home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



15 мая 1944 года. На участке 48 армии 1-го Белорусского фронта под Рогачевом.

— Дэдушкин? Где сержант Дэдушкин? — в траншею, вырытую в полный профиль, вспрыгнул молодой боец среднеазиатской национальности.

— А Бабушкин не подойдет? — придержал того за руку от падения веселый красноармеец с пышным чубом, выглядывавшим из пилотки.

— Не хорошо шутить с посыльным. Меня майора послал, — дернул тот свою руку и строго посмотрел на веселого красноармейца.

— Да, ладно, тебе степной аксакал, не обижайся. Спит сейчас твой Дедушкин со своим отделением. С боевого охранения пришли. Может, табачком угостишь, служивый.

— Махра курить нельзя. Махра плохо. Майора вызывает Дэдушкин в штаб одна нога здесь, другая там.

— Тогда понятно, — засмеялся солдат. — За поворотом налево в блиндаже найдешь своего Дедушкина.

— Солдата! Не обижай больше аксакала. Аксакал-это старейшина рода.

— Да, ладно тебе, иди уж боец…

— Куманзабаев я, рядовой Куманзабаев.

— Значит Кумысзабаев, — веселый красноармеец еще шире заулыбался и оглянулся по сторонам, ожидая поддержки. Но рядом в эту минуту других бойцов не было. Он хотел еще что-то сказать Куманзабаеву, но посыльный штаба, так и не поняв шутки, быстро скрылся за поворотом траншеи…

Через пятнадцать минут сержант Дедушкин, поприветствовав часового у блиндажа, где располагался штаб стрелкового батальона и, приоткрыв брезент, вошел в земляное убежище.

— А вот и наш лучший командир отделения, — встретил Михаила на пороге простуженный голос комбата. — Как видите орденоносец, гвардеец. Все при нем. Подходи сержант ближе, есть разговор.

Михаил четко подошел к командиру батальона, чуть пригнувшись, старая партизанская привычка, и доложился о прибытии. Его цепкий взгляд сразу выделил в штабе незнакомца, подтянутого старшего лейтенанта в форме госбезопасности. На душе у Миши сразу похолодело. Но он стоял смирно. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Товарищ старший лейтенант желает с вами поговорить, — на сержанта смотрели по-отечески добрые, но волевые глаза комбата. — Мы вас оставим наедине. Поговорите. Пойдем капитан, — он обратился к начштабу батальона, — Перекурим.

— Нет, нет. Я вас не буду беспокоить товарищи военные, — заспешил «особист». — Оставайтесь на мете. А я поднимусь с сержантом наверх. У вас кругом прекрасная березовая роща, как будто на дачу попал.

Майор хмыкнул в усы: — Как скажете. Вам виднее. Сержант! — обратился он уже к Дедушкину, — поступаете в распоряжение старшего лейтенанта, — и пристально, словно прощаясь, посмотрел тому в глаза…

Было ранее утро. Майское солнце только, только начало отдавать природе свою космическую энергию, обещая не по-весеннему теплую погоду. Мириады капелек росы, сверкая, весело перешептывались между собой на траве и зеленых листочках молодых берез. Воздух не надышаться. Необычная тишина. Красота необыкновенная. Но на душе у Миши неспокойно. Сон пропал сразу.

— За мной! Не отставать сержант, — не поворачиваясь назад, бросил тому офицер и скорой походкой направился в глубину рощи.

«Куда меня ведет этот «старлей», похоже «особист» из армии», — тревожные мысли, иглами покалывали сердце и болезненно отдавались в душе Михаила с каждым его шагом. Он сильной упругой походкой с автоматом ППШ на плече шел, не отставая от офицера. Тот явно спешил. Но идти пришлось недолго. Буквально через двести метров по роще они вышли к дороге. Там стоял армейский «Виллис».

— С машиной все нормально? — спросил офицер у водителя сержанта, на груди которого красовалось несколько медалей.

— Все в лучшем виде товарищ старший лейтенант. Доедем хоть до Берлина.

— До Берлина пока рановато, а вот в сторону Журавич через Рогачев прокатимся, — с усмешкой сказал «особист» и по-хозяйски уселся на заднее сидение американского джипа. — Присаживайся и ты сержант, не стесняйся. Говорить будем в дороге, время не ждет.

При упоминании Журавич, Миша вздрогнул, лицо его чуть посерело, но он постарался не показывать свое волнение, усаживаясь рядом со старшим лейтенантом. В голову пришла первая мысль: «Что-то случилось с родными, с мамой».

— Не волнуйся Дедушкин, с матерью все в порядке, — самодовольно проронил офицер, как будто прочитав мысли Михаила. — Трогай Николай.

От линии фронта до Рогачева ехали, молча и недолго, километров пятнадцать. Водитель умело и лихо крутил баранкой, оставляя позади тыловой транспорт. Офицер курил и иногда с интересом посматривал на Михаила. Тот старался сидеть спокойно, однако это ему удавалось с большим трудом. «Особист», машина, дорога, неизвестность одновременно тревожили его, но и давали повод выплеску в кровь новых порций адреналина. У Миши начал появляться повышенный интерес к предстоящим событиям. А то, что они должны быть он с каждым убегающим километром чувствовал все сильнее нутром. «Что-то молчит особист», — думал Михаил. «Выжидает, высматривает. Подождем». Лишь когда пересекли стратегически важный мост через Днепр, непомерно укрепленный и усиленный дополнительными огневыми точками, даже танками и артиллерией, как подметил математический ум Михаила, офицер повел с ним разговор.

— Дедушкин, — наконец обратился к нему офицер. — Вы уже догадались, почему вас вызвали с передовой и везут в сторону дома? Время у вас было достаточно подумать.

Миша не предполагал, что так начнется беседа и в такой форме. С органами госбезопасности он встречался впервые. Поэтому он не сразу ответил. Он не знал, как надо отвечать. Сказать догадывался, значит иметь за собой дела, которыми заинтересовались, наконец, то «особисты». Но таких дел он за собой не помнил. Сказать, что не догадывался. Значит, быть не искренним. Ведь он им для каких-то целей понадобился. Миша даже заерзал на сидении.

— Не волнуйтесь сержант, подумайте еще минуту, — офицер заговорил с ним почему-то на вы.

— Да я не волнуюсь товарищ старший лейтенант. Просто я не знаю, как ответить.

— Вы перед нами чисты? Никакими делами не запятнаны?

— Вроде нет товарищ старший лейтенант.

— Тогда будьте искренни и ответьте мне на следующий вопрос: «От кого у вашей сестры Веры ребенок, девочка чуть более двух лет? — контрразведчик, развернулся к Михаилу, ухватившись рукой за дугу водительского сидения и, пристально посмотрел ему в глаза.

— Миша почувствовал, как сердце его забилось чаще. На лбу выступило несколько капелек пота. Пальцы рук противно задрожали.

Он даже мысленно не мог представить, что услышит этот вопрос. Он предполагал услышать любые вопросы, связанные с партизанами, с боевыми действиями, с оценкой действий командиров и бойцов на передовой и дать на них исчерпывающие ответы. Но чтобы такое спросили?

Время шло, и нужно было отвечать.

— Так это она нагуляла от наших ребят, — вдруг просто ответил он и почувствовал, как его щеки стали наливаться краской.

— Каких именно ребят товарищ сержант? Когда вы были в оккупационной зоне, — голос офицера завибрировал более жестко. — Может тех ребят, что партизан вешали и сжигали крестьянские хаты? Или эшелонами увозили белорусскую молодежь в Германию? А может тех, кто носил черную нацистскую форму и говорил: «Хайль Гитлер»?

— Да нет, из наших кто-то местных, — глаза Миши забегали.

— Кто именно: Трофим, Потап, Степан или еще назвать несколько имен?

Миша был поражен осведомленностью «гэбешника». Молодых хлопцев из поселков Поляниновичи и Заболотное по тем или иным причинам, оставшихся в немецкой оккупации, тот называл поименно. «Вот так попался. Не выкрутишься у этого ужаки».

— Михаил! — тем временем продолжал беседу офицер, придержав фуражку, чтобы она не слетела, когда их подбросила на кочке. — Орденом Красной Звезды, за какие заслуги вас наградили?

Миша растерялся. Он был подавлен. Он впервые за двадцать один год своей молодой жизни попал в такое неприятное положение. Он впервые солгал, притом чекисту. Он сам до конца не понял, почему. Просто так вышло. Возможно, сыграла потаенная жалость к Вере. Возможно племянница Златовласка, как ее назвала Вера, так засела в сердце своей детской красотой и непосредственностью. Возможно, годами нагнетаемый страх перед органами НКВД заговорил его языком. Возможно все вместе взятое.

Михаил крепко задумался над тем как ему отвечать дальше и не смотрел в глаза офицеру.

— Дедушкин! — вновь обратился к нему «особист». — Вы не заснули часом? Или вас укачала быстрая езда? — И он щелкнул пальцем у того перед носом.

— Что вы спросили, повторите? — сбивчиво проговорил Миша.

— Я спросил, орденом Красной Звезды вас наградили, за какие заслуги?

— За взятие Рогачева, — несколько вяло, чуть помедлив, ответил он.

— А точнее.

— А точнее? — Миша немного воспрянул духом. Эта тема разговора его отвлекала от кричащей правды, которую придется, видимо говорить.

— Были сильные бои зимой, — с интересом вспоминал он. — Город несколько раз переходил из рук в руки. Очередную атаку повел сам командир батальона капитан Грицевец. От разрыва мины его убило. Ротный лежал раненый. Люди залегли. Немцы защищались яростно. Я поднялся и побежал вперед. За мной поднялись и другие бойцы. В общем, мы заняли тогда первую траншею, и засели там. Дальше поднялась за нами другая рота, которая закрепила наш успех. Вскоре немцев мы выбили из города окончательно.

— Так вы я гляжу отважный человек сержант Дедушкин. Почти герой Перекопа. А мне лжете, как трусливый солдат. Вы же на учителя в институте в Витебске учились, даже преподавали в восьмых классах математику, а мне лжете, как второгодник-двоечник. Вы же партизанили два года. Ваша мать за это тяжело пострадала от фашистов, а становитесь на позиции пособника немцев. Как это понимать?

Миша молчал и был весь пунцовый. Он понял, что его зажали в угол и поставили ему детский мат. Дальше его обман будет расцениваться как предательство. Нужно было говорить всю правду. Ох, как произнести ее было нелегко. Правда казалась теперь такой давней, почти выдуманной, но так хлестко бьющей по его самолюбию. Она была его позором. Она была позором его семьи.

— Вы извините меня товарищ старший лейтенант. Как то само вышло. Я вам все расскажу. — Миша нервно теребил свою пилотку, которую держал в руках. Он снял ее сразу, когда поехали быстро, боялся что снесет ветром. Оглянулся по сторонам и, в который раз ему показалось, непомерно большое количество войск вдоль дороги, ведущей к Довску. Притом замаскированных противотанковых орудий и самоходных артиллерийских установок. Но об этом сейчас ему некогда было думать. Нужно было рассказывать горькую и неприятную правду. — Я вам все расскажу, — тяжело вздохнув, повторил он.

— Я понимаю вас сержант, — подбодрил его офицер. — Вы невольно защищали интересы своей сестры, своей семьи, а Родина требует в этот переломный момент войны защитить ее интересы. Говорите, я вас слушаю.

До самого Довска и до Журавич Миша рассказывал старшему лейтенанту Киселеву, офицеру отдела Смерш сорок восьмой армии о трагедии связанной с началом войны для сельчан, для Веры, для его семьи. Рассказывал с жаром, с внутренними переживаниями.

Офицер с большим интересом слушал очевидца о начальном периоде войны, когда отступала Красная Армия, когда он с сестрой Верой пытался уйти к своим через Пропойск, о сотни погибших и тысячи растерянных людей и военных, метавшихся по полю, когда их бомбили немецкие бомбардировщики.

Особо заинтересовали Киселева подробности подбитого танка Т-26 и пленения советского танкиста, оставшегося в живых.

Недоверчиво отнесся он к рассказу об отношениях Веры и немецкого офицера. Но поведение Веры, ее личные признания, а также приезд старшего лейтенанта Вермахта Франца Ольбрихта в начале августа 41 года за Верой, чтобы ее увезти в Берлин и жениться на ней, драка с ним Михаила были весомыми доказательствами их порочной связи и серьезности намерений немца. Тем более Михаилу оставили жизнь. И еще один момент приблизил убежденность контрразведчика в правильности выводов майора Лобанова, куда будет прорываться «Ариец» на танках, это то, что Веру на протяжении двух лет оккупации немцы не трогали и запретили трогать полиции. Ее не увезли как других селян в Германии осенью 43 года. А после того как Миша, вспоминая, обрисовал внешний облик немецкого офицера и Киселев его сопоставил с тем, что дал в показаниях Новосельцев, он уже почти с полной гарантией мог ответить что это один и тот же человек. Разве, что у нынешнего есть лицевой шрам от правого уха. Но эту отметку войны он видимо получил в боях за эти три года.

— Вы нам очень помогли сержант Дедушкин, — удовлетворенно отметил в разговоре офицер. — Спасибо вам. Однако почему вы держали эту информацию в тайне и не доложили нам сразу?

— Вера моя любимая сестра и я боролся за ее моральную чистоту как мог, я об этом говорил вам, — с волнением добавил Миша. — Она моя боль и трагедия. А кому охота рассказывать об этом. Никто не спрашивал, вот и не говорил. Вере и так достается от односельчан. Она почти не выходит из дома бабки Хадоры, чтобы не слышать в спину очередное оскорбление. А ее дочку фашистской байстручкой называют.

Миша глубоко вздохнул. — Все это тяжело слышать и видеть.

— Хорошо. Я больше не буду теребить ваши больные душевные струны. Но это полдела. Теперь об основном. Смотрите, уже Журавичи проезжаем.

Мишу настолько отвлек разговор офицера отдела Смерш армии, что он да же не заметил как они въехали в районный поселок. Его родной районный поселок Журавичи, где он до войны подрабатывал в Загсе, где когда-то в больнице лежал его отец. Ему мимолетно вдруг вспомнилось, как он привел сюда в первый раз шестилетнюю Катюшу, и как она в слезах после смерти отца блудила по поселку, а затем самостоятельно пришла домой. Как это было давно…

Глядя, как они свернули с центральной улицы на проселочную дорогу, у него до боли защемило в сердце. Он едет домой…

— Сколько километров отсюда до вашего дома Михаил?-

— Километров двенадцать будет, если напрямки. А по проселочной дороге все пятнадцать.

— Тогда Николай останови машину у тех кустиков. Разомнемся.

— Это правильно. — Водитель, немного проехав вперед, сбавляя скорость, плавно нажал на тормоза у обозначенного ориентира. — Приехали товарищи. Остановка, — и весело улыбаясь, он повернул голову назад. — Можно оправиться товарищ старший лейтенант?

— Можно женщину, можно потаскушку, можно козу, — смеясь, проговорил офицер, а в армии разрешите.

Засмеялся и Миша над шуткой «особиста». Хотя ее слышал раньше несколько раз. От этого смеха ему стало легче. Все же тяжелый и неприятный состоялся разговор.

— Отойдемте сержант, — офицер закончил смеяться и предложил ему выйти из машины и сам направился к небольшому пригорку с кустами орешника.

За ним последовал и Михаил.

— Теперь об основном, — повторил второй раз свою фразу старший лейтенант госбезопасности, размяв затекшие ноги. — Я видел, что вы обратили внимание на плотность охраны шоссе, выставленной от Довска в разные стороны, особенно к линии фронта.

— Да я заметил это. Только не понял, зачем столько противотанковых артиллерийских расчетов и пехоты скрывавшейся вдоль дороги.

— Скажу вам прямо, — посерьезнел офицер. — То, что вы сейчас услышите, является секретной информацией. Она разглашению не подлежит.

Офицер достал портсигар и открыл его. Вытащил из-под резинки папиросу.

— Берите, закуривайте.

— Спасибо товарищ старший лейтенант, но я не курю.

— Серьезно? — удивился офицер.

— Не привык еще.

— Как хотите. — Контрразведчик постучал папиросой по запястью руки, выбивая из мундштука возможную табачную пыль, и с наслаждением закурил. Затем сделал глубокую затяжку и, выпустив дым, начал говорить.

— Четыре дня назад на одном из участков фронта в зоне ответственности нашей армии врагу удалось скрытно заслать в глубокий тыл диверсионную группу в составе танкового взвода. Диверсанты наделали много шума и большой беды. Я не буду объяснять вам, что этому способствовало, каковы причины и кто виноват. Разбирательство покажет. Это вас не касается. Скажу только то, что вы должны знать. Руководителем группы, как сейчас я уверен после беседы с вами, является немецкий офицер Франц Ольбрихт. Нам удалось выяснить, что диверсанты направляются через Довск, в сторону линии фронта. Немцы в определенное время, будут пытаться создать им коридор для прорыва. Но по дороге как мы предполагаем, и я стал в этом уверен после беседы с вами, враг пройдет через поселки Заболотное и Поляниновичи.

— Как вы думаете зачем? — офицер сделал новую затяжку папиросы.

Миша слушал внимательно офицера и уловил логику его мышления. Поэтому он без промедления ответил.

— Видимо для встречи с Верой.

— Молодец сержант. Понимаете с полуслова. Да Франц Ольбрихт направляется к Вере.

Отсюда ваша задача.

Если врагу удастся пробиться через наши заслоны, что я сильно сомневаюсь в этом и мы его не уничтожим, то он окажется уже сегодня в поселке Заболотное. Если это произойдет, вы должны нам дать знать, что враг появился у вашего дома. Не вступая в бой, не раскрывая себя, только дать знать, что это он Франц Ольбрихт. К соседнему дому, что справа от вас, мы провели полевой телефон. Сейчас там никто не живет. Хозяйка умерла еще в 42 году, а сын служил в полиции, партизаны его казнили.

— Это хата Абрамихи, я знаю об этой семье.

— Ну и прекрасно. Ничего не бойтесь. Только дайте нам знать. Мы сами попытаемся взять командира группы в живых. Это дело за нами.

В Поляниновичах также устроена основательная засада. Будут работать несколько снайперов, на случай если диверсанты попытаются уйти пешим ходом.

Вопросы есть?

— Как я появлюсь в поселке.

— Очень просто. Мы вас подвезем еще километров десять, а дальше доберетесь пешком. Вот возьмите, — офицер достал из внутреннего кармана отпускной билет на трое суток. Вы отпускник и радуйтесь отпуску. Порадуйте свою мать и сестер. Вещмешок с продуктами возьмете в машине. Вере ничего не говорите. Вы меня поняли?

— Так точно товарищ старший лейтенант.

— А если он не появиться в поселке?

— Появиться! — резко отреагировал контрразведчик на вопрос Миши и, прищурив глаза, далеко выбросил щелчком докуренную папиросу. — Обязательно появиться, если мы ему позволим. И последнее, — он сурово посмотрел в глаза Михаила.

— Помните, вы выполняете очень ответственное задание. Настолько ответственное, что его провал сулит вам самые жесткие меры в отношении вас и вашей семьи, за связь с немцами в годы оккупации.

Миша вздрогнул от этих слов, напряг скулы, но промолчал…


14 мая 1944 год. Отдел контрразведки «Смерш» 48 армии, 1-го Белорусского фронта. Гомельская область. Беларусь. | Чужой для всех | 15 мая 1944 г. Поселок Болотня, Рогачевский район. Тыл 3 армии, 2-го Белорусского фронта.