контакта с текстом не возникло. Это был технический перевод, и я никак не могла понять, что такое многозначное отображение топологических пространств.

Когда около трех часов дня «попозже» все еще не наступило, я поняла, что день ускользнул от меня, прошел мимо. Меня лихорадило, голова стала тяжелой. И, разумеется, я ничего не ела.

На самом деле даже странно, думала я, насколько неподготовленными оказываются люди к серьезным вещам, которые ведь раз-то в жизни происходят с каждым или почти с каждым, а со многими – и не один раз. Существуют школы и курсы, где учат любой мыслимой ерунде, я могу изучать палеографию, научиться готовить сreppes Suzette,[2] освоить бухучет и брать уроки вождения, я умею работать со сварочным аппаратом, с компьютером и факсом, умею выращивать розы, и только в любви я совершенно не ориентируюсь. На самом деле в любви не ориентируется никто, хотя каждый утверждает обратное и в любой момент готов изложить на сей счет три или четыре теории. Но когда дело принимает серьезный оборот, тотчас же замечаешь, что теории эти никуда не годятся, потому что именно к твоему частному случаю ни одна из них не применима, все они имеют дело с упрощенными моделями, а твой собственный случай никогда не может быть упрощенным, он уникален и сложен; особенно уникален в своей непостижимости, неочевидности, в своей неповторимой непонятности и непереводимости и в той особой жестокости, с которой это уникальное явление постепенно становится серьезным, даже угрожающим, чтобы потом смести нас с дороги и галопом нести к самым ужасным ямам и безднам. Было бы вовсе не лишним, думала я, организовать курсы самозащиты от этой напасти.

Прежде всего нужно было бы научиться не ждать телефонного звонка.

В какой-то момент я заметила, что собираюсь вылить третью лейку воды на свою комнатную липу.

Кошка проснулась, и я произнесла по-французски: «Это я звонил. Позвоню попозже».

По-французски эта фраза звучала не столь угрожающе, и после того как я произнесла ее еще раз, низким голосом и без «я» в самом начале, я почти перестала замечать, что в ней нет ни одного «ты», теперь она звучала почти нежно. Я погладила кошку по голове, и та начала мурлыкать, но ведь она мурлыкала бы и не будь этой фразы.

Потом зазвонил телефон. Меня охватил ужас, такой, какой бывает лишь тогда, когда раздается наконец телефонный звонок, ожидаемый уже несколько часов, ужас, от которого подгибаются колени. Я помедлила, чтобы глотнуть воздуха, потом пошла к телефону. Мой голос заметно дрожал. Мне ответила женщина, представительница какой-то фирмы поинтересовалась, есть ли у меня сигнализация. Я сказала: «Нет, у меня нет сигнализации». И женщина стала рассказывать мне все о сигнализациях. Поначалу в ее голосе звучало чуть ли не сострадание, потом она приступила к своему докладу, и голос стал монотонным, будто она читала. Потом она с укоризной сказала, что это именно то, что помогает снизить статистику квартирных краж, и я ответила: «Большое спасибо».

Едва я решила, что «попозже» уже не наступит сегодня, и направилась наконец к компьютеру и к своему техническому переводу, раздался звонок.

Мы не виделись несколько лет. Можно было, кажется, ожидать, что от этого станет легче. Оказалось, это ошибка. Хотя и не столь роковая, наверное, ошибка, думала я, как самое распространенное заблуждение, что вам полегчает лишь оттого, что вы теперь каждое утро вместе садитесь завтракать и за многие годы выучили наизусть, кто как полощет рот, почистив зубы.

Он сказал:

– Недавно мне показалось, я видел, как ты выходила из кино там-то и там-то. Я возвращался с тренировки.

Я хотела сказать: «По-моему, очень неплохое начало для разговора после стольких лет».

Я сказала:

– Возможно.

В последнее время я вообще не была в кино, но, может быть, я случайно проходила мимо кинотеатра, как раз когда закончился сеанс, а может быть, это вовсе не я вышла тогда из кинотеатра или проходила мимо него. Короче: тонкое это дело, когда речь идет о том, что ты видел или не видел. Некоторые сидят на поваленной сосне и видят бледную луну, в то время как другие, сидящие на той же сосне, не видят никакой луны. Бледная луна может одновременно присутствовать и отсутствовать. Во всяком случае, это было возможно. Я не стала расспрашивать его о тренировке, потому что подумала: не хочу с самого начала еще сильнее осложнять то, что и так слишком сложно. Под тренировкой, скорее всего, подразумевалось накачивание мышц, а я предпочитаю от качков держаться подальше. Этого мужчину я знала слишком близко.

– С тех самых пор мы не разговаривали друг с другом, – сказал он, и я ответила:

– Не разговаривали.

В этом вопросе между нами царило полнейшее единство, которое, правда, понемножку начало рассыпаться, ведь теперь-то мы снова друг друга слышали.

Как только мужчина и женщина вступают в разговор, всплывают вопросы, а что было на самом деле, была луна или нет, и их единство с первой же минуты подвергается опасности, которая со временем становится все больше, поскольку, что бы ни делали вместе мужчина и женщина, пусть даже что-нибудь совсем незначительное, при этом они видят, слышат и чувствуют совершенно по-разному и впоследствии никак не могут договориться, что же они все-таки видели, слышали и чувствовали, но по каким-то неведомым причинам они все снова и снова пытаются прийти к единому мнению именно по этому поводу, и все время, пока пытаются, они видят, слышат и чувствуют опять-таки в корне разные вещи, о которых им тоже нужно наконец прийти к единому мнению; и однажды между ними происходит серьезная ссора, оба в отчаянье, дело доходит до настоящих военных действий, потому что каждый из них убежден, что именно он пережил то, что было на самом деле, а другой, конечно же, ошибается. Если бы он только захотел признать, что ошибается. И разумеется, против этого хуже всего защищены как раз те люди, которые являются специалистами по какой-то особой реальности, отличающейся от обычной, и в силу своей профессии, кажется, должны бы разбираться в этом лучше других, но чем сложнее их лунно —, звездно —, мыслительно —, языковая реальность и связанная с ними специализация, тем труднее всем этим астрофизикам, философам, филологам смириться с тем, что даже самые простые вещи могут быть увидены, услышаны, восприняты совершенно по-разному, и чем пустячнее какая-нибудь конкретная деталь, тем серьезнее можно из-за нее поссориться.

Я помню такую вот ссору из-за платья. Это было платье в желтую полоску. Оно было в желтую полоску, а не в лиловую. Поссорились мы по телефону. Разговор был междугородний, и как всегда в подобных случаях, потом никто не мог вспомнить, с чего же все началось, я ведь вполне спокойно отнеслась бы к тому, если бы мне просто было сказано, что платье ужасное, потому что это дело вкуса, а вкус не имеет отношения к объективной реальности, даже если речь идет о моем любимом платье. Но оно было в желтую полоску, это я знала точно, в его же воспоминаниях платье изменило цвет, а когда речь идет о том, что было на самом деле, уступать нельзя, просто нельзя, и в какой-то момент мне показалось, что я схожу с ума. Когда потом пришел счет за междугородние разговоры, эта мысль снова пришла мне в голову.

Это было платье в желтую полоску. Вот так.

Я заметила, что начинаю нервничать, и спросила:

– Как живешь? – я подумала, что это совершенно безвредный вопрос. Он мог теперь рассказывать о себе, и ему не пришлось бы упоминать меня, или мое платье, или еще какую-нибудь деталь, из-за которой мы могли бы поссориться, это была бы только его история, которую он мог рассказывать как ему заблагорассудится, привирая или не привирая, и он мог просто не рассказывать о том, о чем он не хотел рассказывать.

Но он сказал:

– Что это за вопрос?

Отвечать не было никакого смысла, но и не отвечать было нельзя.

Я хотела спросить:

– Ну и зачем, скажи пожалуйста, ты мне звонишь?

Но это был тоже тот еще вопрос. Многие люди, когда им скучно или по телевизору показывают что-то ужасное, берут в руки свою телефонную книжку и начинают обзванивать всех подряд, с начала и до конца, и, надо признать, по сути это не так уж глупо и даже весьма практично, потому что достаточно всего лишь уменьшить громкость телевизора; ты сидишь в кресле, тебе удобно, и если фильм вдруг становится лучше или начинается новый, более интересный, можно закончить разговор и снова уставиться в телевизор, причем совершенно необязательно мыть голову, а самое главное – раздумывать, есть ли здесь тараканы, и не нужны никакие ходы конем, не нужно стоять в пробке, не нужно даже нюхать бензин на подземной парковке перед тем, как сядешь в машину. В тренировочном костюме или в купальном халате. И не нужно раздумывать, что надеть. И спрашивать себя, как потом расхлебывать кашу.

В нашем разговоре повисла долгая пауза. Я подумала: возможно, как раз сейчас фильм становится интереснее и еще, что бы мне такое сказать?

– Я помешал? – спросил он через некоторое время.

Я сказала:

– Нет, ты не помешал, но скажи все-таки, в чем дело.

Но то ли дела, собственно, не было, то ли он не хотел говорить о нем по телефону – всяком случае, он сказал:

– Думаю, нам нужно встретиться.

Это прозвучало, пожалуй, не как угроза, а даже с некоторой ноткой неуверенности.

На улице начался снегопад, и, стоя у телефона, я могла видеть через окно падающие снежинки, что действовало успокаивающе.

После искусного начала это, конечно, была отнюдь не самая смелая фраза, которую мужчина может сказать женщине, когда хочет ее увидеть, но я не стала возражать.

Я сказала:

– Н-н-да-а-н…

Я сказала это так, будто у меня тем временем отросло жало. Но больше ничего такого не сказала.

После разговора жало мне было уже не нужно. Несколько ничего не значащих фраз по телефону разогнали страх, и его место заняло ощущение близости, которое, как я уже хорошо знала, было не только обманчивым, но и вовсе иллюзорным, и тем не менее нужно было продумать меню на послезавтрашний вечер. Требования стиля, подумала я. Ради себя, не ради него, ах, и ради себя и ради него. Пока я обдумывала меню, чем Альберта будет угощать любимого, мне повсюду мерещились бесчисленные бездны, подстерегавшие нас обоих, и казалось в высшей степени маловероятным, что у меня хватит нервов достойно выдержать этот вечер. Я подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу. Снег за окном шел мокрый, было видно, что долго он не пролежит.

На следующий день мысленно я составляла список всех предложений, которые ни в коем случае нельзя будет завтра произносить. Разумеется, в него вошли все предложения, касавшиеся пережитого нами вместе, потому что я не хотела сразу же снова поссориться. Кроме того, в него вошли и те предложения, которые касались того, что произошло со мной без него, потому что никакой мужчина не может спокойно отнестись к тому, что с его возлюбленной в его отсутствие вообще что бы то ни было происходило. В какой-то момент мне вдруг показалось, что я могла бы рассказать ему о конференции переводчиков в Сингене, на которую меня пригласили, я была там недолго и так страшно скучала, что рассказывать было совершенно не о чем, но я тотчас же отбросила эту идею, потому что если я расскажу, насколько скучным оказался этот симпозиум, он может подумать, что я сознательно искажаю факты, а если совру, что там было интересно, примет за бахвальство. Избегать следовало также любых вопросов о том, что произошло с ним за это время, потому что это были «Что это за вопросы?» – из разряда нескромных и даже вероломных женских попыток завладеть прошлым мужчины. Строго запрещены были фразы, относящиеся к будущему в любом виде, а также – к планам на будущее, это было очевидно. Пока я все это взвешивала, дважды звонил телефон. В первый раз позвонил рабочий, который должен был установить мне двойные окна, – их смета наконец-то стала приемлемой, и теперь он хотел знать, когда им можно прийти; потом звонили заказчики технического перевода, чтобы уточнить, могут ли они рассчитывать, что текст успеет к следующему номеру. Я уверенно сказала: «Конечно». После разговора собственная уверенность показалась мне сильно преувеличенной. По опыту, я могла предположить, что в ближайшее время у меня будет много помех в работе. И я вспомнила свой недавний почти полный творческий паралич.

Потом я, наоборот, попыталась составить список фраз, которые говорить было можно, но почти все они были так же скучны, как симпозиум в Сингене.

Если нельзя говорить о прошлом и о будущем, это сильно сужает выбор допустимых фраз, особенно учитывая, что исключенными оказываются и все фразы с хоть сколько-нибудь доверительной или сентиментальной интонацией, например нельзя сказать «Ты хорошо выглядишь» – что вообще-то могло бы стать весьма неплохим, осторожным началом разговора, но не в том случае, если ты разговариваешь с бывшим любовником, который немедленно решит, что эта фраза является следствием определенных выводов на его счет, что она спровоцирована ревностью и нацелена на то, чтобы выведать у него, кто же стоит за тем, что он «хорошо выглядит».

Я прервала ненадолго свои размышления, чтобы успеть еще купить на рынке голубей для супа.

Все еще шел дождь. Завтра будет гололед. День прошел, и лучше было не думать, как я могла столь уверенно пообещать им перевод, если я к нему даже не прикасалась, а вместо этого составляла в голове всякие списки.

Когда я распаковала голубей, они при ближайшем рассмотрении оказались перепелами, и пока я изобретала рецепт перепелиного супа, мне пришло в голову, что я могла бы поговорить с ним о процессе над Валло, которого обвинили в плагиате – о чем как раз сейчас пишут во всех газетах, – ведь в какой-то степени это касается меня, и все же не настолько, чтобы можно было счесть бахвальством. Но тут мне вспомнилось, как много лет назад я ошеломленно разглядывала книжную полку у него дома, на которой, помимо специальной литературы, стояли только «Остров сокровищ», Справочник домашнего умельца в двух томах, Конституция и адаптированное для школьников издание «Собаки Баскервилей», и я подумала, что, пожалуй, разговор о плагиаторе Валло был бы все-таки не слишком уместным и к тому же весьма щекотливым.

Нужно было выбрать что-то нейтральное, но в данном конкретном случае ничего нейтрального не существовало, установила я, а в газетах писали, что женщинам и детям как раз перерезают глотки, пока я варю суп ночь напролет, и время открытия магазинов становится все ближе, а в газете писали, что людей сбрасывают в реки, что люди в автобусах скоро исчезнут с лица земли, что все на свете не более, чем виртуальная реальность, что мир – всеобщее Интернет-кафе; что-то случилось с нашей планетой после того, как мы в юности поцелуями возвращали мир во Вьетнам, а потом люди перестали целоваться или начали целоваться по другим правилам.

Нет, поглощая суп из перепелов, об этом говорить невозможно.

Пока я готовила, ко мне снова вернулось волнение по поводу завтрашнего вечера, но постепенно во мне проснулось и любопытство. Любопытство безумца, которое нарастало не постепенно, а скачками. Странным образом, больше всего меня интересовал вопрос, получается ли у него уклоняться от уплаты налогов и сумел ли он изобрести беспроигрышную систему игры в рулетку. И то и другое он начал обдумывать еще много лет назад и уже тогда так далеко зашел в своих расчетах, что понадобился почти целый вечер, чтобы мне их разъяснить, помню, меня тогда удивили оба его начинания, ибо самой мне никогда не приходило в голову даже задуматься об уклонении от налогов и о рулетке. Я сказала тогда с иронией: «Всем встать, тебя ожидает великое будущее». На это он ничего не сказал, а потом вдруг: «Смешно сказать, в течение нескольких секунд я был очень близок к тому, чтобы спросить тебя, не хочешь ли ты его со мной разделить».

Я посмеялась, но смех мой звучал неискренне.

Теперь значительная часть того будущего была уже у нас позади, мы не стали делить его друг с другом, по крайней мере не каждый день с утра до вечера, и обходились без завтраков за общим столом, и было вроде неплохо.

Вопрос об уклонении от налогов и о рулетке интересовал меня сильнее, чем вопрос о семейном очаге – в какой-то мере я надеялась, что ему есть с кем разделить трапезу, но об этом, конечно, спрашивать его не собиралась. Впрочем, как и о первых двух вещах.

После того как суп был готов, я не знала, что мне делать с очевидно бредовым чувством бесконечной близости с этим человеком. По состоянию на настоящий момент, на свете, кажется, не было ни одной фразы, которую я могла бы ему сказать. Я налила себе немного вина «Грюнер Вельтлинер»,[3] которое подам завтра на стол, поставила скрипичный концерт Мендельсона и попыталась воспроизвести в памяти его лицо. Ничего не получалось.

Впрочем, каждые две минуты я забывала, на месте ли еще мое собственное, подолгу задерживалась в ванной – мне нужно было время подумать. Кошка стала как-то странно на меня смотреть – с чего это я так часто бегаю к зеркалу, а я просто потеряла уверенность, что я – это действительно я, но каждый раз оказывалось, что я и в самом деле все еще я, и это меня ненадолго успокаивало, пока меня вновь не охватывали сомнения, – разумеется, это смешно. Один раз я строго сказала своему отражению: «Смешно и стыдно так вести себя в твоем возрасте только из-за того, что завтра к тебе придет любовник. Может быть, он и придет-то только затем, чтобы попросить взаймы, потому что из-за постоянного уклонения от налогов у него возникли проблемы или система игры в рулетку оказалась все-таки не беспроигрышной; или же он придет, просто чтобы разочек выговориться, многим людям иногда необходимо выговориться хоть кому-нибудь, а мы живем, и уже довольно давно, в такое время, когда просто выговориться стало практически невозможно, и это тоже одна из особенностей мира, который странным образом изменился с тех пор, как мы, едва достигнув совершеннолетия, изображали из себя взрослых, и сама взрослость вгоняла нас в тоску, как салат с макаронами или дачный участок, а теперь, когда большинство из тех, кого я хорошо знаю, достигли удвоенного совершеннолетия, все вдруг начали стремительно молодеть, а те, кто не стал моложе, делается все толще и толще. И лишь очень немногие не становятся ни моложе, ни толще, они становятся старше и, становясь старше, удивляются тому, что выговориться стало так трудно. Но с возрастом те вещи, которые требуют участливого слушателя, не уменьшаются – наоборот, они, как назло, увеличиваются, они разбухают, и теперь их не так-то просто угомонить, их не угомонить только лишь тем, что когда-то мы поцелуями вернули мир во Вьетнам и поддерживали вооруженное или мирное противостояние властям из-за повышения цен на городской транспорт; это ведь совершенно естественно, что возможность выговориться постепенно исчезает в мире, где люди со временем становятся не старше, а только моложе или толще».

Очень может быть, думала я, он придет, чтобы услышать совет относительно семейного очага и связанной с ним части будущего. Со мной этот номер не пройдет. Я тут же вспомнила целую кучу мужчин, которые, едва оказавшись в постели возлюбленной, с маниакальной одержимостью начинали выставлять напоказ интимнейшие детали семейной жизни, выбалтывать их, скажем так, и я уже несколько раз давала себе клятву немедленно выставить любовника за дверь, едва он в моей постели заведет речь о своем семейном очаге, потому что я не желаю ничего знать о трагедиях, которые возле него ежедневно разыгрываются и неудержимо влекут данного мужчину от этого самого очага прямо ко мне в постель. Для верности я торжественно повторила эту клятву теперь.

Впрочем, все вышеназванные мотивы казались мне все-таки маловероятными.

Вино еще не охладилось как следует. Вода в батареях булькала так, словно трубы вот-вот прорвутся, и она выльется наружу, и я подумала: «Только этого мне и не хватало, чтобы сейчас прорвало трубу».

Второй стаканчик пошел еще лучше, и пока звучал концерт Мендельсона, я почти решила не принимать все это слишком близко к сердцу, пусть все будет, как будет. Я сказала себе, что ведь бывают на свете настоящие войны, в которых по-настоящему убивают, сражаются, умирают, я подумала о женщинах и детях с перерезанным горлом, о накопившейся ненависти, о массовых захоронениях, да и кроме ненависти, которая царит повсюду в этой хрупкой действительности, где реальны едва ли не исключительно ненависть, убийство и насильственная смерть, а все остальное – виртуально, ведь жизнь достаточно сложна даже без этой глобальной ненависти, и, главное, она не бесконечна, с каждым днем все менее бесконечна, и эта мысль, которая, правда, завтра будет совсем неплохо подкормлена перепелиным супом, форелью «мюллерин» и фруктовым желе, придает всему, что может произойти завтра, характер относительности.

Но едва лишь мне удалось достичь некоторого внутреннего спокойствия, тут же, к несчастью, мне вновь пришло в голову нечто, прежде сидевшее где-то глубоко в памяти и что бы я предпочла вообще забыть, но вот оно всплыло и теперь причиняло мне боль и напоминало, что, в конце концов, война между мужчиной и женщиной – тоже самая настоящая. В юности я не верила, что это настоящая война, в которой один может погубить другого, меня удивляло, когда я читала в книгах о трагических исходах любви, когда человек бывал полностью покорен любовью, я ничего не знала об увечьях и смертельных ранах, наносимых друг другу мужчиной и женщиной, небесконечность жизни была делом решенным, она иногда меня тревожила, но ведь она простиралась еще так далеко, почти в бесконечность, а любовь в моем случае была скорее неудавшейся предысторией, нашествием саранчи, время от времени врывавшимся в мою жизнь, после чего я получала свою жизнь назад полностью разоренной, но самой мне, думала я, удавалось всегда оставаться целой и невредимой.

Все изменил один телефонный звонок.

Я провела в клинике всего пару часов, операция показалась мне до странного нереальной, дружелюбный деловой врач, медсестра, которая молча сосредоточенно орудовала инструментами, потом слабая тянущая боль в ногах, отвратительный гудящий звук, какой издает работающий пылесос, легкая тошнота – мне дали лекарство, улучшающее кровообращение, и оно быстро подействовало, – несколько часов отдыха в небольшой светлой и уютной комнатке с вазой цветов на столе. Я думала обо всех этих жутких историях про вязальные спицы, знахарей, о процессах над ведьмами, обо всем этом ужасе, который застали еще наши бабушки и даже матери, а здесь не только сами они безукоризненно вежливы, но перед глазами у тебя ваза с полевыми цветами, и медсестра вызывает по телефону такси.

Перед моим отъездом ко мне зашел врач, посмотреть, как у меня дела и еще раз поговорить. Он сказал:

– Я полагаю, дома есть кто-нибудь, кто в ближайшие дни сможет о вас позаботиться.

Я задумалась и пришла к выводу, что среди моих знакомых были либо те, кого я даже не могла себе представить в подобной роли, либо те, от чьей заботы я сама предпочла бы отказаться.

Врач сказал:

– Может быть, ваша мама. Ваш друг или муж.

– Мама живет не здесь, – ответила я, а врач настойчиво продолжал:

– Ну вы же не в одиночку это устроили, кто-то еще принимал участие. И я хотел бы, чтобы сейчас рядом с вами кто-то был.

Меня приятно удивила его забота. На свете в то время заботы уже почти не осталось, может, она и существовала когда-нибудь раньше, но я этого уже не помню, и вдруг я обнаружила, что тронута до слез, но все-таки сказала, что прекрасно справлюсь сама, до сих пор мне это всегда удавалось. И даже легко. Врач склонил голову набок и сказал:

– Вам не следовало бы относиться к этому легко.

Я относилась к этому не так уж легко, но я должна была это сделать, потому что не могла допустить, чтобы некто, кто разделил меня надвое – на Альберту, для которой он, не спросив даже, нужно ли это ей, построил дом, и на Альниньо, которую боялся до такой степени, что страх его порождал ярость, злобу, ссоры из-за того, что было и чего не было, а также мигрень, – так вот, я не могла допустить, чтобы этот некто – пусть даже я любила его всю мою сознательную жизнь, невзирая на то, что он просто не мог выносить одну из моих половин, ту, которой всю жизнь нужно было совсем не то, что он считал правильным, – и изменить тут что-нибудь казалось невозможным, даже если бы я сама захотела, просто нереальным, и даже пытаться что-нибудь изменить значило в корне неверно оценивать ситуацию… И хотя о себе я с успехом могла позаботиться и сама, мне казалось, что на заботу о двоих меня одной уже не хватит.

Я так и сказала врачу, а теперь вот он хочет, чтобы кто-то обо мне позаботился. Слезы навернулись мне на глаза, и я сказала:

– Не беспокойтесь, я прекрасно справлюсь сама.

Врач дал мне свой домашний телефон и сказал, что можно звонить в любое время, днем и ночью, если что-нибудь будет не так, а потом добавил:

– Я имею в виду боль душевную.

Душа у меня разболелась поздно вечером. Это был теплый вечер в начале лета, когда светло допоздна. Перевод Валло продвигался очень медленно, и я часто работала по вечерам, иногда даже по ночам. Когда сумерки сгущались и появлялись первые звезды, я включала зеленую настольную лампу, и вот в такой вечер у меня разболелась душа. Мне показалось, что уже слишком поздно. Чтобы звонить врачу. К тому же все остальное было в порядке, и чем бы тут смог помочь врач. И потом, о своем решении я, разумеется, не сожалела. Мысль, которая верна изначально, неверной не станет и впоследствии. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что же конкретно не в порядке у меня с душой. Мне не хотелось выговориться, потому что сказать тут совершенно нечего. Но это была и не сентиментальность, и не отчаянье, от которого хочется выть, ничего подобного.

Я хотела, чтобы со мной был Надан. И больше ничего. Мне нужно было его присутствие. Не разговор, разговор сейчас был бы особенно труден, ведь еще недавно он поверг меня в ужас своими тремя детскими комнатами, а в таком вот случае перевод с одного способа восприятия действительности на другой особенно затруднен.

Но я подумала, что, если бы он вдруг сейчас просто оказался здесь, моей душе стало бы полегче; мы могли бы немного пройтись, была чудная летняя ночь, и хотя после этого моя печаль обо всем, что нам не удалось, обо мне, о жизни вообще, не прекратилась бы совсем, она перестала бы быть столь невыносимой, потому что его присутствие окрасило бы мою печаль в другой цвет. Примерно так я тогда думала.

И я решила: «Я его попрошу. Он заберет машину из подземного гаража и через двадцать минут будет здесь».

Просьбы в отношениях между мужчиной и женщиной – такая область, которую следует обходить как можно дальше, потому что это минное поле, и особенно много мин закопано там, где просьбы не слишком трудны. Самые легко исполнимые просьбы содержат самое большое количество динамита. Бывает так, что мужчина с легкостью может избороздить вдоль и поперек Альпы на своем велосипеде с двадцатью скоростями или дойти до Северного полюса, но когда женщина, которая его любит, просит позвонить ей в семь часов утра, такой звонок вдруг оказывается выше человеческих возможностей. Принимая во внимание легкость применения и поразительную эффективность описанного оружия, надо признать, что это одно из самых интересных средств борьбы, чье действие при частом использовании становится поистине убийственным, ибо сразу стирает противника с лица земли.

Я позвонила.

Самым ужасным в его ответе было вовсе не быстрое «нет». Хуже всего было пронизывающее ледяное равнодушие, которое в течение последующих двух-трех лет имело достаточно времени, чтобы приобрести осязаемость и убедить меня, что все происходившее между нами, действительно была война. Самая настоящая.

Внезапно я осознала, что понятия не имею, как принимают любовников.

Это была не только стилистическая проблема.

Ее невозможно было разрешить вопросом «Что ты думаешь о Брамсе?»

Подбежав в очередной раз к зеркалу, я заметила, что искусала все губы и обнаружила лишь отдаленное сходство с самой собой.

Я пришла к выводу, что жизнь близка к тому, чтобы вновь поперхнуться, концерт Мендельсона, казалось, продлится вечно, а я так никогда и не смогу избавиться от страха. Дрожа, я доползла до кровати и смотрела, как из-за мокрых от дождя тополей встает луна. Тонкий серпик. Он до странности криво висел над деревьями, будто его неудачно повесили.

На следующий день я по-прежнему не могла разобраться в многозначных отображениях топологических пространств, но все-таки как-то перевела этот текст и была полна надежд на вечер. Удивительно, о скольких разных вещах приходится думать – не считая мытья волос, – если вечером к тебе придет любовник. Нужно стереть пыль, купить цветы и поставить их в вазы, помыть окна, сменить постельное белье, заодно заметив, что белье с изысканными цветами на пастельном фоне не годится, потому что ты уже не юная девушка, а взрослая женщина, что на темно-синем сатиновом белье пятна от сырости, и их невозможно вывести, а значит, нужно покупать новое. Для форелей мне пришлось приобрести сковорду с тефлоновым покрытием – я опасалась, что к моим железным они пристанут, к тому же желе не получилось. Желе никогда не получается, даже если положить вдвое больше желатина, и я злилась сама на себя – это следовало предвидеть.

Но, может быть, еще сильнее злилась я потому, что вот ведь взрослый человек, а опять готова впустить в свою жизнь столь унизительную вещь, как любовь, отлично зная давным-давно, что из этого никогда ничего не получается. Знания не помогали, желе было испорчено, и когда наконец раздался звонок в дверь, волосы еще не высохли, а на ногах были домашние тапочки. Не знаю почему, но когда раздался звонок, я подумала: это еще не на самом деле. На самом деле будет потом, когда-нибудь, а это все только прелюдия, только тренировка перед тем, как случится на самом деле. Не знаю, всегда ли так было, всегда ли люди понимали в жизни так же мало, как теперь, или это пришло к нам в последние годы вместе с виртуальной реальностью.

Я услышала на лестнице знакомые шаги, как во сне, но в какой-то момент я должна была проснуться, и только тогда все начнется по-настоящему. Не слишком приятный сон, он напомнил мне что-то мрачное из детства – порку, что ли, – он напомнил мне, как в детстве, когда меня лупили, мне всегда казалось, что это не взаправду, ведь они ничего против меня не имеют, и если даже эта палка для выбивания ковров не останавливается, они все равно против меня ничего иметь не могут, они же меня любят. Я ведь их ребенок, и значит, все это мне только снится. Неприятный сон, но нужно его пережить, чтобы когда-нибудь наконец проснуться. Иногда, когда в квартире подо мной кричат дети, я желаю им мысленно, пусть им лучше приснится такой сон.

Из-за бороды его лицо стало замкнутым. Рот больше не таил никаких следов мигрени. Разумеется, цветов он не принес, только мокрый зонтик, и я не знала, куда его поставить, потому что у меня самой нет зонтика.

Как нечто само собой разумеющееся, он произнес:

– Вот и я.

Я сказала:

– Н-н-да-а-н.

Целоваться мы оба тем временем научились, но борода мешала.

Лосьон для бритья я узнала сразу.

Потом он сказал:

– Мне надо бы позвонить.

Войдя в комнату, где стоял телефон, произнес:

– Вот, значит, как ты живешь.

– Да, – сказала я, так вот, мол, я и живу, а он сказал:

– Никогда не думал, что Альниньо может перевалить за тридцать, – он сказал это таким мягким голосом, что я сразу поняла, сегодня мне нельзя расслабляться. Надо быть начеку.

Пока он звонил, я поставила разогреваться суп из перепелов и обваляла в муке форели.

Он разговаривал минут пятнадцать, потом пришел ко мне на кухню.

Он сказал:

– Завтра нужно отдать машину в ремонт, а жена уже не может водить, она на последних месяцах беременности.

Я подумала: «Хорошо, что он с этого начал. Лучше уж говорить о беременной жене за столом, чем потом, в постели». Я вспомнила о своей вчерашней клятве, но суп уже разогрелся, и не было никаких причин выставлять человека за дверь только потому, что он заговорил о беременной жене перед супом, когда это гораздо уместнее, чем в постели. Я сказала:

– Прими мои поздравления.

Он сказал:

– Не стоит сразу же проявлять цинизм.

Он выглядел усталым. Он сказал:

– В прошлый раз были преждевременные роды.

И я сказала:

– Мне очень жаль.

Наконец я надела туфли, и мы принялись за еду.

Он сказал:

– Ты ничего в этом не понимаешь.

Я сказала:

– Нет, откуда.

– Ну не надо сразу обижаться, – сказал он. И добавил: – Просто пришло время завести семью.

Я сказала:

– Прошу тебя.

Мне не понравился упавший голос, которым он это сказал. И сама фраза мне не понравилась.

Потом, к счастью, мы заговорили о том, что университетам не хватает денег на финансирование астрономических исследований, и это очень печально, потому что все астрономические исследования в нашей стране тем самым замораживаются и очень быстро перемещаются в другие страны – по крайней мере, это не было чисто личное, мы говорили о состоянии земли и неба, весьма плачевном, непрозрачном, можно сказать, отвратительном, что сводило на нет все усилия по изучению звезд, хотя еще существовали вроде бы два места, где астрономией можно было заниматься: во всех остальных университетах астрофизику давно приходится довольствоваться мелочевкой, чтением лекций, разработкой базовых курсов, к звездам там даже не подойдешь – и я вспомнила, как много лет назад мы, сидя за совсем другим столом, обсуждали повышение цен на городской транспорт, мирное и вооруженное сопротивление властям – вопрос, который давно уже утратил для нас актуальность, – я просто видела перед собой клеенчатую скатерть, пять нарциссов, которые мы с Руди сорвали в парке и принесли с собой, и грустный стол с общим будущим, которого все мы настолько сильно боялись, что были даже готовы к вооруженной борьбе с этим самым будущим.

Каждый играл чужую роль. Причем все – в разных фильмах.

Я услышала, как он говорит: «У меня такое чувство, что большую часть жизни я проведу не с той женщиной и не в той постели».

Я услышала голос, который в гостиничном номере рисовал мне другое будущее, будущее, в котором я шла с двухместной коляской в супермаркет купить по сниженной цене половину свиной туши в расчете на глубокую заморозку, множество пачек макарон, стирального порошка и пастеризованного молока; и вот что еще заставило меня содрогнуться – вскоре после этого разговора мне довелось попробовать скисшее пастеризованное молоко, которое стало отвратительно горьким на вкус; а потом я вспомнила и о третьем варианте будущего, прерванном хирургическим путем, а теперь, значит, у него был четвертый вариант: дом и беременная жена, потому что пришло время заводить семью.

Мое собственное не казалось мне настолько отвратительным.

Я сказала:

– Надеюсь, суп вкусный?

И он ответил:

– Великолепный. Из чего он?

Я сказала:

– Это должен был быть суп из голубей, которые по ошибке оказались перепелами.

И он то ли с ужасом, то ли с восторгом сказал:

– Ничего себе, ты питаешься. У нас каждый день макароны. Макароны с томатным соусом, макароны с брокколи, пирог из макарон. Беременные женщины больше ничего не едят. От всего остального их мутит.

Я сказала:

– К чему такие подробности.

Но упомянутое им множество разных видов макарон говорило об определенной установке в домашнем хозяйстве и напомнило мне галстук с маленькими зелеными слониками – мне показалось, они отлично сочетаются.

Двойная жизнь стара как мир, подумала я, нарезала салат и положила форелей на сковородку.

– Ты по-прежнему куришь, – сказал он.

Я по-прежнему курила.

– Это требует даже некоторой выдержки, – сказал он, – в наши дни.

Тем временем мое возбуждение совершенно улеглось, и его место заняло разочарование.

Просто удивительно, по-моему, сколь обыденные, будничные вещи обладают неисчерпаемой способностью нас разочаровывать. Даже если у тебя нет больше никаких иллюзий ни по какому поводу, и, значит, ты вроде бы застрахован от разочарований, все равно они тебя настигают постоянно – лично я думаю, это даже хорошо, что они снова и снова тебя настигают, потому что человек должен идти вперед, а когда человек идет вперед, разумеется, что-то его неизбежно разочаровывает – но ведь нельзя же перестать двигаться вперед, и только сидеть на месте или лежать, чтобы избежать разочарований; так вот и живем.

При этой мысли я почувстовала себя совершенно в своей тарелке, но, наверное, это была в большей степени заслуга «Грюнер Вельтлинер», а не самой мысли.

По крайней мере, тефлоновая сковорода меня не разочаровала.

У меня была еще бутылка виноградной водки. С кофе мы выпили по стопке, и мысли унесли меня далеко-далеко в мой собственный, совершенно другой фильм, в мои собственные представления о счастье: в голове у меня кружились всякие формулировки, и я даже не знала, то ли они появились из моей жизни, то ли из фильма. Мне показалось, что когда-то давно, стоя посреди огромного пустого дома, я слышала, как он сказал:

– Знаешь, я хочу сделать тебя счастливой.

Эта фраза показалась мне совершенно абсурдной. И я ошеломленно сказала:

– Боже, ну какое отношение все это имеет к счастью.

Наверное, на какой-то момент я отрешилась от реальности, пытаясь разобраться в своей тогдашней растерянности – неужто один человек и вправду может сказать другому:

– Я хочу сделать тебя счастливой.

И в этот момент я заметила, что узкая ледяная рука очень нежно, и не скрывая своих намерений, лежит на моей руке. Я подумала: «Все верно. К Альберте пришел любовник».

Любовник, казалось, уже некоторое время что-то говорил и как раз в этот миг произнес:

– Знаешь, конечно я люблю свою жену.

Затыкать уши было поздно.

– Но беременная жена – для мужа это непросто, – продолжал он.

И я подумала: «Так тому и быть».

Мне показалось, что пришло время вспомнить вчерашнее торжественное обещание. Я сказала:

– Уже поздно, а машину завтра везти в ремонт.

Дверь тихонько закрылась.


Жан-Филипп | К Альберте придет любовник | Эпилог