home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Май 1944 года. В расположении 9 армии Вермахта под Бобруйском. Группа Армий Центр. Восточный фронт.

Представительский 'Хорьх-930V' с 90-сильным мотором, не спеша доставлял генералитет 9 армии Вермахта к военному аэродрому. Яркое полуденное солнце, отражаясь от полированных до блеска бамперов легковой машины, веселыми зайчиками прыгало по неровной прифронтовой дороге, ослепляя дежурные посты и патрульный транспорт. Встречная военная техника, подразделения гренадеров, издали завидев важный эскорт, прижимались к бровке дороги и при его подъезде с должным подобострастием отдавали честь. Многие знали, что это машина командующего армией.

В это время, генерал-полковник Харпе, вальяжно восседал на кожаном диване лимузина и с любопытством рассматривал дорогу и своих солдат и мысленно прощался с 9 армией. На его холеном, раскрасневшемся, от позднего сытного обеда лице, обласканном майским солнцем, не было печали. Наоборот, на нем изредка появлялась потаенная улыбка.

Генерал щурился, отворачивался от солнца, но оно вновь догоняло его. Дорога петляя, от Бобруйска, вела на юго-запад. Вскоре мелькающие серые однообразные картины прифронтовой жизни ему надоели. Харпе еще раз улыбнулся про себя и затянул шторку бокового стекла.

Дождливая, холодная погода, принесшаяся северным циклоном, и стоявшая несколько дней, изменилась. Май начал показывать себя с лучшей стороны. Это в душе радовало Харпе. Природное потепление навевало у него положительные служебные параллели. Он получил третью четырехлучевую золотистую звездочку на генеральские погоны. Он отбывал в Северную Украину принимать 4-ую танковую армию. Это не в штаб ОКВ как он предполагал, но все, же повышение. Он уходил от назревавших и до боли кричащих проблем, связанных со скорым наступлением русских. То, что наступление будет, он уже не сомневался. Полученные шифровки от 'Арийца' настоятельно требовали переосмыслить видение направления главного удара русских. Сведения доказывали, что русские скрытно в ночное время перебрасывают новые стрелковые дивизии и дальнобойную артиллерию, а также большое количество боеприпасов к линии фронта. Концентрация сил проходит при тщательной маскировке, наведении ложных переправ и установок ложных батарей.

Все эти разведданные противоречили официальной доктрине ОКВ на летнее наступление русских. Несмотря на это, он незамедлительно доложил о полученной информации командующему группы армий 'Центр' фельдмаршалу Бушу, прощаясь с ним в Минске. Однако тот отнесся скептически к его докладу и подверг его остракизму. Недавние аэрофотосъемки, донесения с других участков фронта не подтверждали подготовку русских к глубокому стратегическому наступлению. Тем не менее, фельдмаршал позвонил в Ставку фюрера. Но результат, как Буш и предполагал, был отрицательный. Фюрер подсев на ошибочный прогноз, поданный его любимцем 'пожарником' генерал — фельдмаршалом Моделем о подготовке русских ударить им в 'подбрюшье' со стороны Северной Украины, даже слушать не захотел об изменении стратегических взглядов на лето 1944 года.

'….Что будет с группой армий Центр? Неужели ее гибель фатальна? — генерал Харпе прикрыл глаза и задумался. Глубокая поперечная морщина, словно ледокол разрубила надвое его покатый с пролысинами лоб. Но вскоре она исчезла. Харпе вновь улыбнулся. 'Это уже не его дело. Он сделал и так больше, чем обязывает его должность. Он умывает руки'.

— Что вы все улыбаетесь Йозеф? — прервал мысли Харпе генерал Вейдлинг, который сидел с ним рядом и раздраженно поглядывал на бывшего командующего армией. — Как будто это мы готовимся к большому наступлению, а не русские к своему реваншу за 41 год.

— Гельмут, — Харпе открыл глаза и без обиды, что его прервали от размышлений, спокойно повернулся к некогда другу по кадетскому училищу. — Мне кажется, у вас в запасе всегда имеется с собой превосходный французский коньяк. Не откажите себе в удовольствии и как это говорят русские 'промочите горло', подымите себе тонус. — Я для этой цели могу дать команду и сделать остановку. Разомнитесь. До моего вылета еще тридцать минут, а мы уже почти приехали.

— Я спрашиваю вас серьезно Йозеф.

— Ах, серьезно! Вы хотите услышать от меня серьезный ответ? Так его не будет Гельмут. Все в руках Господа. Как Господь повернет ситуацию, так оно и будет. — Харпе слегка дотронулся до руки командира корпуса. — И не все ли равно вам дружище, где наши доблестные солдаты сложат головы в лесах Беларуси или в степях под палящим украинским солнцем.

— Вы стали циником и пессимистом Йозеф.

— Наоборот Гельмут, я как никогда реально смотрю на вещи. 'Янки' вот-вот ударят нам в спину. С открытием второго фронта станет более чем очевидным, что рано или поздно дни Рейха будут сочтены. Еще великий канцлер Бисмарк предостерегал нас, немцев о гибельности войны на два фронта. До сего года нам удавалось своими победами охлаждать пыл заокеанских союзников Сталина. Однако после того, как русские окрепли и стали теснить нас на запад, расчетливые американцы и хитрые англичане поняли что могут опоздать к обеденному столу и готовятся к броску.

— Ваши мысли навивают грусть, а не улыбку Йозеф. Тем не менее, я не оцениваю их как паникерство. Что заставляет вас улыбаться Йозеф? Вы рады, что уходите от назревающей катастрофы, здесь на центральном участке фронта?

— Вы о пять, о своем Гельмут? — Харпе начал раздражаться. — Успокойтесь генерал! Не так уж все плохо. Наши дивизии вгрызлись в днепровскую землю и, будут стоять насмерть. Каждый крупный город станет крепостью для русских. Не один танк и пехотинец утонут в местных болотах, пока наткнутся на шквальный огонь гренадеров.

Или вы получили новые сведения от 'Арийца' и поэтому в скверном настроении?

— Вы угадали Йозеф. Сегодня дешифрировали очередное донесение. Вам о нем уже не докладывали.

— Тогда я понимаю вас. Продолжайте.

— Группа раскрыта. При контакте с резидентом 'Абвера' произошла перестрелка. Там русскими была устроена засада. Видимо за резидентом давно следили, а армейские разведчики так ничего и не поняли. В результате подставлены наши люди. Погибли два танкиста и, русский капитан.

— А как сам 'Ариец'? Он остался жив?

— Да, он выскользнул оттуда. Группа спешно перешла к третьему этапу операции и скрытым маршем идет на север. Это меня временно утешает.

— А что вы Гельмут так обеспокоены судьбой 'Арийца'? Он что ваш родственник? Ведь он сам напросился лезть в пасть русскому СМЕРШ, хотя это было безрассудно. Но вы его поддержали и настояли на операции. Зачем вам это было надо Гельмут? Вейдлинг молчал.

— Только не говорите, что это я навязал вам операцию. Я просто не стал вам противиться. Ведь мы с вами дружили в юные годы, неправда, ли Гельмут? Харпе расплылся в улыбке и подмигнул Вейдлингу.

— Помните 'актрисок' дружище?… И много-много пиво… А какие сосиски были к ним? Ах, как чудно мы провели тогда время! Ах, какая была Герда!… Вы помните дружище пышногрудую Герду с родинкой на правой груди? — Харпе после этих слов закудахтал. От наплыва слащавых воспоминаний через мгновение его полное тело уже тряслось жировыми складками.

Вейдлинг не поддержал смехом командующего. Лицо его вдруг заострилось, потемнело, и он недоуменно посмотрел на Харпе. Он был поражен всплеском цинизма и уже вопиющим безразличием бывшего командующего к делам фронта.

— Перестаньте дуться генерал, — Харпе дотронулся вновь до руки Вейдлинга и добродушно, но с пафосом, прекращая смеяться, произнес: — Желающие избежать Сциллы, не минуют Харибды.

Вейдлинг дернулся, услышав такое из уст командующего и, отшатнулся от него как от прокаженного. — Как вы можете такое говорить! — его губы дрожали от возмущения. — Русские концентрируют ударные броневые силы у Рогачева и Паричей. Сюда перемещаются тайно танковые корпуса: 9-ый генерала Бахарова и 1ый-гвардейский, генерала Панова. Кроме того стягиваются сухопутные силы для совместного нанесения ударов. И я предполагаю, что маршал Рокоссовский наметил нанести нам два главных удара, нацеленных на Бобруйск.

Зная об этом, и не предпринимая усилий для подготовки к отражению удара, как вы можете такое говорить генерал? В

ы представляете, что нам нечем противопоставить их танковым кулакам! — Вейдлинг повысил голос. — Вы представляете, что 9-ой армии, я не говорю уж о своем корпусе, грозит полное окружение и уничтожение в огненном кольце. Или вы уже полностью безразличны к участи этих мальчиков, которые смотрите, как приветствуют вас. Вас генераль-оберст!

— Оставьте, наконец, этот вопрос в покое! — зло оборвал Вейдлинга Харпе, вспомнив незаслуженный упрек в паникерстве со стороны командующего группы армий 'Центр' фельдмаршала Буша, когда представил тому разведданные 'Арийца'. — Вы сами знаете не хуже меня, что многие просчеты в этой войне не потому, что у нас плохие солдаты. Нет! Нет! Нет! Я всегда это повторяю. Лучше немецкого солдата не было и не будет!

Все наши беды потому, потому, что там, — Харпе закатил глаза и поднял палец вверх, — сидят бездарные генералы и ими командует…, ими командует, — Харпе хотел было продолжить фразу, но осекся, посмотрев вперед. Несмотря, что его салон от водителя и адъютанта разделялся перегородкой с раздвижной форточкой, и их разговор почти не прослушивался, он закрыл рот. Но через мгновение, крича, добавил:- Вам понятно это господин генераль-лёйтнант! Черт бы, вас побрал! И, не высказывайте мне больше претензий по поводу степени моей преданности нации и, ее солдатам. Я запрещаю вам делать это. Или мы поссоримся с вами навсегда, — Харпе тяжело дышал.

— В Ставке не поверили 'Арийцу'. Фюрер остался при своих взглядах на стратегическое развитие лета 1944 года. Вам понятно это генераль-лёйтнант! Единственное чем я могу вам лично помочь, в ожидающейся заварухе, так это похлопотать о переводе к себе. И то потому, что знаю вас лично как мужественного и стойкого генерала. Кстати мы уже приехали. Так что думайте и решайте, где вы будете во время летнего наступления русских. Или я за вашу жизнь не ручаюсь.

— Я останусь здесь и до конца со своими солдатами господин генераль-оберст, — ответил без раздумья побледневший в одночасье Вейдлинг. Его поразило отношение Ставки к добытой кровью информации о готовящемся наступлении русских. В эту минуту его взгляд излучал больше растерянность, чем гнев, или презрение к Харпе.

— Если мне суждено погибнуть в белорусских болотах, — медленно продолжил он, — то я буду благодарен господу, лишь за то, что он подарил мне смерть на поле брани, а не с пышногрудыми красотками.

Желаю вам блестящих побед в новой должности, — и генерал не дожидаясь, когда водитель откроет дверь с его стороны, резко дернул ручку вниз и вышел из машины, дав понять старому другу, что разговор закончен…

Поздно вечером командир 41 танкового корпуса Вермахта был сильно пьян. Небрежно развалившись в служебном кресле, он усталыми, осоловелыми глазами смотрел перед собой. Правая рука генерала сжимала коньячный бокал, а левая держалась за подтяжку брюк. Полностью расстегнутый френч говорил о крайнем нервном расстройстве генерала и о том, что служба для него сегодня давно перешла в разряд личного времяпровождения.

Потягивая, в одиночестве коньяк и закусывая его дольками лимона, генерала временами клонило ко сну. Однако прилечь здесь в кабинете, не уезжая в гостиницу и заснуть, ему мешала сильная головная боль, приступы которой возобновлялись с каждым новым глотком коньяка. Кроме того, поток тяжелых мыслей, роем лезших в душу, так же не давал покоя.

Вейдлинг подмечал и ранее, а теперь его наблюдения окончательно подтвердились, что после выпитой бутылки у него начинаются сильные головные боли. Осознавая опасность принятия большой дозы алкоголя для своего здоровья, а он как истинный немец беспокоился о нем да же на фронте, он делал неоднократные попытки меньше пить, но это ему не всегда удавалось. Сегодня то же был не тот случай. Прощальный разговор с бывшим командующим 9 армией Йозефом Харпе и полученные новые сведения от 'Арийца' были тому причиной.

Взбудораженный, воспаленный мозг, не успокоившись за день, выстреливал в эти ночные минуты все новые и новые раскаленные стрелы, облитые ядом возмущения, отчаяния и горечи. И затушить душевный крик изрядными порциями конька он не мог.

— Желающие избежать Сциллы, не минуют Харибды. Как он такое мог сказать? Паяц! Паникер! Бабник! — вырывались из его пьяных тонких губ с болью и раздражением фразы. — И это сказано в то время, когда его армии грозит полное окружение. Когда помощи из ОКВ ждать не приходится. Когда всем нам суждено вскоре умереть. Циник! — Глаза Вейдлинга, в который раз за день, от возмущения налились кровью. Он сильнее сжал ножку коньячного бокала. Раздался глухой хлопок, и та стремительной ракетой отлетела на пол, но, не разбившись, покатилась по ковру. Генерал не заметил этой мелкой неприятности. Бокал без ножки он удержал. Остатки 'Henesi', не были пролиты, хотя рука его дрожала от возмущения и алкоголя.

— Что будет с нами? Что будет с теми не обстрелянными птенцами, которые прибыли из Рейха вместо ветеранов моторизованной дивизии, отправленных на Украину. Что будет с Францем? — Его настроение вдруг поменялось, когда он вспомнил о нем. Генерал как-то сник, высох, стал похожим на несчастного горбуна.

— Франц! — прошептали его губы. — Франц, мальчик мой, что с тобой будет? Это я во всем виноват. Это я, старый вояка, поддался твоему напору и молодости? Почему я доверился тебе? Почему я поддержал операцию Glaube '? Расплата за мою глупость будет стоить тебе жизни. Но ты знал, на что идешь. Знал и полез к русским сломя голову. Почему? Что тебя толкало на этот поступок я до конца так и не понял. Мне ты так и не доверился. Зря. Ведь ты мне как сын. Теперь я тебе ничем не могу помочь. Прости…

Какое-то время генерал сидел, молча, в забытье, но тут его снова прорвало. Лицо исказилось злой гримасой и в голосе появились металлические нотки.

— Самое противное, Франц что сведения, добытые тобой никому не нужны. Ты слышишь меня, никому не нужны. Все уже фатально предрешено. Ты слышишь меня Франц? Фатально предрешено! Фюрер! Наш фюрер сошел сума. Он уже не верит истинным арийцам. Он не верит истинным солдатам Рейха, а верит выскочкам. Этим пожарникам… — Вейдлинг сделал жадный глоток золотистого напитка и, скривившись, отбросил сломанный бокал от себя.

— Он приведет нас к гибели. Нация погибнет из-за него…

Генерал оперся об подлокотник кресла и, с трудом подняв свое почти бесчувственное исхудавшее тело, оглянулся назад, где висел портрет фюрера. Фюрер был грозен и возмущено смотрел на него выпученными фанатичными глазами. Но, это не испугало Вейдлинга. Он внимательнее всмотрелся в это худощавое лицо с усиками, в эту карикатурную прическу, в эту согбенную фигуру и, вдруг ему показалось, в отблеске огня настольной лампы, что на плечах у фюрера появились погоны ефрейтора. Вейдлинг вздрогнул и отшатнулся с отвращением от портрета и, не удержавшись на полусогнутых ногах, тяжело рухнул в кресло.

— Он приведет нас к гибели…

Рука генерала потянулась вновь к коньячному бокалу, но не найдя его механически нашла кнопку вызова адъютанта…

— Господин генерал вот ваш порошок и вам расстелили на диване, как вы просили.

— Да, да Ганс на диване, но вначале порошок, — бормотал пьяный Вейдлинг посылая обезболивающее лекарство в рот и жадно запивая водой из стакана услужливо поданного майором…. — Да, да Ганс спать, но завтра ко мне начальника разведки. Вы, то же с ним поедите на передовую встречать Ольбрихта. Он должен вырваться. Обложили его, обложили русские волки. Это Абвер во всем виноват! Ты слышишь меня майор? Абвер… Но он выскочит из капкана русских. Он истинный воин, Ганс. Ты слышишь меня? Ты слышишь Ганс? Куда ты пропал. Мальчик мой… Мальчик… Ты выскочил из капкана. И я знаю как.

Генерал уже лежал на диване, но пьяный бред его долго не прекращался. И да же когда он заснул, до охраны штаба изредка, доносились стон и вскрикивания генерала. Во сне Вейдлинг звал Франца Ольбрихта…


11 мая 1944 г. В тылу передовых линий 48 армии, 1го Белорусского фронта. | Чужой для всех | Конец июля 1941 года. Журавичский район, Гомельской области. Беларус