home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

ГОДЫ БЕСПЛОДНЫХ НАДЕЖД

Катастрофа в семье По разразилась в конце января 1842 года. Вечером Вирджиния играла па арфе, чтобы развлечь гостей. Вдруг она закашлялась, и у нее из горла хлынула кровь. Кровотечение было настолько сильным, что несчастная молодая женщина упала в обморок. Эдгар По подхватил жену на руки и отнес в ее комнату. Срочно вызванный врач Джон К. Митчелл диагностировал, что Вирджинию настиг фамильный недуг семьи По — туберкулез, причем уже в очень опасной фазе.

Удар для поэта был слишком сильным. В самом прямом смысле — у него едва не случился сердечный приступ. Затем По принялся пить и в пьяном состоянии бесцельно бродить по улицам. Всего лишь одна угроза потери Вирджинии смогла нарушить хрупкое равновесие между отточенным и холодным разумом По и скрытым безумием, угнездившимся в его подсознании. Несколько последующих лет душа поэта будет постоянно колебаться между обманчивой надеждой и беспросветным отчаянием, разрываясь между этими крайними чувствами. Эти ощущения даже вызвали к жизни известнейший рассказ По «Колодец и маятник».

Переживания человека, оказавшегося в лапах инквизиции и с трудом избегающего гибели, сопровождаются в новелле описанием эмоционального перехода от отчаяния к надежде и вновь к отчаянию. А из ее финала видно, что в глубине души По понимал — Вирджиния, скорее всего, обречена, и спасти ее, так же как и героя «Колодца и маятника», сможет только чудо. Ведь своими силами главный персонаж истории сумел лишь оказаться на краю смерти: «Двукратное мое спасенье подстрекнуло инквизиторскую месть, игра в прятки с Костлявой шла к концу. Камера была квадратная. Сейчас я увидел, что два железных угла стали острыми, а два других, следственно, тупыми… Камера тотчас приняла форму ромба… Я упирался, но смыкающиеся стены неодолимо подталкивали меня. И вот уже на твердом полу темницы не осталось ни дюйма для моего обожженного, корчащегося тела. Я не сопротивлялся более, но муки души вылились в громком, долгом, отчаянном крике. Вот я уже закачался на самом краю — я отвел глаза…

И вдруг — нестройный шум голосов! Громкий рев словно множества труб! Гулкий грохот, подобный тысяче громов! Огненные стены отступили! Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя сознанье, уже падал в пропасть. То был генерал Лассаль. Французские войска вступили в Толедо. Инквизиция была во власти своих врагов».

Если состояние заболевшей жены ухудшалось, то Эдгар По не отходил от ее постели, но стоило кризису миновать, как начинался очередной запой. Один из его приятелей, поэт и составитель антологий Руфус Грисвольд, с которым

По познакомился весной 1841 года, позднее так описывал состояние супруга Вирджинии: «Он бродил по улицам, охваченный не то безумием, не то меланхолией, бормоча невнятные проклятия, или, подняв глаза к небу, страстно молился (не за себя, ибо считал или делал вид, что считает душу свою уже проклятой, но во имя счастья тех, кого в тот момент боготворил); или же, устремив взор в себя, в глубины истерзанного болью сердца, с лицом мрачнее тучи, он бросал вызов самым свирепым бурям и ночью, промокнув до нитки, шел сквозь дождь и ветер, отчаянно жестикулируя и обращая речи к неведомым духам, каковые только и могли внимать ему в такую пору, явившись на зов из тех чертогов тьмы, где его мятущаяся душа искала спасения от горестей, на которые он был обречен самой своей природой…»

Сам же По охарактеризовал положение, в котором он очутился в 1846 году, в одном из более поздних своих писем: «Вы спрашиваете, могу ли я „хотя бы намеком дать Вам понять“, в чем состояло „ужасное несчастье“, ставшее причиной тех „странностей в поведении“, о которых я столь глубоко сожалею. Да, я могу Вам ответить, и не только намеком. „Несчастье“ это было самым страшным из тех, что могут постичь человека. Шесть лет назад моя жена, которую я любил так, как не любил ни один смертный, повредила внутренний кровеносный сосуд, когда пела. Состояние ее сочли безнадежным. Уже навеки простившись с нею, я пережил все муки, которые несла мне ее кончина. Однако ей сделалось лучше, и ко мне вернулась надежда. Через год у нее снова лопнул сосуд. Все повторилось для меня сначала. Потом снова, снова, снова и снова — через разные промежутки времени. И всякий раз, когда к ней подступала смерть, меня терзали все те же муки. С каждым новым обострением болезни я любил жену все нежнее и все отчаяннее держался за ее жизнь. Но, будучи от природы человеком чувствительным и необычайно нервным, я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления. В этих состояниях совершенной бессознательности я пил — один Господь знает, сколько и как часто».

Пьянство в конце концов привело Эдгара По к окончательному разрыву с Джорджем Грэхемом. В марте 1842 года поэт жестоко поругался с другим редактором, Чарльзом Петерсеном, заявив, что не в состоянии с ним работать. А затем и вовсе заявил, что уходит из журнала, который назвал полным «жалких рассуждений». В раздражении Грэхем предложил место Эдгара По уже упоминавшемуся Руфусу Грисвольду. Немного подумав, тот согласился. В результате когда пришедший в себя после запоя По явился в редакцию, то с удивлением увидел, что за его столом сидит его хороший знакомец. Поэту все стало ясно, и, взбешенный, он удалился, хлопнув дверью.

Эдгар По вновь остался без постоянной работы, да еще с тяжелобольной супругой на руках. Он тщетно пытался устроиться на службу чиновником в местную таможню, старался заработать на жизнь журналистикой и прозой. Однако доход интеллектуальные труды по-прежнему приносили мизерный, и Марии Клемм все чаще и чаще приходилось продавать вещи из дома, чтобы просто прокормить бедствующую семью. В конец концов им пришлось даже уехать из привычного дома и перебраться в более скромное помещение на Спринг-гарден-стрит.

О тяжести запоев По свидетельствует очередной случай, записанный в воспоминаниях Мэри Деверо. И, при всем скептическом отношении специалистов к этому источнику, в данном случае мемуаристка явно рассказывает о реальном происшествии. В конце июля 1842 года Эдгар По действительно посетил Нью-Йорк, чтобы договориться об издании новой книги рассказов. Однако поэт якобы запил и, будучи в состоянии почти безумия, вспомнил о своей старой подруге Мэри Деверо (теперь уже — миссис Мэри Дженнинг). Грязный и всклокоченный, с огромным трудом он нашел ее дом в Джерси-сити (штат Нью-Джерси). Дальнейшее Мэри Дженнинг описывала так: " Мистер По не застал нас с сестрой дома, и, когда мы вернулись, дверь нам открыл он сам. Мы поняли, что у него запой и что он не был дома уже несколько дней. "Так, значит, вы вышли замуж за этого проклятого!.. — сказал он мне. — Любите ли вы его на самом деле? По любви ли вы за него вышли?" Я ответила: "До этого никому нет дела, это касается только моего мужа и меня". — "Вы его не любите, — сказал он тогда. — Ведь вы любите меня! Вы же знаете сами"".

Герви Аллен дополняет этот эпизод следующими подробностями: "Далее нам сообщают, что По остался к чаю, выпив, правда, только одну чашку. Но и она, кажется, произвела поразительное действие, ибо во время разговора за столом он сильно разволновался и, схватив стоявшее перед ним блюдо с редисом, принялся с такой яростью кромсать овощи столовым ножом, "что кусочки так и полетели во все стороны, и это всех очень позабавило". После "чая" По потребовал музыки, настаивая, чтобы Мэри исполнила его любимую песню, которую пела ему еще в Балтиморе, — "Приди на грудь ко мне, и улетят тревоги".

Выслушав песню, поэт неожиданно бросился из дома вон. Лишь через несколько дней приехавшая в Нью-Йорк Мария Клемм, при помощи миссис Дженнинг, организовала поиски пропавшего зятя. С огромным трудом Эдгара По нашли в лесу около Джерси-сити в совершенно невменяемом состоянии и отвезли назад, в Филадельфию".

Очередной раз оказавшись в ситуации, когда жизнь, казалось бы, полностью рухнула, Эдгар По попытался вновь вернуться к идее собственного журнала. Теперь он должен был назваться "Стайлус". Но так же, как и нереализованный "Пенн", этот гипотетический журнал должен был стать идеалом и примером для остальных литературных журналов Америки. При всей утопичности такого проекта в январе 1843 года идея со "Стайлусом" вроде бы получила шансы на реализацию — Томас Кларк, редактор журнала "Филадельфия сатэрдей мьюзеум", решил поддержать издание Эдгара По. Он даже предложил поэту половинное партнерство и согласился вложить в журнал свои деньги.

Обнадеженный По выпустил широковещательный рекламный проспект "Стайлуса", вышедший в "Сатэрдей мьюзеум" в феврале 1843 года и подписанный фамилиями совладельцев — "Кларк и По".

Но вскоре проект опять затормозился из-за финансовых проблем, и По вновь озаботился поисками постоянной работы. Познакомившись при помощи своего друга Фредерика Томаса с Робертом Тайлером, сыном тогдашнего президента США Джона Тайлера, поэт попросил его организовать аудиенцию в Белом доме. Судя по всему, он рассчитывал, что президент поможет ему устроиться на службу хотя бы в городское таможенное управление Филадельфии.

8 марта 1843 года По прибыл в Вашингтон, но почти сразу же тяжело запил. Он остановился в меблированных комнатах "Фуллерсотель", где в первый же вечер попал на дегустацию портвейна, организованную гостеприимным хозяином. С этого момента Эдгар По почти не приходил в себя. Знакомых пугал даже его внешний вид — он упорно ходил по улицам в черном, испанского покроя плаще, который вывернул наизнанку.

В итоге, встретившись с По, помятым, полупьяным и по-прежнему облаченным в вывернутый наизнанку плащ, Р. Тайлер пришел в ужас и отказался даже от мысли об организации приема у президента. Друзья с трудом привели Эдгара По в порядок и 13 марта 1843 года отправили его из Вашингтона в Филадельфию, где нетрезвого зятя встретила на перроне Мария Клемм. В дальнейшем Тайлер наотрез отказался общаться с По, и от надежды получить протекцию у самого президента пришлось отказаться. Так развеялось очередное упование поэта на то, чтобы получить постоянную службу, приносящую хоть какой-то стабильный доход.

Впрочем, очередной приступ скрытого безумия, провоцировавшего запои, у Эдгара По довольно быстро сменился этапом продуктивной и производительной работы, во время которой поэт вновь проявил чудеса логики и здравомыслия. Да и сама жизнь семейства По в новом доме на Спринг-гарден-стрит постепенно стала налаживаться. Одна из соседок поэта, в те годы — всего лишь школьница, вспоминала, что "миссис Клемм и ее дочь вместе поливали цветы… Они всегда казались веселыми и счастливыми, и часто, заворачивая за угол, я слышала смех миссис Клемм. Миссис Клемм постоянно хлопотала по дому. По утрам я наблюдала, как она мела двор, мыла окна и крыльцо и даже белила ограду".

На Марии Клемм, как и обычно, продолжала держаться повседневная жизнь семьи. Впоследствии знаменитый писатель, а тогда еще просто капитан Томас Майн Рид, чуть ранее познакомившийся с По и его домочадцами, писал о ней: "Она была неусыпным стражем этого дома, охранявшим его от всего на свете… Она была единственной служанкой, содержавшей дом в чистоте; единственным посыльным, осуществлявшим постоянную свянь поэта с его издателями… И только она единственная отправлялась на рынок, откуда приносила отнюдь не "сезонные деликатесы", а то необходимое, что спасает от голода". Одну из комнат в доме на Спринг-гарден-стрит Марии Клемм удалось сдать жильцам, что дало пусть небольшой, но гарантированный приток долларов на проживание.

А Эдгар По тем временем продолжал трудиться над прозой. После ухода из "Грэхеме мэгэзин" им были созданы известные рассказы "Тайна Мари Роже" и "Маска Красной смерти", которые, кстати, Грэхем с радостью поместил на страницах своего журнала. Однако наибольший успех среди всех прозаических произведений Эдгара По того времени выпал на рассказ "Золотой жук". Эта история появилась на страницах журнала "Доллар ньюспейпер" и получила приз в сто долларов "за лучший рассказ". "Золотой жук" безусловно относится к числу самых известных произведений писателя, в котором в удивительной гармонии сочетались таланты По — создателя приключенческих произведений и По — творца детективов.

В самом начале истории герой-рассказчик посещает своего друга Уильяма Леграна, поселившегося на острове Салливан, том самом, где стоит форт Моултри, в котором служил Эдгар По. Обитает Легран там, как отшельник, с одним-единственным спутником — своим слугой-негром Юпитером. Во время беседы с приятелем он рассказывает, как поймал некоего жука, вроде бы еще неизвестного науке: "Он ослепительно золотой, величиной с крупный лесной орех, и на спине у него три пятнышка, черных как смоль. Два круглых повыше и одно продолговатое книзу. А усики и голову… — Где же там олово, масса Вилл, послушайте-ка меня, — вмешался Юпитер, — жук весь золотой, чистое золото, внутри и снаружи; только вот пятна на спинке. Такого тяжелого жука я еще в жизни не видел".

Легран пытается нарисовать на каком-то клочке бумажки этого жука, однако его друг почему-то видит на ней не насекомое, а череп. Они начинают ссориться, но тут незадачливый энтомолог неожиданно погружается в глубокое размышление: "Некоторое время он разглядывал свой рисунок, словно изучая его. Потом встал и, забрав свечу со стола, пересел на сундук в другом конце комнаты. Там он снова уставился на бумагу, поворачивая ее то так, то эдак, однако хранил молчание".

Друзья вновь встречаются только через месяц, и Легран тут же вовлекает своего спутника в странные поиски, заканчивающиеся очень своеобразно. Наконец-то поймав пресловутого золотого жука, энтомолог-любитель заставляет Юпитера залезть на дерево, где негр неожиданно находит человеческий череп. Легран приказывает слуге пропустить жука на бечевке через глазницу черепа: "Во время этого диалога Юпитер был скрыт листвой дерева. Но жук, которого он спустил вниз, виднелся теперь на конце шнурка. Заходящее солнце еще освещало возвышенность, где мы стояли, и в последних его лучах жук сверкнул, как полированный золотой шарик. Он свободно свисал между ветвей дерева, и если б Юпитер сейчас отпустил шнурок, тот упал бы прямо к нашим ногам. Легран быстро схватил косу и расчистил участок диаметром в девять-двенадцать футов, после чего он велел Юпитеру отпустить шнурок и слезать поскорее вниз.

Забив колышек точно в том месте, куда упал жук, мой друг вытащил из кармана землемерную ленту. Прикрепив ее за конец к стволу дерева, как раз напротив забитого колышка, он протянул ее прямо, до колышка, после чего, продолжая разматывать ленту и отступая назад, отмерил еще пятьдесят футов. Юпитер с косой в руках шел перед ним, срезая кусты ежевики. Дойдя до нужного места, Легран забил еще один колышек и, принимая его за центр, очистил круг диаметром примерно в четыре фута. Потом он дал по лопате мне и Юпитеру, сам взял лопату и приказал нам копать".

Результат раскопок оказывается самым невероятным: "Мы отрыли продолговатый деревянный сундук, прекрасно сохранившийся. Необыкновенная твердость досок, из которых он был сколочен, наводила на мысль, что дерево подверглось химической обработке, вероятно, было пропитано двухлористой ртутью. Сундук был длиной в три с половиной фута, шириной — в три фута и высотой — в два с половиной. Он был надежно окован железными полосами и обит заклепками. Перекрещиваясь, железные полосы покрывали сундук, образуя как бы решетку. С боков сундука под самую крышку было ввинчено по три железных кольца, всего шесть колец, так что за него могли взяться разом шесть человек. Взявшись втроем, мы сумели только что сдвинуть сундук с места. Стало ясно, что унести такой груз нам не под силу. По счастью, крышка держалась лишь на двух выдвижных болтах. Дрожащими руками, не дыша от волнения, мы выдернули болты. Мгновение, и перед нами предстало сокровище. Когда пламя фонарей осветило яму, от груды золота и драгоценных камней взметнулся блеск такой силы, что мы были просто ослеплены".

Это оказался клад, зарытый легендарным пиратом — капитаном Киддом. Окончание рассказа представляет собой подробное изложение того, как Легран, случайно заполучивший в свои руки старый пергамент-инструкцию, сумел раскрыть зашифрованное описание места, где было спрятано пиратское сокровище.

В этой замечательной новелле, по сей день — одной из лучших о поисках укрытых в земле кладов, По не только успешно проявил свои таланты логика и разгадывателя любых головоломок и шифров. Он прежде всего сотворил почти безупречный текст, в котором уравновешиваются чисто художественные приемы детектива, построенного на раскрытии загадки, романтическая аура, присущая любым пиратским историям, и ненавязчивый юмор, проявленный и в описании постоянных недоумений героя-рассказчика, и при создании образа анекдотичного слуги Юпитера.

Неудивительно, что читатели оказались в полном восторге от текста Эдгара По. Рассказ вызвал настоящую сенсацию, в печати его создателя лестно сравнивали с самим Даниелем Дефо, а весь тираж "Доллар ньюспейпер" с "Золотым жуком" был раскуплен почти моментально.

Однако вроде бы триумфальная история с этой новеллой неожиданно вызвала к жизни ситуацию, продемонстрировавшую — насколько предвзято и неодобрительно относились к Эдгару По "собратья по перу". Филадельфийский журналист и драматург Фрэнсис Даффи заявил в печати, что "Золотой жук" является "мусором", а заплатили за него, наверное, всего долларов десять. От этого высказывания создатель рассказа почему-то пришел в такую ярость, что подал на Даффи в суд за клевету. Впрочем, судебное разбирательство было очень коротким — 24 июля 1843 года было подписано соглашение, согласно которому Даффи должен был принести По извинения в печати, а поэт отзывал свой иск о клевете.

Другим откровенным печатным выпадом против Эдгара По стал роман Томаса Данна Инглиша "Судьба пьяницы", в котором поэт изображался алкоголиком, закоренелым лгуном и аморальным типом, который "не церемонясь присваивает себе идеи других и вообще является воплощением предательства и лжи". Роман этот начал публиковаться по частям в конце 1843 года в "Сатэрдей мьюзеум".

К сожалению, все эти инсинуации по-прежнему подкреплялись периодическими запоями По. Например, в августе 1843 года, когда местные журналисты собрали пятнадцать долларов, чтобы хоть как-то поддержать семью поэта, он их тут же пропил. Буквально через час его нашли мертвецки пьяным у кафе на Декейтер-стрит. Слухи о жестоких запоях По также распространялись всё шире. Даже двоюродный брат поэта Уильям По в письме, где формально поздравлял Эдгара с получением премии за "Золотого жука", не преминул лишний раз предостеречь кузена от "слишком частого обращения к бутылке".

Поскольку с публикацией прозы дела шли ни шатко ни валко, Эдгар По решил читать публичные лекции по литературе. В конце-то концов, именно чтения в присутствии живой публики помогли Диккенсу стать одним из самых богатых писателей своего времени. И, казалось, вроде бы сначала По не прогадал. На первую его лекцию, состоявшуюся 21 ноября 1843 года в филадельфийской церкви на Джулиан-стрит, набилось столько народу, что многие желающие просто не смогли войти внутрь здания. Достаточно успешными были и последующие чтения, в том числе и в Балтиморе, в зале заседаний местной масонской ложи.

Переиздание своих рассказов Эдгар По попытался возобновить при помощи брата Джорджа Грэхема. Рассчитывая на самый широкий охват читателей, публикатор запланировал выпуск отдельных новелл ценой в двенадцать центов. Называться это мероприятие должно было "Единообразное серийное издание прозаических произведений Эдгара А. По". К сожалению, после выхода в свет "Убийства на улице Морг" и "Человека, которого изрубили в куски" стало ясно, что серийное издание расходится плохо, и его пришлось прекратить.

Очередная неудача укрепила Эдгара По в представлении о том, что в Филадельфии он уже не может надеяться не только на успех, но даже на сколько-нибудь пристойное существование. Поэт вновь решил, что сможет изменить свою судьбу, резко сменив место жительства. И поэтому, как только Вирджинии стало получше и кровохарканье на время прекратилось, По опять отправился в Нью-Йорк.

6 апреля 1844 года Эдгар По и Вирджиния вновь поселились в самом огромном мегаполисе Америки, в пансионе на Гринвич-стрит. Здоровье супруги поэта в это время заметно улучшилось. По писал, что Вирджиния "почти не кашляет и по ночам не потеет. Сейчас она зашивает мои штаны, которые я разорвал о гвоздь". Поэт же занялся усиленной литературной работой, итогом которой стала самая, пожалуй, блестящая мистификация во всей литературной карьере Эдгара Аллана По.

13 апреля 1844 года читатели газеты "Нью-Йорк сан" обнаружили на ее первой странице следующий потрясающий поразительный анонс:

"ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ НОВОСТЬ, ПЕРЕДАННАЯ СРОЧНО ЧЕРЕЗ НОРФОЛК! ПЕРЕЛЕТ ЧЕРЕЗ АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН ЗА ТРИ ДНЯ! НЕБЫВАЛЫЙ УСПЕХ ЛЕТАТЕЛЬНОГО АППАРАТА МИСТЕРА МОНКА МЕЙСОНА! ПОСЛЕ ПЕРЕЛЕТА, ДЛИВШЕГОСЯ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ ЧАСОВ,

ОТ КОНТИНЕНТА ДО КОНТИНЕНТА, МИСТЕР МЕЙСОН, МИСТЕР РОБЕРТ ХОЛЛЕНД, МИСТЕР ХЕНСОН, МИСТЕР ХАРРИСОН ЭЙНСВОРТ И ЧЕТВЕРО ДРУГИХ ЛИЦ НА УПРАВЛЯЕМОМ ВОЗДУШНОМ ШАРЕ "ВИКТОРИЯ" ПРИБЫЛИ НА ОСТРОВ САЛЛИВАН, ОКОЛО ЧАРЛЬСТОНА, ШТАТ ЮЖНАЯ КАРОЛИНА! ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ПЕРЕЛЕТА!"

Далее в статье подробно, с казавшимися принципиально достоверными деталями, описывался трансатлантический перелет. Например, там до занудства подробно излагалось устройство летательного аппарата: "Шар имел форму эллипсоида. Длина его составляла 13 футов 6 дюймов, высота — 6 футов 8 дюймов. Он вмещал около трехсот двадцати кубических футов газа и, при применении чистого водорода и тотчас по наполнении, пока газ не успевал частично разложиться или выйти, обладал подъемной силой в двадцать один фунт. Общий вес его составлял семнадцать фунтов, так что около четырех фунтов оставалось в запасе. Под шаром помещалась легкая деревянная рама длиною около девяти футов, прикрепленная к нему с помощью обычной сетки. К раме была подвешена плетеная лодочка или корзина.

Винт модели состоит из оси, сделанной из полой латунной трубки длиною в восемнадцать дюймов, в которую под углом в пятнадцать градусов пропущено несколько двухфутовых спиц из стальной проволоки, выступающих на один фут с каждого конца трубки. Наружные концы этих спиц соединены посредством скреп из сплющенной проволоки — и все это образует остов винта, обтянутый промасленным шелком с прорезями, натянутым так, чтобы представлять достаточно гладкую поверхность. Концы оси винта поддерживаются опорами из полой латунной трубки, прикрепленной к обручу В нижних концах этих трубок имеются отверстия, в которых вращаются шкворни оси. Из конца оси, ближнего к пассажирской корзине, выходит стальной стержень, соединяющий винт с шестерней пружинного устройства, находящегося в корзине. С помощью этой пружины винту придают быстрое вращение, сообщающее поступательное движение всему воздушному шару".

Герои рассказа вели дневник, в котором они так же скрупулезно фиксировали увиденное "под винтом воздушного шара": "Нынче утром ветер с десяти упал до восьми-девяти узлов и несет нас со скоростью тридцати морских миль в час или более. При этом направление его заметно переместилось к северу; сейчас, на закате солнца, мы держим на запад главным образом с помощью винта и руля, которые служат нам отлично. Конструкция представляется мне во всех отношениях удачной; задачу передвижения по воздуху в любом направлении (кроме разве прямо навстречу урагану) я считаю решенной. Против вчерашнего ураганного ветра мы не могли бы лететь; но могли, бы, если нужно, подняться выше него. А против обычного свежего ветра мы, несомненно, можем двигаться с помощью винта". Или: "Весь день дует сильный и устойчивый ветер с северо-востока; до сих пор судьба нам явно благоприятствует. Перед рассветом мы были встревожены странными звуками и сотрясением внутри шара, сопровождавшимися быстрым кажущимся снижением аэростата. Причиной этого явилось расширение газа вследствие повышения температуры воздуха и вызванное этим растрескивание ледяной корки, которая образовалась за ночь на поверхности сетки. Мы сбросили находившимся внизу судам несколько бутылок. Видели, что одна из них была подобрана крупным судном — очевидно, одним из пакетботов нью-йоркской линии".

По даже постоянно подчеркивал легкость путешествия, проведенного на столь совершенном аппарате: "Достаточно, чтобы такой ветер, как нынешний, мчал шар пять-шесть дней (а эти ветры часто длятся и дольше), и путешественник легко преодолеет за это время расстояние от побережья до побережья. При таком ветре просторы Атлантики — не более чем озеро".

Но даже в столь прозаическом и намеренно стилизованном под документальный отчет тексте По все же прорывалась его истинная сущность поэта и художника, склонного к ярким метафорам и преувеличениям: "А сейчас меня более всего поражает глубокое безмолвие, царящее на море под нами, несмотря на волнение. Воды не возносят голоса к небесам. Огромный светящийся океан извивается и бьется, не издавая жалоб. Гигантские валы похожи на множество огромных немых демонов, мечущихся в бессильной ярости. В такую ночь, какова для меня нынешняя, человек живет — она равна целому столетию повседневности, — нет, я не променял бы этого восторга даже на столетие будничного существования".

Эдгару По удалось произвести настоящую сенсацию, вызвавшую бешеный ажиотаж у публики. Газету с рассказом, выданным за отчет о подлинных событиях, расхватывали с такой жадностью, что даже сам автор не успел приобрести себе экземпляр. Лишь через два дня "Нью-Йорк сан" разоблачила собственную мистификацию, вызвав целый шквал возмущения, недоуменных толков и саркастических замечаний. Например, журналист Джеймс Гордон Беннетт в "Нью-Йорк геральд" злобно написал, что "когда какой-то неумелый болван создавал эту мистификацию, он должен был привлечь к работе несколько людей, обладающих достаточным здравым смыслом и знаниями, чтобы указать правильное расположение всех населенных пунктов и других местностей, встреченных по ходу повествования. А так получилась откровенная нелепость…"

В наше время "История с воздушным шаром" выглядит наивно и даже примитивно, уступая по силе фантазии и "Необыкновенному приключению некоего Ганса Пфааля", и последним страницам "Повести о приключениях Артура Гордона Пима". Но в истории научно-фантастической литературы это произведение Эдгара По занимает немаловажное место. Долгие годы многочисленные эпигоны американского гения будут действовать по разработанной им схеме — описывать фантастические события, жестко придерживаясь представлений публики о возможном уровне развития науки и техники на данном этапе существования человечества. Как ни смешно это прозвучит, но помимо всего прочего Эдгар Аллан По оказался еще и создателем так называемой "научной фантастики ближнего прицела". Причем среди его последователей на этом пути окажутся не только бесталанные ремесленники, но и такой титан научной фантастики, как Жюль Верн. Талантливый французский прозаик во многих романах и повестях намеренно не поднимался выше того уровня фантастичности, который установил По в своей "Истории с воздушным шаром".

В июне 1844 года Эдгар, Вирджиния и приехавшая к ним в начале мая Мария Клемм поселились на ферме возле Блумингедейлской дороги, в предместьях тогдашнего Нью-Йорка (ныне это угол Восемьдесят четвертой улицы и Бродвея). Их дом, как вспоминали очевидцы, располагался на "каменистой пустоши, поросшей кустарником и чертополохом, с редкими, одиноко стоявшими фермерскими домами". Сын их хозяев, фермерской четы Бреннан, — Томас — хорошо запомнил поэта, который "до темноты без перерыва работал с пером и бумагой".

Однако, как и обычно, бесконечные литературные и журналистские труды давали очень мало денег. Помощь для По пришла с совершенно неожиданной стороны — в конце сентября 1844 года Мария Клемм сумела познакомиться в Нью-Йорке с главным редактором новой газеты "Ивнинг миррор" Натаниэлем Уиллисом. Ей удалось выхлопотать для зятя должность "технического составителя" — не слишком важную, заключавшуюся по большей части в обработке информации из зарубежной прессы, но приносившую небольшой стабильный заработок. К сожалению, получение постоянной должности повлекло за собой очередное переселение — чтобы не тратить деньги на проезд до здания "Ивнинг миррор", По пришлось поместиться в пансионе на Эмити-стрит.

К началу 1845 года поэт приобрел ту самую хрестоматийную внешность, которая запечатлена на большинстве его прижизненных портретов и которую помнят большинство его современных читателей. Питер Экройд, автор современной британской биографии Эдгара Аллана По, так описывает его облик: "При росте в пять футов и восемь дюймов он держался исключительно, почти по-военному прямо, носил все черное — черный сюртук и черный галстук, словно вечно пребывал в трауре. Обращали на себя внимание его деликатное сложение, даже хрупкость, темно-каштановые, слегка вьющиеся волосы и большие серые глаза, которые одним современникам казались "беспокойными", в то время как другие говорили об их "влажном блеске". Все отмечали его широкий лоб, подтверждавший то, что на языке френологии (в которую он верил) называется "шишкой идеализма". У него были тонкие губы, то и дело кривившиеся в презрительной или недовольной усмешке, а иногда и в сарказме. Вспоминали бледные щеки, правильность черт. В 1845 году По отрастил усы, которые были скорее длинными, чем густыми. Говорил он "нервно и категорично", а один из современников утверждал, что "нервность была самой характерной чертой внешности По". Обычно вид у него был печальный, меланхолический или хмурый, мрачный или мечтательный. Разумно соединив всё это, можно получить представление о наружности По. К этому следует добавить одну деталь — на сохранившихся фотографиях заметна некоторая асимметрия правой и левой сторон лица — проявляется это в глазах, в форме рта, лба и подбородка. Одна сторона как бы расслаблена".

Трудясь "техническим составителем" в "Ивнинг миррор", По все же не оставлял и более амбициозных идей. В это время он вновь и вновь возвращался к идее собственного литературного журнала (в качестве названия все еще оставалось задуманное в 1842 году "Стайлус"). Вынашивал Э. По и проект издания целого пятитомного собрания собственных сочинений. А еще в начале сороковых годов он обратился к своим "литературным истокам" — перестал заниматься исключительно прозой и журналистикой и всё чаще и чаще начал сочинять стихи.

Первым таким стихотворением, окончательный вариант которого По написал в конце 1842 года и издал в январе 1843 года в "Грэхеме мэгэзин", оказался "Червь-победитель". Это пессимистическое и беспросветное произведение о торжестве смерти над жизнью завершается известнейшим финалом:

Но вот комедиантов сброд

Замолк, оцепенев:

То тварь багровая ползет,

Вмиг оборвав напев!

Ползет! Ползет! Последний мим

Попал в разверстый зев.

И плачет каждый серафим,

Клыки в крови узрев.

Свет гаснет, гаснет, погас!

И все покрывается тьмой,

И с громом завеса тотчас

Опустилась — покров гробовой…

И, вставая, смятенно изрек

Бледнеющих ангелов рой,

Что трагедия шла — "Человек",

В ней же Червь-победитель — герой.

Вскоре из-под пера Эдгара По вышли "Линор", "Страна сновидений" и "Лелли" ("Евлалия"). Стихи сороковых годов откровенно демонстрировали возросшее мастерство писателя как стихотворца. Его поэтический дар какое-то время словно бы пребывал в спячке, но при этом набирал все больше и больше сил. И в итоге эти силы воплотились в стихотворение, поныне остающееся одним из самых известных в литературе США.

Речь идет, конечно же, о знаменитом "Вороне".

Первоначальный его вариант По, судя по всему, создал еще зимой 1843 года и прочитал группе своих знакомых. Герви Аллен рассказывает об этом эпизоде так: "Зимой 1843/44 года дела шли так плохо, что он даже попытался предложить один из ранних вариантов "Ворона" своему старому другу Розенбаху, по-прежнему работавшему в грэхемовском журнале. Как рассказывал потом этот человек, По пришел однажды в редакцию с рукописью стихотворения в кармане и сказал, что Вирджиния и миссис Клемм голодают, а он совсем обезденежел. Стихотворение было прочитано находившимися там же Грэхемом и Петерсоном и им не понравилось. Однако По настойчиво доказывал, что вещь хороша, точно так же, как неотложна его нужда в деньгах. Чтобы разрешить разногласия, Грэхем созвал всех, кто работал в это время в редакции и типографии, пообещав подчиниться решению большинства. По сам прочел "Ворона" сгрудившимся вокруг клеркам и перепачканным краской наборщикам". Чтение все равно было воспринято без энтузиазма, и поэт принялся решительно исправлять свой стихотворный опус, доводя его до совершенства.

Полученный результат появился 29 января 1845 года в "Ивнинг миррор". Стихотворение сопровождалось заметкой "От редакции", в которой объявлялось, что его создателем является "Эдгар Аллан По, эсквайр" и что оно оказывается "одним из наиболее эффектных примеров поэзии из когда-либо опубликованных в нашей стране", а также "мастерски изобретательным в области стихосложения". Вслед за "Ивнинг миррор" "Ворона" перепечатали "Американ ревю", "Дейли трибюн", "Уикли трибюн" и многие другие издания, после чего поднялась настоящая буря восторгов и похвальных отзывов как простых читателей, так и критиков.

"Ворон", без всякого сомнения, относится к числу наиболее совершенных стихотворений, написанных на американском варианте английского языка в первой половине девятнадцатого века. Сюжетно непритязательная история о зловещем вороне, явившемся поэту, пребывающем в состоянии меланхолии, была выполнена настолько мастерски, что по сей день никого не оставляет равнодушным.

Почти идеальность стиха, столь явственная в английском оригинале "Ворона", труднее передается в переводах. Поэтому и существует такое множество вариантов этого шедевра По в переложении на другие языки. Отметились здесь и русские писатели, в том числе и такие известные, как К. Бальмонт, В. Брюсов и Д. Мережковский. Среди переложений есть и явные неудачи, есть и безусловные успехи, в наибольшей степени приближающиеся к совершенству оригинала. Например, вариант М. Зенкевича:


Эдгар Аллан По. Поэт кошмара и ужаса

"Ворон". Иллюстрация Г. Доре


Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,

Задремал я над страницей фолианта одного

И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,

Будто глухо так застукал в двери дома моего.

"Гость, — сказал я, — там стучится в двери дома моего,

Гость — и больше ничего".

Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,

И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер.

Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали

Облегченье от печали по утраченной Линор,

По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, —

Безыменной здесь с тех пор.

Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах

Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,

И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

"Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость — и больше ничего".

Хор восторженных и безудержных похвал "Ворону" был неостановим. Автор рецензии в "Ричмонд экземинер" стихотворение По признал "выше всей всемирной литературы", а в статье из "Нью-Йорк экспресс" было сказано, что оно превыше всего, что "написано лучшими поэтами нынешнего века". В "Морнинг экспресс" было замечено, что "Ворон" "может успешно конкурировать с любым текстом всего сонма современных поэтов".

Даже сам По, в одночасье превратившийся в модного, даже в супермодного писателя, был несколько обескуражен внезапно свалившейся на него повсеместной известностью. Впрочем, он изображал, что воспринимает все случившееся как должное и даже изначально запланированное. В письме своему филадельфийскому другу Фредерику Томасу он высокомерно замечал: "Ворон отлично "пошел", Томас, но для этого я его и писал, так же, понятно, как и "Золотого жука". Но птица слопала жука со всеми потрохами".

Методику и даже технику написания "Ворона" По изложил в эссе "Философия композиции", где подробно проанализировал собственное стихотворение. Однако именно это сочинение и показывает, насколько далеко бывает формальное литературоведение от тайн создания литературных текстов. Не только графоманам, подробно вызубрившим советы По из этого эссе, но даже и самому создателю гениального стихотворения не удалось создать его аналог. Другие великолепные стихи Эдгар По писал и в дальнейшем. Но даже при самом поверхностном их чтении становится ясно — секрет их, как и "Ворона", вовсе не в технологии, которой якобы следовал поэт, а во вдохновении, им обладавшем.

А тем временем публика рвалась познакомиться с писателем, произведшим столь заметную сенсацию, и По стал желанным гостем в литературных салонах мисс Энн Линч на Уэверли-плейс и в салоне миссис Элизабет Оукс Смит на Гринвич-стрит. Вместе с ним на приемах иногда появлялась и Вирджиния (видимо, в те моменты, когда она чувствовала себя совершенно здоровой). Хозяйка салона на Гринвич-стрит позднее вспоминала, что поэт "производил сокрушительное впечатление не столько на мужчин, сколько на высокообразованных женщин… К неудовольствию мужского пола, женщины подпадали под его чары и слушали, затаив дыхание". Впрочем, По в это время не злоупотреблял этим вниманием, демонстрируя принципиальную верность своей больной супруге.

Неожиданная всеобщая популярность позволила Эдгару По бросить опостылевшую работу "технического составителя" в "Ивнинг миррор" и легко откликнуться на предложение Чарльза Фредерика Бриггса, главного редактора издания "Бродвей джорнэл". Фактически поэт даже стал совладельцем этого издания — ему теперь принадлежала одна треть еженедельника. По получил редакторскую должность и сразу же развернул бурную деятельность. На страницах журнала появлялись как новые его рассказы, так и подвергшиеся коренной переработке и улучшению варианты старых. Но главной приманкой для читателей были не эти публикации — в Нью-Йорке По в очередной раз проявил себя мастером газетной полемики и журналистских сенсаций, зиждившихся на скандалах, неизменно привлекающих публику.

На этот раз объектом его атаки стал, пожалуй, самый именитый поэт США того времени — Генри Лонгфелло. В недовольной рецензии на антологию "Разное", составленную стихотворцем из Портленда, Эдгар По обвинил его ни много ни мало, как в откровенном плагиате, заявив, что тот является "явным имитатором, ловко использующим идеи других людей… что слишком заметно, чтобы ошибиться… и это может быть отнесено к самой варварской разновидности литературного грабежа".

Столь яростные выпады во многом опирались не на истинные взгляды По на творчество Лонгфелло, а были частью задуманной им литературной игры, предназначенной для привлечения внимания подписчиков "Бродвей джорнэл" и "Ивнинг миррор". (С последним изданием поэт продолжал сотрудничать.) В "Ивнинг миррор" По очень быстро отозвался на собственную статью возмущенной репликой, подписанной псевдонимом "Outis", то есть "Никто". Там он подчеркивал: "Неужели не может существовать двух людей, которые могут подумать когда-либо одинаково, без воровства одного у другого? Или, подумав так, разве не могут эти два человека использовать одни и те же или похожие слова, чтобы передать свои мысли, без всякой связи друг с другом?" "Outis" даже нарочито цитировал анонимное стихотворение "Птица-мечта" и сравнивал его с "Вороном" Эдгара По, найдя сходство в пятнадцати местах. И после этого добавлял: "Я, конечно же, не обвиняю мистера По в плагиате… Я выбрал это стихотворение г-иа Эдгара По потому, что оно современное и хорошо знакомо всем любителям настоящей поэзии".

Господину "Никто" Эдгар По ответствовал в "Бродвей джорнэл" уже под своей собственной фамилией, чтобы затем не остаться в долгу и в ипостаси "Никого" продолжить литературный спор… И так эта почти шизофреническая дискуссия растянулась аж на сто страниц в общей сложности. Интерес к ней По подогрел и в очередном публичном выступлении — на лекции в Нью-Йоркской библиотеке, названной "Поэт и поэзия в Америке", он вновь обрушился на Лонгфелло с обвинениями, столь же яростными, сколь и надуманными.

Надо отдать должное автору "Песни о Гайавате" и "Золотой легенды" — он никогда не платил По той же монетой, не ввязывался в публичные дискуссии и не пытался упрекнуть своего коллегу ни в чем предосудительном (а материала-то для этого было предостаточно). Лишь однажды Лонгфелло сказал о По: "Резкость его критики я никогда не приписывал ничему иному, кроме как раздражению чувствительной натуры, порожденному смутным ощущением совершаемой по отношению к ней несправедливости". Да в частном письме к своему другу литератору Джеймсу Лоуэллу он резко заявил, что не желает участвовать в спорах с автором из "Бродвей джорнэл", потому что "жизнь слишком ценная вещь, чтобы растрачивать ее на уличные драки".

Конечно, Лонгфелло недолго оставался единственной жертвой полемической резкости Эдгара По. Досталось и другим американским литераторам — например, Дэниэлу Брайену или Шебе Смиту… И с таким же успехом, с каким По разносил литературные произведения, он раздраконивал и театральные постановки, поскольку одновременно выступал и в роли главного театрального критика "Бродвей джорнэл".


Эдгар Аллан По. Поэт кошмара и ужаса

Г.-У. Лонгфелло


Впрочем, усердная журналистская деятельность поэта постепенно стала отнимать у него последние силы. Впоследствии он жаловался, что работал в журнале как настоящий раб на плантации.

Александр Крейн, работавший в "Бродвей джорнэл" в эти годы посыльным, вспоминал, что По "вел себя тихо и был одинаково добр и любезен со всеми, а в компании быстро оживлялся и даже становился игривым". Каждый день, в девять часов утра, он являлся в редакцию, где и работал "упорно и методично до трех-четырех пополудни".

И все же напряженная умственная и организационная деятельность не могла не вызвать очередного проявления скрытого безумия, в эти годы выражавшегося у По в одной и той же форме — в виде длительных запоев. Его знакомец Томас Данн Инглиш позднее вспоминал, что поэт вел себя одинаково, "когда расстраивался, — напивался до чертиков и пил потом всю неделю".

Томас Холи Чиверс, поэт из Джорджии, рассказывал, как в июне 1845 года он встретил По на улице, где поэт "раскачивался из стороны в сторону и был пьян в стельку". Чиверсу удалось сопроводить По домой и сдать на руки перепуганной миссис Клемм, запричитавшей при виде зятя: "Ох! Эдди! Эдди! Эдди! Иди сюда, мой милый. Давай-ка я уложу тебя в постель". После этого она якобы сказала Чиверсу: "Мне кажется, бедный мальчик сходит с ума". Другой коллега Чиверса в это время записал в своем дневнике: "По с его сдержанностью, безукоризненной чистотой души и чувствительностью — этот джентльмен до мозга костей равняет себя с подонками, опускаясь на самое дно по причине пьянства и деградации моральной, интеллектуальной и физической".

Это безумие, вся его сила и мощь, осознавались Эдгаром По и даже частично отразились в его прозе. В рассказе "Бес противоречия", вышедшем в июле 1845 года в "Грэхемс мэгэзин", он напрямую написал: "Стремление к благосостоянию должно быть возбуждено одновременно с любою разновидностью "воинственности", но в том, что я называю противоречивостью, не только не возникает стремление к благосостоянию, но нами движет, и весьма сильно, чувство прямо противоположное… Всякий, кто доверчиво и внимательно вопрошает свою душу, не будет отрицать, что особенность, о которой идет речь, безусловно, коренная черта. Она непостижима столь же, сколь и очевидна. Неясный порыв вырастает в желание, желание — в стремление, стремление — в неудержимую жажду, и жажда эта (к глубокому огорчению и сожалению говорящего), несмотря на все могущие возникнуть последствия, удовлетворяется… Можно рассматривать подобные поступки как нам вздумается, и все равно будет ясно, что исходят они единственно от духа Противоречия. Мы совершаем их, ибо чувствуем, что не должны их совершать. Никакого объяснимого принципа за ними не кроется; и, право, мы могли бы счесть это стремление поступать наперекор прямым подсказом нечистого, ежели бы порою оно не служило добру… Так вы с легкостью увидите, что я — одна из многих неисчислимых жертв Беса Противоречия".

Насколько По мог быть внимателен и великодушен к другим авторам в трезвом виде и насколько он становился мелочен, жесток и непереносим — в пьяном, доказывает история, случившаяся с публикацией стихов молодого поэта Ричарда Генри Стоддарда. Сначала Эдгар По с охотой принял его стихотворение "Греческая флейта" к изданию в "Бродвей джорнэл", но потом разразился жестким заявлением в печати, по сути обвинив Стоддарда в плагиате. (Вновь проявился постоянный пунктик По, на котором он словно бы зациклился в своей литературной критике.) Когда же Стоддард лично пришел в редакцию, чтобы объясниться, то он встретил там Эдгара По, "вспыльчивого и неприветливого", с ходу принявшегося кричать на молодого автора и даже угрожать ему избиением. При этом поэт был настолько пьян, что периодически отключался и засыпал в своем кресле.

Эдгар По почти не выходил из постоянной депрессии и даже начал подумывать о том, чтобы оставить должность редактора в "Бродвей джорнэл". Впрочем, его партнеров это уже особенно не огорчало. Совладелец журнала Ч.Ф. Бриггс напрямую заявлял: "Я выкину его имя из журнала. В последнее время он вернулся к старым привычкам, и боюсь, непоправимо вредит себе".

Единственным заметным утешением в этой обстановке алкогольных срывов и скандалов стал выход в свет 25 июня 1845 года однотомника Эдгара Аллана По под самым неоригинальным названием на свете — "Рассказы". В него вошли "Золотой жук", "Черный кот", "Месмерическое откровение", "Страницы из жизни знаменитости", "Падение дома Ашеров", "Низвержение в Мальстрем", "Беседа между Моносом и Уной", "Разговор между Эйросом и Хармионой", "Убийство на улице Морг", "Тайна Мари Роже", "Украденное письмо" и "Человек толпы".

Книга вызвала похвалы в печати, в том числе и в "Американ ревью", где ее охарактеризовали как "одну из самых оригинальных, самых своеобразных книг, когда-либо напечатанных в Соединенных Штатах". "Рассказы" неплохо расходились, и за четыре месяца было продано целых пятнадцать тысяч экземпляров. Впрочем, сам автор на этих продажах заработал только сто долларов.

Также лето 1845 года стало временем одного из первых платонических романов Эдгара По, вызывавших куда больше сплетен, нежели позволяла реальность, стоящая за ними. Писатель, обладавший ярко выраженным актерским темпераментом, пытался подражать архетипу поэта, в качестве которого в первой половине девятнадцатого века вся образованная публика воспринимала исключительно лорда Байрона. Легкие победы над женщинами, частые и скандальные романы — именно этого общество ждало от прославившегося автора "Ворона", и По, возможно подсознательно, этим побуждениям пытался соответствовать. Впрочем, стоит еще раз подчеркнуть — сплетни преувеличивали реальность в сотни, если не в тысячи раз, и на самом деле По гак и оставался верным супругом своей несчастной Вирджинии.

Например, исключительно платонической была любовная связь, установившаяся в середине сороковых годов XIX века между Эдгаром По и массачусетской поэтессой Фрэнсис Сарджент Осгуд. Миссис Осгуд, супруга художника Сэмюэля Осгуда, была признанной красавицей, которую современники описывали так: "Обладая нравом пылким, чувствительным и порывистым, она самым существом своим воплощает правдивость и честь. Эта жрица прекрасного, с душой столь безыскусной, что все в ней, кажется, дышит искусством, снискала необычайное восхищение, уважение и любовь. Что до внешности, то это женщина среднего роста, стройная, пожалуй, даже хрупкая, исполненная грации и в движении, и в покое; обычно бледная, с блестящими черными волосами и большими, лучистыми, необыкновенно выразительными серыми глазами".

Сам По также особенно отметил в ее облике "черные блестящие волосы, лучистые серые глаза — большие и удивительно выразительные".

Эдгар По познакомился с Фрэнсис Осгуд в Нью-Йорке 28 февраля 1845 года, после прочтения лекции об американской поэзии в нью-йоркской общественной библиотеке. Он еще и до знакомства высоко оценил ее дарование, а позднее некоторые из стихов миссис Осгуд были им опубликованы на страницах "Бродвей джорнэл".


Эдгар Аллан По. Поэт кошмара и ужаса

Фрэнсис Осгуд


Между поэтом и поэтессой завязалась дружеская переписка, а затем установилось и тесное личное общение, постоянно балансировавшее на грани перехода к более серьезным чувствам. Во всяком случае, Томас Данн Инглиш, не единожды наблюдавший Эдгара и Фрэнсис вместе на литературных собраниях, отмечал, что "малышка миссис Осгуд совершенно по-детски… не сводит глаз с По".

И все же эти глубокие дружеские чувства явно оставались только дружескими. Иначе бы к ним не отнеслись настолько спокойно ни Сэмюэль Осгуд, ни Вирджиния. Жена поэта даже сумела подружиться с якобы любовницей своего супруга и всегда радостно приветствовала Фрэнсис Осгуд, когда та посещала нью-йоркскую квартиру По.

В воспоминаниях миссис Осгуд оказался зафиксирован один любопытный эпизод, случившийся во время одного из этих визитов. Тогда Фрэнсис Осгуд увидела, как По работал над очерками о нью-йоркских литераторах. Написанное он, как обычно, склеивал в длинные свитки, состоявшие из узких бумажных полос. Один из этих свитков выглядел самым длинным, и По позвал Вирджинию помочь ему развернуть его. Написанная статья растянулась аж на всю комнату, и Фрэнсис Осгуд с удивлением спросила, кому посвящен столь длинный текст. Тогда По воскликнул: "Только послушайте ее, можно подумать, ее тщеславное сердечко ничего ей не подсказало!" И поэт, и Вирджиния громко рассмеялись. Эта огромная статья действительно была посвящена творчеству Фрэнсис Осгуд.

К сожалению, со временем идиллия творческой дружбы двух поэтов оказалась прервана. То ли По действительно стал добиваться чего-то большего (что сомнительно), то ли сплетни, распространявшиеся нью-йоркскими кумушками, становились всё более злобными, но миссис Осгуд решила покончить с двусмысленным знакомством раз и навсегда. В 1847 году она переехала в Филадельфию. И хотя переписка с По не прервалась, встречаться они перестали. Фрэнсис Осгуд ненадолго пережила влюбленного в нее поэта — 12 мая 1850 года она умерла от туберкулеза — болезни, чья мрачная тень легла на многие страницы жизненной истории Эдгара Аллана По.

Как это уже не единожды случалось в жизни поэта, в середине сороковых годов творческие неудачи сопровождались продолжительными запоями. Становившийся в таком состоянии раздражительным и неуправляемым, По был склонен к выходкам, нарочито эпатировавшим публику. Одной из таких эскапад поэта стало выступление в Бостонском лектории 16 октября 1845 года. Собственно говоря, никто и не ждал от Эдгара По особенных ораторских усилий; публика надеялась, что он всего лишь прочитает какое-нибудь новое стихотворение после завершения лекции дипломата и политика из Массачусетса Калеба Кушинга. Вместо этого поэт сначала долго и путано говорил о собственных поэтических принципах, а потом, к вящему удивлению собравшихся, произнес отрывок из "Аль-Араафа" — поэмы, мягко говоря, меньше всего пригодной для общественных декламаций. И только когда возмущенный гул слушателей уже готов был прерваться недовольными воплями, По остановился и прочитал "Ворона", чем на время утихомирил гнев собравшихся.

К несчастью, на этом скандальная история не закончилась — выпивая вечером вместе с приятелями из Бостона, По демонстративно заявил, что его выступление было задуманным розыгрышем, а "уважаемые бостонцы" были вынуждены прослушать строки, которые поэт якобы написал еще в одиннадцать лет. Сплетня об этом разошлась моментально, и на следующий день редактор "Бостон ивнинг транскрипт" Корнелия Уолтер активно возмущалась выходкой заезжей знаменитости: "Поэма, прочитанная перед литературным сообществом взрослых людей, написана мальчиком! Позор! По-зор!" По тут же подлил масла в огонь, заявив на страницах "Бродвей джорнэл" буквально следующее: "Мы любим Бостон. Мы родились там — и вряд ли стоит говорить о том, что в глубине души мы стыдимся этого… у бостонцев нет души". Вдобавок он еще и заметил: "Вряд ли можно было предположить, будто мы дадим себе труд сочинить для бостонцев нечто оригинальное… хватит им и того, что они получили". В полемическом задоре поэт явно забыл о завете его матери, начертавшей на подаренной сыну картине с изображением бостонской гавани: "Для моего маленького сына Эдгара, который должен полюбить Бостон, место его рождения, где его мама нашла своих лучших друзей".

Эта непродуманная выходка, вначале, возможно, показавшаяся Эдгару По даже забавной, сильно подпортила ему имидж. Количество его недоброжелателей только увеличилось, а за поэтом все больше и больше стала закрепляться репутация обманщика, скандалиста и пьяницы.

В 1845 году не внушала особого оптимизма и литературная деятельность По. На ее фоне появилось лишь одно заметное "светлое пятно" — 19 ноября поэту удалось выпустить в издательстве "Уили и Патнэм" поэтический сборник ""Ворон" и другие стихотворения". В книгу вошли не только недавние стихи, такие как собственно "Ворон", "Спящая", "Лелли", или "Город на море", но и стародавние поэмы "Тамерлан" и "Аль-Арааф". Однако, как и в случае с предыдущими стихотворными подборками По, книга не вызвала ни одобрения у критиков, ни ажиотажа у читателей. Сборник продавался из рук вон плохо, а в печати о нем отзывались как о собрании "несовершенных стихотворений", "стихах поверхностных или абсурдных" и даже "бреде преждевременно возбужденного мозга".

Крахом закончилась и давно лелеявшаяся По идея собственного журнала. При этом ему даже не надо было начинать все с нуля — его партнеры по "Бродвей джорнэл", разочаровавшись в перспективах издания, да и в самом Эдгаре По, были готовы уступить ему владение еженедельником. Один из совладельцев и редакторов — Чарльз Бриггс — теперь напрямую называл бывшего коллегу "ничтожеством", "пьяницей", "самым большим эгоистом на свете". Однако По вначале впал в состояние почти эйфории и безумных надежд на будущее, узнав о желании остальных совладельцев выйти из дела. Он писал: "В результате бесконечных маневров, почти непостижимо для себя самого, я преуспел, последовательно избавляясь от моих партнеров". Поэт был уверен, что поведет "Бродвей джорнэл" к светлому и прибыльному грядущему, где уже не будет мешавших ему соредакторов.

Но лучше вместо интриг по устранению других совладельцев По более усердно занимался бы собственным прозаическим и поэтическим творчеством. Журнал с самого начала единоличного владычества поэта стал приносить откровенные убытки, Эдгару По пришлось уменьшить его объем, резко снизить гонорары и в итоге почти полностью заполнять его страницы собственными сочинениями да опусами знакомых и приятелей. Так, в ноябре и декабре 1845 года на страницах "Бродвей джорнэл" появились такие тексты По, как "Очки", "Повесть Крутых гор", "Четыре зверя в одном", "Продолговатый ящик" и "Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром". И все это были переиздания.

День ото дня финансовое положение журнала становилось всё более сложным и запутанным, и в итоге По пришлось отказаться от единоличного правления — 3 декабря 1845 года он продал половину доли в "Бродвей джорнэл" Томасу Лейну, издателю и таможенному чиновнику из Нью-Йорка. К этому моменту поэт дошел до такой степени нервного истощения, что честно признавался: "В первый раз за последние два месяца я чувствую себя самим собой — отвратительно больным и в депрессии, но все-таки самим собой. Словно я очнулся от ночного кошмара… По правде говоря, я подозреваю, что был безумен".

Результат не замедлил проявиться обычным для По образом — в конце декабря 1845 года у него начался очередной запой. Это тоже не улучшило положения дел в журнале, и 3 января 1846 года Томас Лейн объявил о закрытии "Бродвей джорнэл". По даже не попытался спасти свое неудачное детище — его единственная попытка создать собственный "идеальный журнал" ушла в прошлое. Он лишь опубликовал в последнем номере следующее обращение: "Прощальное слово к читателям. Ввиду неотложных дел, требующих моего полного внимания, а также учитывая, что цели, ради которых был создан "Бродвей джорнэл", в том, что касается моего личного участия, достигнуты, я хотел бы настоящим проститься с друзьями, равно как и с недругами, пожелав и тем и другим всяческих благ. Эдгар А. По".

Неудачи больно били по поэту, но он старался "держать удар", стремясь выглядеть перед окружающими сильным и несокрушимым человеком. Удавалось это всё хуже и хуже. Поэт Ричард Стоддард вспоминал, что как-то встретил По в Нью-Йорке "пасмурным осенним днем, уже клонившимся к вечеру. Внезапно полил сильный дождь, и он укрылся под каким-то навесом. Со мной был зонтик, и первым моим побуждением было предложить По дойти вместе со мной до дома, но что-то — разумеется, не равнодушие — остановило меня. Я пошел своей дорогой, оставив его там, под дождем — бледного, дрожащего, несчастного…"

Однако столь же часто поэта встречали совсем другим — "злым, угрюмым, пьяным" (по словам того же Стоддарда). Эдгар Аллан По всё больше и больше превращался в литературного изгоя и отщепенца.

И своими очередными поступками, в том числе и в журналистской сфере, он только упрочивал эту репутацию. Весной 1846 года По засел за несколько обзорных статей о местных литераторах, позднее названных им "Писатели Нью-Йорка: несколько беглых заметок, содержащих честные оценки их авторских достоинств и кое-что о них самих". Предназначались эту тексты, которые Эдгар По ранее планировал назвать "Американский Парнас", для издания в филадельфийском журнале "Годис лейдис бук". В этих заметках он дал волю своей желчи и ярости, с ненавистью обрушиваясь на то, что По поименовал "прогнившей сущностью нашей повседневной критики". Сказать, что он был до конца необъективен, значит исказить реальность. Многие из упомянутых им литераторов заслуживали и не таких жестких характеристик. Но в ряде других случаев По все-таки переходил грань и объективности, и даже просто честной журналистики, опускаясь до откровенных ругательств и лжи.

Так, он писал, что известный литератор Льюис Гейлорд Кларк, редактор журнала "Кникербокер", "нерешителен, невнятен и бесхребетен — у яблока или тыквы больше углов… Он ничем не проявил себя в современном мире и ничем не примечателен, разве что тем, что ничем не примечателен". По не только печатно изругал своего старого знакомого и даже бывшего друга Томаса Данна Инглиша, но и заявил, что лично с ним никогда не был знаком. Досталось и другим писателям, поэтам и критикам — например, Чарльзу Бриггсу.

Публика с жадностью набросилась на критические заметки По, а литературный истеблишмент Нью-Йорка пришел в неописуемую ярость.

Обиженный Льюис Гейлорд Кларк поспешил написать в "Кникербокере", что Эдгар Аллан По "ничтожный пьяница", и рассказал: "Третьего дня По пришел в нашу редакцию в жалком состоянии полного отупения, и нездоровая его внешность несла на себе свидетельства неправильного образа жизни, да и говорил он довольно невразумительно… Сопровождала его пожилая родственница, которая устала ходить по жаре, но следовала за ним шаг в шаг, чтобы помешать ему напиться; однако он каким-то образом ухитрился уйти от ее недреманного ока и уже был сильно навеселе". Другие газетные выпады были ничем не лучше — Томас Данн Инглиш напрямую обвинил Эдгара По в мошенничестве, обмане и плагиате. Не побрезговал он в ходе своих нападок и неприкрытой клеветой: "Другой поступок г-на По помог мне узнать его еще лучше. Некий нью-йоркский коммерсант обвинил По в подлоге, и тот явился ко мне за советом, как наказать обидчика. И поскольку у него не хватало смелости вызвать этого господина к барьеру или дать ему достойную отповедь, я предложил ему возбудить судебное дело как единственно остающуюся возможность. По его просьбе мной был найден поверенный, который, из уважения ко мне, согласился взяться за дело, не требуя обычного в таких случаях задатка. Сперва г-н По горел желанием немедля начать процесс. Однако, как только настало время действовать, пошел на попятную, по существу признав тем самым справедливость обвинения".

Это было уже явным перебором, и По поспешил наказать подставившегося бывшего приятеля — он подал в суд на газету "Нью-Йорк миррор", напечатавшую выпады Инглиша. (Кстати, в феврале 1847 года суд поэт выиграл и даже получил 492 доллара компенсации за моральный ущерб. Позднее Томас Инглиш отомстит Эдгару По, вновь изобразив его никчемным пьяницей в своем романе "1844". Там он выведет его под псевдонимом "критик Мармадьюк Молот", про которого напишет, что "он никогда не напивается больше пяти дней из семи; говорит правду лишь по ошибке; имеет моральное мужество, достаточное, чтобы избивать жену, когда он думает, что она этого заслуживает, а иногда и просто так… Он никогда не бывал трезвым более двадцати четырех часов подряд".)

На фоне этих литературных дрязг вновь ухудшилось состояние Вирджинии. Возобновились горловые кровотечения, и По решил, что его жене будет полезнее пожить вне Нью-Йорка, с его гарью, смогом и чадом. Вначале семья поэта какое-то время снимала дом у Ист-ривер, а в конце мая 1846 года Эдгар По вместе с женой и тещей перебрался в Фордхем, деревню, находившуюся в двадцати километрах севернее Нью-Йорка.

Герви Аллен четко описывает новое пристанище семьи По: "В сороковые годы прошлого века Фордхем был маленькой сонной деревушкой, вытянувшейся вдоль старого проезжего тракта Кингсбридж Роуд. Местечко брало начало от заложенного там в 1676 году крупного поместья. Коттедж, в котором поселились По, размещался на треугольном участке земли площадью около акра как раз там, где Кингсбридж Роуд поворачивала на восток, к деревне. В этом небольшом домике с широкими дверями и забранными частым переплетом окнами было четыре комнаты — по две на каждом этаже, кухня с открытым очагом и пристройка для скота. Спереди — маленькая веранда, "увитая побегами жасмина и жимолости и уставленная горшочками с дивными цветами", как писал По. Он вспоминает также "яркую зелень тюльпановых деревьев, частично затенявших дом, и идущие от него в разные стороны дорожки, выложенные большими и гладкими, неправильной формы гранитными плитами… утопающими в чудесном мягком дерне, не плотно пригнанными, с пробивающимся в частых промежутках бархатистым мхом". Крыша была в ту пору из темной сосновой дранки.

Самая просторная общая комната, где обычно работал По, находилась на первом этаже. "Ее обстановку составляли круглый стол, несколько стульев, кресло-качалка и диван или скорее даже кушетка". К общей комнате примыкала крошечная спальня миссис Клемм, куда позднее положили больную Вирджинию. Две комнаты наверху были отведены для По и Вирджинии.

Окрестности были очень живописны. Обращенный фасадом на запад, дом стоял на невысоком холме вблизи дороги. В маленьком дворике росли кусты сирени и раскидистая вишня. С севера к дому почти вплотную подступала небольшая рощица и яблоневый сад. С поросшего травой южного склона холма, сбегавшего к берегу мелководной речушки Милк-крик, открывался вид на привольно раскинувшиеся вдали фермерские угодья".

При этом жизнь семейству По приходилось вести самую скромную. Громкий скандал с "Писателями Нью-Йорка" не принес поэту сколько-нибудь значительных денег. Для ежедневной еды Марии Клемм приходилось па чужих полях копать кормовую репу или собирать одуванчики для салата. При этом она делала хорошую мину при плохой игре, говоря соседям, будто "Эдди очень их любит". Теща поэта прибегала и к испытанным трюкам со старой корзиной для продовольствия от сердобольных "добрых самаритян", и к мелким займам у посетителей, приезжавших по литературным делам к ее зятю.

А состояние Вирджинии неуклонно ухудшалось. Однажды соседка четы По, проходившая мимо их домика, заметила, как поэт и его жена собирают вишни. И вдруг Вирджиния закашлялась, а ее платье вдруг покрылось "алой кровью, такой же яркой, как вишни, которые она ловила". Лекарства, видимо, помогали ей всё хуже, и По в ужасе ждал приближавшейся неизбежной развязки. Он-то, в отличие от многих из окружения поэта, прекрасно понимал, какую роль Вирджиния играет в его жизни. В одном из писем Эдгар По заявил прямо: "Моя милая жена — мой самый главный и единственный стимул в настоящее время. Вот я и сражаюсь с этим жестоким, негодным и неблагодарным миром".

При этом его собственное здоровье также не внушало оптимизма. Поэт не обращался к врачам, но, видимо, на давнюю болезнь сердца наложилась еще какая-то тяжелая хворь, о которой тут же поползли вздорные слухи. В балтиморском "Сатэрдей визитер" даже было сообщено, что Эдгар Аллан По "доработался до такого умственного расстройства, что его пришлось поместить в клинику в Ютике". Это был, конечно, вздор, и все же состояние По было далеко от идеала. Он даже не смог участвовать в публичных чтениях, проводившихся в университете Вермонта, объяснив отказ "серьезной и, боюсь, неизлечимой болезнью".

Однако если собственные недомогания поэт еще мог надеяться одолеть, то состояние Вирджинии к декабрю 1846 года выглядело просто безнадежным. Надо отдать должное нью-йоркской публике — узнав о бедствиях семьи По, многие пытались ей помочь, организовав сбор денег; некоторые сами отправлялись в Фордхем, чтобы поддержать поэта и его умирающую жену. Среди этих добродушных сочувствующих были миссис Мэри Гоув-Никольс и миссис Мэри Луиза Шю, известные своей благотворительностью и помощью неимущим и больным.

Миссис Гоув-Никольс так описывала Вирджинию По в последние дни ее жизни: "Она лежала у себя в спальне. Во всем были заметны такая безупречная чистота и порядок и одновременно такая нищета и убожество, что вид несчастной страдалицы вызвал во мне ту щемящую жалость, какую способны испытывать лишь бедняки к беднякам.

На соломенном матраце не было чехла — только белоснежное покрывало и простыни. Погода стояла холодная, и больную сотрясал страшный озноб, которым обычно сопровождается чахоточная лихорадка. Она лежала, укутавшись в пальто мужа и прижав к груди большую пеструю кошку. Чудное животное, казалось, понимало, какую приносит пользу. Пальто и кошка только и давали тепло бедняжке, если не считать того, что муж согревал в ладонях ее руки, а мать ноги. Миссис Клемм нежно любила дочь, и было больно видеть горе, которое причиняли ей болезнь и бедственное положение Вирджинии".

Жене поэта с каждым днем становилось все хуже, ее била постоянная лихорадка, она непрерывно кашляла кровью, испытывая жестокие боли. Но она держалась удивительно твердо, стараясь подбодрить мужа, который, как уверяли очевидцы, словно бы пребывал "в ступоре", походя на человека, который "не живет, не мучается, а просто существует".

Свидетелем последних дней в жизни Вирджинии стала и Мэри Дженнинг, некогда возлюбленная поэта, а теперь вполне респектабельная дама из Нью-Джерси. Она тоже приехала в Фордхем, чтобы помочь По деньгами, и застала его супругу уже на краю смерти. Позднее она вспоминала: "За день до смерти Вирджинии я нашла ее в гостиной. "Не лучше ли вам сегодня?" — спросила я ее, садясь рядом с большим креслом, в котором она устроилась. С другой стороны от нее сидел г-н По. Она взяла мою руку и вложила ее в руку По, сказав: "Мэри, будьте другом Эдди и не покидайте его. Ведь он всегда вас любил, правда, Эдди?" Миссис Клемм хлопотала на кухне, и, кроме нас троих, в комнате никого не было".

30 января 1847 года в Фордхем приехала и миссис Мэри Шю. Она и Мэри Дженнинг еще успели поговорить с умирающей, чтобы хоть как-то ее поддержать. Но вскоре началась агония, и в тот же день Вирджиния По скончалась.

Тогда же выяснилось, что за всю жизнь никто не удосужился нарисовать портрет несчастной, и кто-то из присутствовавших быстро набросал на листе бумаги лицо скончавшейся женщины. Так появился единственный портрет супруги Эдгара Аллана По, который дошел до нас и который публикуется во всех биографиях поэта.

Денег на похороны, кончено же, не было, и миссис Шю оплатила всё необходимое, даже покупку савана. Место для погребения предоставили соседи По, семья Валлентайнов, на фамильном участке фордхемского кладбища близ старой голландской реформатской церкви.

2 февраля 1847 года немногочисленная погребальная процессия отправилась под холодным, пронизывающим ветром к свежевырытой могиле. Эдгар По шагал за гробом супруги, кутаясь в потрепанную шинель курсанта Вест-Пойнта и тщетно пытаясь унять бившую его дрожь. Он стоял у могилы своей верной возлюбленной, пока ее не закидали землей, а когда вернулся домой, то упал в постель, как сраженный внезапным ударом. У поэта началась тяжелая горячка, переходившая в настоящее безумие. Герви Аллен отмечает: "Некоторое время после смерти Вирджинии По был так болен, что совсем не покидал Фордхем. У миссис Клемм, проведшей долгие годы в заботах о больной дочери, теперь оказался на руках новый пациент, который не выжил бы, если бы не она и миссис Шю. Миссис Клемм рассказывала, что По лишился сна; ночная тьма и одиночество доводили его до безумия. Она часами сидела у его постели, положив руку ему на лоб, но, когда, думая, что он уже уснул, поднималась, чтобы уйти, слышала его шепот: "Нет, Мадди, нет, побудь еще!""

Со смертью Вирджинии, словно бы оборвалась самая крепкая нить, привязывавшая поэта Эдгара Аллана По к бренной жизни на этой земле.


Глава 4 ПОЭТ И ЕГО МУЗА | Эдгар Аллан По. Поэт кошмара и ужаса | Глава 6 К ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЕ