home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



15 май 1944 года. Поселок Заболотное, Журавичского р-на, Гомельской области. Беларусь. Тыл 3-ей армии 2-го Белорусского фронта.

Враг появлялся неожиданно, дерзко, смело, всюду, куда прокладывали дорогу его гусеницы за эти четыре дня рейдов по армейским тылам русских.

Краснозвездные машины не вызывали подозрений и им везде был зеленый свет. Население и военные радостно приветствовали их, принимая за свое подразделение. Но затем наступал час жестокой расплаты за простодушное доверие и не бдительность.

Вот и сейчас, все еще стремительная Пантера, так похожая на Т-34, с одиозной надписью 'За Сталина' и огромной красной звездой одиноко и устало ворвалась в поселок Заболотное, вызвав только любопытство, но не подозрение у селян.

Но это была уже не та гордая и несокрушимая 'Пантера', как вначале операции. Закопченная, обгоревшая, с крупными оспинами и глубокими язвами на бронеплитах, она походила на побитую драную, дикую кошку, вырвавшуюся с большим трудом из окружения более сильных соплеменниц и прибившуюся в этот маленький поселок зализывать раны.

'Пантера' появилась одна, без сопровождения танков Т-34. Те, вместе с экипажами исковерканные и разорванные русским тротилом, остались догорать на поле боя под Довском…

Сержант Михаил Дедушкин ждал появление врага и внутренне готовился к встрече с ним. Радостные возгласы родных, разговоры, обед — все прошло как в тумане. Он говорил, улыбался, раздавал армейские угощения, но внутреннее напряжение не покидало его, ни на минуту. Одна мысль, словно заноза, сидела в голове: — Когда? Ну, быстрее бы?

Мать Акулина, видела озабоченность сына. Видела, что ее первенец единственный, горячо любимый сын Миша рад дому, но его глаза почему-то насторожены и полны тревоги. Но спросить сына о причинах такого состояния она боялась, чтобы не накликать беду. Да и чувствовала она себя не очень хорошо. Исколотое штыками в гестапо тело, весной 43 года, когда немцы искали партизан, почти прикованное к постели, давало о себе знать сильными болями.

Несмотря на свою молодость, Миша за годы войны прошел суровую школу испытаний, находясь в партизанском отряде, а затем в регулярных войсках. Ему казалось, что он прошел огонь, воду и медные трубы. Но когда он услышал радостный возглас босоногой младшей сестры Клавы:

— Едет! Едет! Красный танк едет!- и та заскочила в избу, он вздрогнул.

Неприятный, пронизывающий холодок пробежался по его телу. Мышцы сковала нервная судорога. Бледность кожи выдало волнение, и даже страх. Но это был сиюминутный страх. Страх перед неизвестностью. Страх перед битвой. Каков его нынешний враг, офицер Вермахта Франц Ольбрихт, который, опозорил ее сестру, который принес его семье горе?

— Спасибо Клава, — нервно с надломом в голосе поблагодарил он сестру. Та засияла и хотела выскользнуть обратно на улицу. Но Миша ее остановил.

— Клава, подожди! — Глаза Миши сделались жесткими и пронзительными. Лицо посуровело. — Всем быть дома! Никуда не отлучаться!

Рядом возле больной матери стояли Катя и Шура. Веры с дочкой не было. Они только появились на полчаса, и сразу ушли к бабке Хадоры. Повзрослевшие сестры хотели было ему возразить, но Миша так сверкнул на них огнем, что они сразу притихли.

— Я сказал не отлучаться! — вновь разнесся по хате его бас. — Всем оставаться на месте. — И ничего больше не говоря, он схватил автомат и решительно выскочил во двор огородами к дому Абрамихи…

— Господин гауптманн! Только не долго, — умоляюще попросил Ольбрихта командир взвода по внутренней связи, который сидел на месте заряжающего. — Вы же видели русские сидели у нас на хвосте. Мы еле оторвались.

— Не беспокойся Карл. Я быстро, — голос Франца дрожал от волнения. — Пусть господь будет с нами и в этот раз. — Он перекрестился, и смело открыл люк командирской башенки. После напряженного длительно боя и утомительного прорыва через русские кордоны физические и моральные силы Франца были на пределе. Но когда он появился в заветном поселке, узнал деревенскую хату Веры, эти роскошные в еще девственной майской зелени липы и мгновенно вспомнил облик любимой Верошки, ее ласковые, нежные руки, светящиеся от любви и счастья глаза, он преобразился.

Деревенская тишина и идиллические крестьянские картины, а также нахлынувшие воспоминания встреч с его первой любовью летом 41 года переполнили чувствами его сердце и душу. Он до боли, до отчаяния, до дикой нетерпимости захотел увидеть ее, девушку, ради которой он жил и воевал эти три бесконечно долгих военных года.

— Дядя! Дядя! Дядя танкист! Дай нам хлеба! — теребили его за рукав гимнастерки два грязных мальчонка, которые сразу выросли у танка как два молоденьких грибочка после дождя. Франц стоял у хаты Дедушкиных и вначале не понимал, что хотят от него эти ободранные дети, настолько сильны были у него душевные переживания. Но затем до него дошло, что дети просят 'шварцброт' — ржаной хлеб. Голодные белорусские дети просят еды. Франц присел, погладил по голове светловолосого мальчика лет четырех, посмотрел в его жалостливые синие глаза и со вздохом сказал:- Да, да дети. Я вам дам хлеба, но позже, когда сделаю свои дела. — Затем он поднялся, поправил на себе гимнастерку, провел рукой по ордену 'Красной звезды' и медали 'За Отвагу' и твердым шагом пошел к дому Дедушкиных.

Появление Франца, тем более в форме капитана Красной армии с наградами, после стремительного ухода сына, было сравни появлению ссыльного революционера в картине И. Репина 'Не ждали', настолько это было неожиданным и неординарным для Акулины. Она просто онемела, и лишилась на мгновение дара речи. Дети тоже испугались и, обступив мать, косо смотрели на не прошеного гостя. Франц сделал шаг вперед, но видя какой ошеломляющий эффект он произвел на родных Веры своим появлением в нерешительности остановился.

— Мама! — первым разорвала тишину удивленная восьмилетняя Клава. — Я знаю этого дядю. Он нам шоколадку давал! Он жених Веры! Клава улыбнулась и ущипнула Катю.

— Замолчи, — зашипела та на сестру. Мать вздрогнула от восклицаний младшей дочери и, придя в себя, тихо, но с вызовом, глядя в глаза Франца, проронила:

— Зачем вы пришли в мой дом? Я вас не звала. Уходите. Ольбрихт явно не ожидал, что его так примут. Он строил радужные планы на встречу, и ему казалось, что после стольких лет разлуки родные Веры будут к нему мягче. Тем более, что они с осени 43 года были освобождены от оккупации немецких войск.

— Мама! Это же я Франц! — воскликнул он. — Вы меня не узнали? Где Вера, мама? Я приехал к ней и хочу ее видеть.

Глаза Ольбрихта выражали недоумение и покорность. В эту минуту он совсем не выглядел тем лощеным и бравым офицером Вермахта, каким его помнила Акулина с 41 года.

— Я вас узнала, — смутилась мать. — Но вы… вы фашист, хотя и в красноармейской форме. Уходите отсюда, пока вас не схватили русские солдаты. — Акулина хотела приподняться со стула, но не смогла. А только застонала от боли в ногах, проколотых штыком. А затем в отчаянии прохрипела: — Уходите Франц, я ни хочу вас видеть. Вы столько принесли нам горя. — Плечи матери задрожали и, она заплакала, тихо, болезненно, страдальчески.

— Мама! — растерялся Франц, — Я вам лично ничего плохого не сделал, зачем вы выгоняете меня. Скажите где Вера, и я уйду. Что с ней?

— Вы уже сделали все что могли, — проговорила та сквозь слезы. — Уходите. Девочки сразу ощетинились и смотрели на Франца с вызовом и детским негодованием. Они поняли, что в их дом пришел враг.

— Мама, я не отступлю. Где Вера? — повысил голос Франц. — Я не отступлю от своего, вы знаете. Я хочу только ее увидеть. Я ее люблю и хочу видеть. Скажите где она, я вас очень прошу. Франц в порыве сделал шаг вперед и протянул к матери умоляюще руки. — Я вас очень прошу…

— Идите, идите, Франц, — она махнула рукой вдаль. — Идите… Она у Хадоры. Взгляд Акулины выражал смятение души и тревогу.

— Спасибо, мама! — радостно вспыхнул Ольбрихт. Его лицо от волнения раскраснелось. Он почти с любовью посмотрел на Акулину и сестер Веры и, не выдержав, нахлынувших радостных чувств, подскочил к ним и поцеловал материнские руки. — Спасибо, мама. Затем быстро поднялся и выбежал из дома.

— Ну, что господин гауптманн, видели свою невесту? — обратился к подбежавшему Францу лёйтнант Эберт. Его люк был открыт.

Франц спешно залез на танк, его подхватил за руки Криволапов и заряжающий Берг и с волнением быстро ответил:- Четыреста метров вперед к концу поселка, последний дом справа. Она там.

Он был настолько возбужден и находился под таким сильным впечатлением будущей встречи с любимой, что даже не обратил внимания, как из-за соседней покосившейся хаты за ним гневно следили глаза брата Веры.

Миша сразу узнал бывшего жениха сестры, несмотря, что тот был почти не узнаваем в форме офицера Красной армии и с большим шрамом, тянувшимся от правого уха. Этого холеного немца, с ямочкой на подбородке, он узнал бы да же с закрытыми глазами по запаху, насколько остро вдруг всплыли у него воспоминания августа 41 года, когда тот целился ему в лоб из пистолета.

'Ну, фашистская гадина, вот мы и встретились с тобой',- Миша клацнул затвором автомата. — 'Если бы не приказ офицера Смерш, изрешетил бы тебя'. Тем временем Ольбрихт залез на танк и помчался к краю села. — 'К Вере поехал', - сразу сообразил Миша. — 'Где же эти особисты? Ведь доложился, что это тот немец, который заходил к ним в начале войны. Его без присмотра оставлять нельзя',- подумав так, он не медля ни минуты, даже не сообщая по телефону Киселеву об этом, огородами, пригнувшись, побежал к бабке Хадоре. — 'Только бы успеть, предупредить Веру. Только бы успеть. Еще под пули попадет дуреха'. И только проскочила эта мысль, как по деревне устрашающе прошлась длинная шелестящая пулеметная очередь. Так мог бить только танковый немецкий пулемет MG-42. В ответ послышался русский автоматный рокот, раздававшийся от начала поселка.

Миша перепрыгнул, через небольшую огородную изгородь и, пробежав еще метров пятьдесят, очутился на нераспаханном поле бабки Хадоры. Осторожно крадучись он подошел к сараю и выглянул из-за угла. Но на внутреннем дворе Хадоры никого не было. Короткая перебежка и он уже в сенцах. Тишина. Скрипнула дверь и в его объятьях оказалась бабка Хадора, которая услышав стрельбу, выходила позвать Веру.

— Ах ты окаянный! Расшибешь, — запричитала бабка. — Что летишь как, на пожар? Хадора, держалась за сердце и медленно опускалась на пол. Для нее столкновение было ощутимым. Но сильные Мишины руки подхватили ее и быстро усадили на скамейку, прислонив к стене.

— Где они? — взволнованно крикнул Михаил бабке.

— Там, Мишенька, там на улице. Охая Хадора вяло и немощно указала морщинистой, сухонькой рукой в сторону двери. — И этот германец, ахвицер красивый с ней.

— А Златовласка где? — бледнея с испугом, бросил он.

— То же там Мишенька, с ними.

— Сиди здесь, я сейчас, — Михаил резко встал и, хотел было бежать.

— Подожди Миша. Подожди…, - с тяжелой одышкой проронила Хадора. — Не спеши. Пусть наговорятся… это недолго. Пусть наговорятся…. Не стреляй…. Это не долго…. Это недолго… Птица черная залетала к нам на двор….

Хадоре становилось хуже и она, прикрыв глаза, отвалилась назад на бревенчатую стену хаты.

Миша растерялся и не знал куда бежать. Толи спасать Хадору, толи сестру. Он дотронулся до руки Хадоры и почувствовал слабое биение пульса. — Слава богу, жива, — прошептали его запекшиеся и пересохшие губы. Он опрометью бросился из хаты.

Начавшийся в поселке короткий бой на какое-то время стих. Русские пехотинцы, залегли в начале поселка и выжидали подхода танков. Миша, среагировал на эту ситуацию. Помня о приказе офицера Смерш не стрелять, он остановился у ворот и затих, прислушиваясь к разговору сестры и немца. Чтобы их видеть он отодвинул одну доску в заборе.

Они стояли в метрах пятнадцати от ворот, ближе к лугу, возле краснозвездного танка. Миша догадался, что эта 'Пантера'. Танк, как страшный истерзанный исполин, крутил башней с длинноствольной пушкой и просматривал ближайшие горизонты местности в поисках русских. 'Недолго тебе осталось крутить своей фашистской башкой',- подумалось Михаилу, глядя на танк и, в эту минуту до него донеслись причитания сестры.

— Франц милый, почему ты так долго не приезжал. Почему ты оставил меня? Я три года тебя ждала. Я столько пролила слез.

Сестра стояла в двух шагах от немца. Одной рукой она прижимала к себе Златовласку, которая держась за подол платья, пряталась за мать. Другой стирала с лица накатывающиеся слезы.

— Верошка, любимая моя, — губы Франца дрожали от волнующего момента встречи с любимой, от любви к ней. Он смотрел на нее и тонул в ее необыкновенно-ясных, глубоких, васильковых глазах, полных слез. — Я приезжал за тобой тогда в августе 41 года, но тебя увезли партизаны и спрятали. Я готов был застрелить твоего брата за эту подлость. Но рука отвернулась. Я не смог это сделать, хотя был разъярен сильно и почти не контролировал себя. Он же был твоим братом.

Франц говорил и не решался слиться в объятиях с Верой. Что-то останавливало его сделать эти единственные шаги навстречу. Возможно, скорый и видимо последний бой. До него стали отчетливее долетать шум и лязганье гусениц приближавшихся к деревне танков. Возможно, неординарность их встречи. Он знал, что за ними непременно наблюдает десяток посторонних глаз из-за заборов и окон хат. Возможно, прошло много времени после его прощания в том далеком 41 году, когда его вызвали в штаб 24 моторизованного корпуса. А может ему мешала вот эта маленькая девочка чуть старше двух лет, которая, пряталась за Верой и исподлобья снизу вверх с наивным любопытством курносо смотрела на него. Ее сбившиеся светлые волосы от набежавшего ветерка падали ей на глаза, и она смешно фыркая, сдувала их с лица. Франц не решался спросить Веру о девочке.

Вера также робела подойти ближе к Францу. Хотя ей очень сильно хотелось прикоснуться рукой до такого родного и давно позабытого мужественного лица. Она говорила, всхлипывала, стирала слезы кулачком и вновь говорила о своей женской доли во время оккупации, о своих страданиях и любви к нему, об отношениях селян к ней после его отъезда, об истязании мамы в фашистском гестапо.

Она говорила и не могла выговориться, столько много у нее было накоплено в душе слов для него. Кроме того, глядя на Франца, она просто еще не могла поверить своим глазам, что этот высокий, помятый уставший капитан в русской форме с орденом и есть тот ее Франц Ольбрихт. Что это именно тот немецкий офицер, ее первая искренняя незабываемая любовь, который оставил самый красивый, но и самый жгучий след в ее жизни. Но более всего она боялась, что этот человек просто сейчас неожиданно исчезнет, как неожиданно появился возле ее дома, когда она играла с дочкой.

В какой-то момент, Вера преодолела силу страха, недоверия и отчужденности к Францу. Они имели место в ее добром и любящем сердце, за, то горе, которое принесли фашисты и вместе с ними он, ее Франц, за горечь разлуки и невероятные страдания. Вера протянула руку и, сделав невероятно трудные шаги к нему, дотронулась до грубого, словно змея шрама, который, несмотря на уродливость, словно магнитом притягивал ее, и упала в его объятия, чуть не лишившись рассудка.

Франц целовал ее и не мог нацеловаться. В эту минуту он отключился от всего мира, настолько он был счастлив и безразличен ко всему происходящему вокруг. Он не слышал и не видел, как русские вновь открыли пулеметно-автоматный огонь, начав наступление. Как 'Пантера' сделала два выстрела и фугасы с воем унеслись вперед, неся смерть. Как сник на борту танка от попадания осколка заряжающий панцершютце Берг. Как открылся тяжелый люк в танке и лёйтнант Эберт стал кричать на него и звать к себе.

Лишь когда он почувствовал, как вздрогнула Вера, и в одночасье померкло ее лицо и голова со сбившимися красивыми волосами цвета спелой ржи, откинулась назад, почти не дыша, а его руки обагрились кровью, удерживая ее от падения, Франц понял, что произошло что-то страшное и непоправимое. Он закричал в отчаянии, не помня своих слов, не слыша своих слов: — Будь проклята эта война. Будь проклят наш Фюрер. Фюрер кретин.

Дрожащими руками, как можно осторожнее он уложил свою обмякшую 'Верошку' в тень под старой липой и, видя, что ее белое платье быстро пропитывается кровью, сочившейся из раны ниже левой груди, достал из кармана бинт и стал пытаться делать перевязку. Слезы текли из его серых, безумных от сердечной боли глаз, а губы судорожно шептали:- Сейчас любимая. Сейчас. Потерпи. Я тебя перевяжу, — но перевязка плохо получалась. Подложенная бинтовая салфетка мгновенно стала алой. Вера слабела на глазах.

Франц истерично разорвал зубами новый комплект. — Сейчас любимая. Потерпи. Не умирай.

Девушка на мгновение открыла глаза и попыталась улыбнуться. Краешки губ чуть-чуть приоткрылись, и на них выступила кровь. — Мне очень больно…,-прошептала она. — Я умираю Францик. Прости, что не смогла тебя любить.

— Не умирай Вера. Не умирай Верошка. Потерпи, — Францу, наконец, удалось остановить кровотечение из раны. — Ты будешь жить. Ты еще родишь нам мальчика. Не надо девочки. Ты же хотела иметь мальчика Верошка. Помнишь, наш прощальный разговор?

Вдруг глаза Веры засветились небесной радостью. Ей стало легче. Душа ее какими-то немыслимыми силами удерживалась в теле. Не чувствуя боли, она тихо, тихо проронила:- Златовласка, твоя дочь… твоя дочь Франтик…как ты хотел…

Франц еще несвязанно, что-то лепетал сквозь слезы, поправлял ей волосы, гладил по голове и ждал чуда. Он не мог осознать, что Веры не будет с ним, что ее убили, что какая-то маленькая свинцовая пуля может лишить ее жизни. Он три долгих, невероятно тяжелых военных года думал о ней, воевал за счастье быть с ней, тайно вынашивал эту встречу с ней, и вот все провалилось в небытие.

'Как? Зачем? Почему? Кому понадобилась ее смерть? Ведь она такая хрупкая, нежная, необыкновенно красивая его принцесса Хэдвиг. Она не может вот так просто умереть как другие. —

Верошка очнись! — он стал ее звать. Но вдруг Франц дернулся, словно пораженный электрическим током. Глаза его лихорадочно заблестели. До его сознания, наконец, дошли последние слова Веры.

В это время с недолетом взорвался снаряд, выпущенный русским танком. Франца с силой отбросило в сторону и чуть присыпало землей. Но он был жив. Крича проклятия в адрес русских и бесноватого фюрера он, приподнялся и обезумевшими глазами стал смотреть по сторонам. Смрадный дым и пыль лезли ему в нос и в глаза. Вдруг его сердце учащенно забилось от того кого он увидел. У ворот, под скамейкой сжавшись калачиком, сидела та девочка, которая была с Верой. В руках она держала котенка, и они вместе дрожали от испуга. Он узнал в ней свою дочь Златовласку.

Необыкновенное тепло и нежность разлились в его груди. Сладковатый комок подступил к горлу. Никогда ранее не испытываемые чувства ответственности за беззащитного ребенка, и великая сила отцовства, моментально проснулись в нем и подняли во весь рост. Франц, пошатываясь, под пулями пошел к девочке. Но в этот момент двери, покосившихся ворот со скрипом отворились, и к скамейке метнулась худая длинная тень в военной форме. Мгновение и девочка оказалась в ее руках. Франц как раненый разъяренный зверь подскочил к скамейке, но было поздно. Златовласка припала к груди Михаила и, вздрагивая, не могла успокоиться.

— Стоять! — закричал очумело Франц и, вытащив из кобуры пистолет, направил его на тень.

Их глаз встретились.

Это было подобно цунами, это было подобно разряду молнии, это было подобно змеи, проскочившей между ними.

Франц и Михаил, как отрицательно заряженные частицы отскочили по сторонам и в тупой ярости уставились друг на друга. — Это ты, русская свинья! — закричал Франц в гневе, мгновенно, узнав брата Веры, и направил пистолет в лицо Михаила.

— Да, это я! Фашистское отродье! — с вызовом громко бросил Михаил.

— Поставь на землю мою дочь Златовласку и отойди на пять шагов.

— Твоя песенка спета гад! Вы окружены. Можешь убить меня, но Златовласку тебе я не отдам. Она родилась на этой земле, и будет жить здесь. Я тебя прошу, не пугай девочку и уходи вон.

— Первый раз я тебя не убил, пощадил из-за Веры, — зарычал Франц, видя сопротивление Михаила. — Сегодня пощады не будет. Сегодня я расшибу этой большевистской пулей тебе лоб, за все паршивое, что ты сделал для нас из-за ненависти ко мне и дикой любви к Сталину. В это время 'Пантера' получила лобовое попадание бронебойного снаряда. Танк вздыбилась от страшного удара, но крупповская сталь выдержала, и снаряд рикошетом со страшным воем унесся в сторону.

Люк вновь открылся и Эберт в гневе прокричал на немецком языке: — Господин гауптманн, уходим. Русские танки. Мне не удержаться. Франц даже не повел головой на голос командира взвода, только отмахнулся рукой.

— Ай! — закричал Эберт и отдал команду: — Орудие на двенадцать, бронебойным. Огонь!

— Последний раз предупреждаю, — тем временем говорил Франц. — Поставь на землю мою дочь Златовласку и отойди на пять шагов. Ну! Я жду русская свинья. Ольбрихт взвел курок пистолета.

Миша стоял, словно исполин. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он только сильнее прижал к груди ребенка, но не отступил от своего. Он не боялся в эту минуту смерти. Он боялся за племянницу, в которую случайно могла попасть пуля. Нужно было срочно что-то предпринимать.

— Считаю до трех, — набатом прозвучало в его ушах.

— Зачем тебе это девочка Франц? — вспомнив имя немца, спросил он его, чтобы потянуть время.

— Это моя дочь и я ее увезу с собой, — с акцентом выпал Ольбрихт и на родном языке стал считать:- Aenz!

— Не стреляй, ты можешь попасть в девочку.

— Zwei! — рука Франца задрожала, но палец медленно сдавливал курок.

И в этот момент раздался взрыв. От мощного хлопка посыпались стекла в хате бабы Хадоры. Огромный яблоневый сук, с первозданной зеленью и белоснежными цветами, словно клинком перерубленный, ломая изгородь, рухнул на дорогу.

Еще падали комья земли и оседала прогорклая пыль, как к Францу, отброшенному от Михаила, метнулись две тени. Не замечая наседавших русских бойцов, среди плотного автоматного огня, они стремительно подхватили его и полуживого, окровавленного, без сознания успели передать на танк.

За разрывом последовала мощная пулеметная очередь. Огненные осы с воем устремились к Пантере и безжалостно находили цели среди русских и немцев.

Механик водитель Брайнер, не успев заскочить в отделение через передний люк, был разрезан надвое. Его огромное тело медленно сползло к гусеницам танка. Брайнер так и не понял, за четыре года войны, ее истинных целей, как и его брат, лежащий в степях под Сталинградом.

— Криволапов, к машине! — закричал в ярости Эберт, как новый снаряд с силой долбанул Пантеру и, оглушая экипаж, рикошетом улетел в сторону луга.

Танк, как настоящий боец, выдержал удар в корпус, изверг последний бронебойный снаряд, отрывая башню обнаглевшей Т-34-ке и со стоном раненого зверя, развернувшись, на сорок пять градусов, устремился вперед вдоль заболоченной речушки, оставляя за собой плотную дымовую завесу… Миша открыл глаза…. Он лежал на траве весь обсыпанной землей, прикрывая рукой Златовласку. Девочка к его удивлению дрожала, но и не плакала. Недалеко от них зияла черная воронка, рядом у дороги лежал, будто срезанный пилой, огромный сук от садовой яблони, а чуть поодаль, где недавно стояла Пантера и дальше, он увидел застывших в земле немецких и русских солдат. Стояла страшная картина только что отгремевшего боя, картина смерти.

— Ну, вот и все, — тихо и устало высказал Михаил, после того как ему и Златовласке помогли подняться набежавшие бойцы штурмового взвода.

Девочка отряхнула платьице и, не говоря пока ни слово о маме, внимательно, совсем не по-детски посмотрела на присевшего к ней Михаила. Она не плакала, только шмыгала носиком. Затем опустив большие небесного цвета глаза, робко проронила:

— Это был мой папа?

— Папа? — переспросил удивленно Миша и, отвернув свой взгляд от глаз Златовласки, промолвил:- Да нет, не папа. Папа всегда находится с мамой. А это так…злой ветер в поле. Затем он подумал и холодно добавил: — Одним, словом, фашист.

После чего Михаил стер своей тяжелой рукой с лица девочки, набежавшие слезинки, поправил светлые волосы на головке и, заметив на нежном подбородочке небольшую ямочку, неожиданно замер. Через мгновение он с грустью выдохнул:- Эх ты, дитя войны…,- и шлепнув легонько племянницу по попке, обронил:- Беги к бабушке Хадоре Златовласка. Помоги ей по дому. Ей плохо. А я ненадолго задержусь, посмотрю, что с мамой….

Почти безжизненную Веру через час доставили в ближайший медсанбат. Златовласку органы НКВД не тронули, временно оставили на воспитание в семье Дедушкиных.


15 мая 1944 г. Поселок Болотня, Рогачевский район. Тыл 3 армии, 2-го Белорусского фронта. | Чужой для всех | Эпилог