home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



28 апреля 1944 г. Штаб 41 танкового корпуса. Группа армий «Центр». Восточный фронт.

Несмотря на вынужденные остановки в пути, капитан Ольбрихт прибыл в штаб корпуса без опозданий. После проверки документов, открылся шлагбаум, и вездеход четко припарковался к двухэтажному зданию. Гефрайтер Брайнер тут же выскочил из вездехода и услужливо открыл дверь командиру.

— Спасибо Эрих, — поблагодарил того капитан и вышел из машины. Осмотревшись вокруг, он подметил присутствие одних военных в поселке. Все это говорило о близости прохождения фронта. Обстановка была мрачной и ненадежной.

— Вам не кажется Карл, что в воздухе пахнет грозой?

— Грозой? 28 апреля? — Риккерт посмотрел на солнце, которое пожиралось большой тучей. — Не знаю, гроза в апреле редкое явление. А, что собственно вас смутило господин гауптманн?

— Вы не правильно меня поняли Риккерт. Мне вдруг показалось, глядя на отсутствие гражданской жизни в этом городке, что мы накануне большой трагедии.

— Вот вы куда клоните. Для любого народа Франц, как вы знаете, приход христианской мисси не был бескровным. Миссионерам всячески препятствовали язычники. Шла кровавая резня.

Мы миссионеры господин гауптманн. И стали ими не по своей воле. Просто мы родились в эпоху больших потрясений. И здесь кому как повезет. Я лично оптимист. А за все то, что мы делаем, пусть отвечают там в верхах. Мое дело маленькое, — Риккерт повел плечами. — Однако похолодало. Погода меняется. Какие будут указания господин гауптманн? Вас ждут дела.

— Да меня ждут дела Карл. Вы правы, — чистое выбритое лицо Ольбихта напряглось. Шрам, сползавший змеей от правого уха к шее, отметина боев под Курском, принял фиолетовый оттенок.

Капитан повернулся и посмотрел в сторону рядом стоящих «панцершутце». На него внимательно смотрело десяток солдатских глаз, преданных и надежных, таких же, как Брайнер. — Нас всех ждут большие дела господин оберлейтнант. Притом очень скоро. Приказание одно. Всем оставаться на своих местах. Можете перекурить. Свяжитесь со штабом дивизии и доложите о прибытии на точку. Здесь мы пробудем не более часа. Обед по расписанию в части.

— Слушаюсь господин гауптман. Разрешите…

— Нет. Вас это тоже касается Риккерт.

— Слушаюсь, — адъютант невольно щелкнул каблуками перед командиром разведбатальона и подал тому папку с документами.

— Вольно Карл. Я не долго.

У входа в штаб Ольбрихта приветствовало два солдата охранного подразделения, вооруженные автоматами. Они вытянулись во фронт перед строгим капитаном. Скорее всего, они отдали должное уважение не его званию, а его заслугам: Рыцарскому кресту Железного креста, закрепленному на черно-бело красной орденской ленте и висевшему на шее, а также знакам за танковые сражения и нашивкам ранений.

Капитан слегка кивнул головой и зашел в прохладный вестибюль. Здесь доложив, дежурному офицеру штаба о своем прибытии он по его разрешению поднялся на второй этаж.

— Франц Ольбрихт! Рад видеть вас! — встретил того в приемной, улыбаясь, даже несколько заискивающе адъютант комкора майор Рэмек. — Генерал справлялся о вас, но…,- Рэмек сделал загадочное лицо. — Я вам не завидую сегодня. Генерал находится в сильно расстроенных чувствах. Присядьте пока.

— Спасибо господин майор. Генерал Вейдлинг болен?

— Бог с вами! Он здоров как орел Рейха. Разве только нога беспокоит. Он удручен служебными вопросами. Отчасти это связано с вами уважаемый Франц.

— Что вы знаете господин майор? Говорите.

— Генерал усомнился в вашем здоровье и в возможности решать задачи батальона.

— Не может этого быть! — опешил Ольбрихт. Лицо его посерело. Руки сжались, и он чуть не схватил Рэмека за грудки. — Я предан Вермахту и ни на йоту не отступал даже от солдатского устава Риберта, не говоря уже о выполнении требований наставления офицера «Панцерваффе». Это ложь!

С первой минуты разговора с адъютантом у Ольбрихта появилась неприязнь к нему, хотя они были раньше знакомы. Его неискренность, слащавость напрягали слух боевого офицера. Францу захотелось быстрее от него избавиться.

— Доложите генералу о моем прибытии. Я жду приема.

— Не суетитесь господин гауптманн. Спокойнее. — Маска добродушия моментально слетела с лица адъютанта. Взгляд стал холодным и официальным. — Командир корпуса вас примет. Я иду доложить о вас. Вы сами убедитесь, что я прав. Генерал Вейдлинг с утра был крайне раздражен и непредсказуем. Вы это увидите.

Постучавшись в дверь, Рэмек вошел в кабинет генерала.

Тот только что закончил разговор с командующим 9 армией Йозефом Харпе и был в состоянии прострации. Он держал телефонную трубку возле уха и остекленевшим взглядом смотрел вперед.

— Господин генерал, — тихо обратился к Вейдлингу Рэмек.

Генерал молчал, уставившись на дверь, никого не замечал.

— Господин генерал! — громче обратился к комкору адъютант. — К вам прибыл с докладом гауптманн Ольбрихт.

— Что? Рэмек? — генерал постепенно стал приходить в себя и узнал своего адъютанта. — Вы гранаты приготовили Рэмек?

— Какие гранаты? — оборвалось сердце Рэмека.

— Вы готовы идти на Т-34?

— Еще….еще нет…. господин генерал. А что?… Уже надо?… Так это была не шутка?

— Как! Еще нет? Я же вам дал команду!…,-и неожиданно Вейдлинг, глядя на Рэмека, разразился хохотом.

Командир корпуса, услышав, как промямлил адъютант, увидев, что тот задрожал как осиновый лист, и полностью придя в себя после разговора с командующим армией, просто не смог сдержаться от нахлынувшего на него приступа смеха. Он смеялся до слез. Смеялся громко, держась за живот. Так генерал давно не смеялся.

От этого громогласного хохота Ольбрихт также засмеялся про себя. Хохот генерала просто прорвался за дверь кабинета наружу. Беспокойство, возникшее в груди после столкновения с адъютантом, стало исчезать. — Все будет хорошо, — подбодрил его внутренний голос, — все будет по плану.

Смех, был отдушиной для генерала после трудного психического напряжения. Возможно реакцией на выпитый коньяк. А возможно и то и другое. Даже слезы потекли из глаз Вейдлинга.

— Обезьяна остается обезьяной, хоть одень ее в вельвет, — смеялся, сморкаясь, сплевывая и вытирая платком мокрые глаза генерал, глядя на Рэмека.

Смех генерала был настолько заразителен, что стал разбирать и Рэмека, несмотря на его растерянно-подавленное состояние. Он не выдержал и также хихикнул.

— Все Рэмек. Все. Идите. Идите Ганс, — наконец закончил смеяться, Вейдлинг и махнул рукой адъютанту, — и не забудьте позвать капитана Ольбрихта.

После чего он оживленно поднялся и, подойдя к серванту, налил немного коньяку. Выпил его маленькими глотками и, закусив долькой лимона, крякнул: — Вот теперь можно работать.

И в этот момент к нему зашел командир 20-го танкового разведывательного батальона 20-ой резервной танковой дивизии Вермахта капитан Франц Ольбрихт.

— Заходите, заходите, Франц, — доброжелательно отозвался на приветствие Ольбрихта генерал и сам пошел навстречу капитану. Подойдя к нему и тепло, приветствуя рукопожатием, он внимательно рассматривал Ольбрихта.

Умудренный опытом общения с людьми за годы службы, он стал неплохим психологом. Ему хватило тех секунд, когда он смотрел в строгие серые глаза Франца, чтобы понять, как сильно возмужал и вырос его младший товарищ по оружию, сын его давнишнего приятеля военного медика Вилли Ольбрихта. Это был уже не тот молодой лейтенант, которого он знал по 41 году. Это был сильный, волевой, мужественный офицер-командир, отдающий приказы и отвечающий за их выполнение. Тем не менее, от него не ускользнуло также душевное состояние Франца. В его умных, серых глазах он увидел потаенное волнение и внутреннюю напряженность.

— А мы давно с вами не виделись Франц, — высказал сожаление генерал, — и в этом мы виноваты оба. Но как говорят русские лучше поздно, чем никогда. Я рад вас видеть живым. Пойдемте, присядем, поговорим, — и генерал мягко подвел Франца к креслу и усадил его. Сам присел на диван.

— Да господин генерал, с осени 41 года мы не виделись с вами. Прошло много времени.

— Замечу Франц, военного времени.

А ты возмужал, — генерал после первых приветственных фраз перешел на ты, подчеркивая тем самым неофициальный тон беседы. — Тебе идет общевойсковая форма офицера Вермахта.

— Мне она самому нравится. Я горжусь отличной униформой частей «Панцерваффе», но предпочитаю надевать ее вовремя боевых действий. А в этой я, чувствуя себя всегда превосходно. Без нее, я как тевтонский рыцарь без плаща.

— Я смотрю, ты стал настоящим офицером арийцем. Похвально. Меня это очень радует. И я искренен в своих чувствах.

— Я это вижу господин генерал.

— С матерью, отцом переписываешься? Где они сейчас?

— Дома был в конце лета 43 после ранения. Мама по-прежнему беспокоится за меня. Говорит, что я изменился. Молится ежедневно за мое здоровье. Она вообще стала набожной как началась война с русскими. От папы получил две недели назад письмо. Его перевели в госпиталь, расположенный в Нойдаме, возле Франкфурта на Одере. Пишет, что много работы. Много раненых. Большая нагрузка. В основном везут из Украины, с южной группы. Много разговоров об открытии второго фронта.

— Да мой мальчик идет война. Не мы ее развязали. Во всем виноват большевизм. Мы просто предупредили удар Сталина и его еврейской клики. Тягаться с русским медведем тяжело, несмотря на доблесть наших дивизий. Наш фюрер ошибся, говоря, что это колосс на глиняных ногах. Мы убиваем одного, встают трое. Убиваем троих, поднимается пять. И так до бесконечности. А их погода? Эти сибирские морозы. А дороги одни что значат? Нет, это война не по правилам Карла фон Клаузевица.

— Да уж дороги, — усмехнулся Ольбрихт, вспомнив происшествие в лесу.

— Давай выпьем за встречу мой мальчик, — перебил его воспоминания генерал. — Она заждалась этого момента, как немецкая мать своего сына солдата.

— Меня товарищи ждут господин генерал. Давайте перейдем к главному разговору.

— Ничего, ничего, пятьдесят граммов коньяку не помешает никакому разговору. — Генерал Вейдлинг поднялся и с почтением, налил в бокалы золотистой жидкости. Один из них предложил Ольбрихту.

— За фюрера и победу! — произнес стоя тост генерал.

— За солдат Рейха и победу! — Франц, слегка дотронулся хрустальным бокалом до бокала Вейдлинга и сделал один глоток.

— Прекрасный коньяк, господин генерал. Эту марку я пью впервые.

— Ну, еще бы Франц! Я же эстет в этих вопросах, — Вейдлинг заулыбался. — Начальник снабжения знает мой вкус. А вам в основном доставляют вина или шнапс. Если коньяк, то простой, не выдержанный.

Еще налить?

— Нет, спасибо господин генерал.

— Хорошо Франц, — генерал снова присел на диван. — Ответь мне на такой вопрос. Он пришел мне в голову, когда читал твой рапорт. Почему тогда в 41 году ты предпочел штабной работе передовую? Не успел я принять в декабре 86-ю пехотную дивизию, как узнаю, что по твоей настойчивой просьбе, ты попадаешь в роту, а затем на переучивание в Падерборн на новую технику. Твой отец просил меня присмотреть за тобой. Я старался, как мог выполнять его просьбу. А ты полез в самое пекло. Почему?

Франц смутился, услышав такой вопрос от старого приятеля отца, друга семьи, которого он помнил с детства. Он не знал прямого ответа. Ответ был в его сердце, в его душевном состоянии жаркого лета 41 года. Лгать ему не хотелось.

— Господин генерал.

— Можешь называть меня дядя Гельмут.

— Дядя Гельмут. Мне стыдно как офицеру перед вами, но у меня нет прямого ответа. Что-то толкало меня идти в бой, лезть под пули. Возможно это долг. Может юношеская бравада. Возможно свет боевых побед.

— А ты с Мартой переписываешься мой мальчик? Виделся с ней, когда был в Берлине? — доброжелательно задал новый вопрос генерал.

— Да дядя Гельмут виделся. Она ждала этой встречи. Мне также казалось, что я хотел ее видеть. Но мы расстались друзьями, хотя она плакала после встречи. Она надеялась, что я женюсь на ней в отпуске. Но меня потянуло на фронт, а не к ней.

— Конечно это не мое дело. Но она была бы хорошей, верной женой, твоя Марта.

— Не знаю дядя Гельмут. Возможно. Переписку с ней я прервал, — Франц глубоко вздохнул и допил остаток коньяка.

— Извини старого генерала за прямоту. У тебя женщины были Франц? Я не имею в виду юную Марту.

От услышанных слов генерала, уши и щеки Франца зарделись. Глаза не могли найти точку опоры. Рука потянулась к бокалу. В воздухе повисла тишина. Но через мгновение капитан Ольбрихт собрался и немного волнуясь, промолвил:

— Этот вопрос я оставлю без ответа дядя Гельмут. Если можно.

— Хорошо Франц, извини.

По интонации генерала Ольбрихт понял, что тот остался недоволен его ответом. Но что он мог ответить? Правду? Разве это так важно были или не были? Что этим хотел подчеркнуть дядя Гельмут?

Тем временем генерал продолжил: — Я понимаю, что хотел попасть за черту, где начинается твой внутренний мир. Просто я подумал, что ты сможешь мне раскрыться. Тебе стало бы легче. Я же вижу твое потаенное беспокойство, даже страдания. Но видимо у каждого человека есть граница, которую переходить, никому не дозволено. Разве только Всевышнему Богу. И то если попросишь об этом.

Ты мне как сын Франц. Поэтому я и терзал тебя своими вопросами. Не обижайся.

— Я не в обиде дядя Гельмут.

— Хорошо Франц. Бог рассудит все наши поступки. Перейдем к делу.

Командир корпуса поднялся с дивана. Тут же вскочил с кресла и Франц. Генерал еще раз внимательно посмотрел ему в глаза и, ничего больше не говоря, прошелся к рабочему месту. Достал папку из сейфа и, найдя, его рапорт положил на стол.

— Я слушаю ваш доклад капитан Ольбрихт.

Франц подошел к столу генерала и начал говорить:

— Последнее время я получаю все больше данных от разведдозоров, из перехваченных радиосообщений русских, о том, что те что-то замышляют. Думаю, они готовятся к крупномасштабному наступлению на нашем участке обороны, а возможно по всему фронту группы Армий «Центр». Об этом говорит также усиление ими пропагандистской работы.

Вот смотрите по порядку, — Франц достал из своей папки вначале сводный лист данных полученных разведдозорами и передал их Вейдлингу. — Идет перемещение войск, притом танковых и артиллерийских. Днем открыто их снимают с позиций, но ночью тайно возвращают назад. Делается видимость их передислокации.

Вот случайно перехваченный разговор русских саперов, которые прощупывали наши минные поля.

Вот листовки, сброшенные их самолетами. В них уже нет глупых воззваний, что были вначале войны типа: «Немецкий солдат стой! Ты проник в социалистическое государство. Сдавайся в плен!»

Теперь русские используют такую форму, как политический анекдот, на высшее руководство Рейха. Смешно и бьет в точку.

Генерал Вейдлинг бегло просмотрел сводку разведдозоров, внимательно прочитал текст разговора русских саперов. Искренне посмеялся над листовками.

— Смотри, как прошлись по Рейхсмаршалу. Послушай Франц.

«В Кёльнском цирке выступал известный артист. Выходит он на арену, а за ним — свиньи. Впереди — толстый боров, за ним — свинья, следом — поросята. Артист начинает их представлять: мол, боров — глава семьи — герр Манн, за ним фрау Эмма, а за ней идут «швайнерай». Уже на следующий день, этого номера в программе не было, а куда делся артист — неизвестно». Еще одна листовка.

«На базаре в Гамбурге продавал один торговец селедку. Продавец расхваливает свой товар, а покупателей все нет. Тогда он стал кричать: «Фет херинг, зо ви Геринг». Торговля сразу пошла бойко, но появился полицейский и потащил продавца в кутузку. Однако через две недели его выпустили, потому что тот объяснил, что имел в виду не рейхсмаршала, а продавца-соседа, по фамилии тоже Геринг. Снова пришел продавец на рынок, покупатели узнавали его, посмеивались, но торговля шла слабо. Тогда торговец стал кричать: «Селедка такая же жирная, как и две недели назад!» И снова торговля пошла бойко. Но как долго она продлится, мы не знаем».

— Надо же, как хитро подметили.

Вейдлинг и Франц еще раз незлобно посмеялись над шутками в листовках, а затем, генерал, отложив их в сторону, произнес:

— То, что Франц ты мне сообщил, я вкратце знаю. Это для меня не ново. Нам нужны конкретные сведения об усилении русской группировки на участке армии. Их численный состав, количество танков, орудий. Их намерения. Нужно провести силовую разведку. Вот что мне надо. Эту задачу поставил сегодня утром генерал Йозеф Харпе.

— Господин генерал, я же изложил в рапорте свои предложения.

— Вот твой рапорт. Но, то, что ты предлагаешь Франц, выходит за рамки проведения одной разведки. Эта целая операция. В настоящее время я сомневаюсь в возможности ее проведения.

— Дядя Гельмут! При тщательной подготовке, а я уверен, что смогу с этим справиться, вы получите не только эти сведения, но и карты.

— Это бред, мой мальчик!

— Дядя Гельмут! — вдруг повысил голос Франц и побледнел. Его второе я начало выстреливать четкие фразы помимо его воли. — Русские скоро начнут наступление. Это произойдет 22–23 июня 1944 года. По всей линии Центральной группировки будет нанесен ошеломляющий удар. Переброшенные с запозданием танковые дивизии с юга не смогут остановить этого вала. Мы потеряем все. Группа Армий «Центр» прекратит свое существование. К осени русские выйдут к польской границе. Открытие второго западного фронта в начале июня еще больше усугубит положение Германии. Крах нации будет неминуем. Нужны срочные мобилизационные меры. Я предлагаю…

— Хватит! Замолчи! — вскочил из-за стола, как ужаленный генерал и уставился на Франца округленными, налитыми кровью глазами. Он не выдержал такого поворота в разговоре. Услышанная информация была вопиющей дерзостью младшего офицера. Она больно ударила по самолюбию Вейндлинга. Он сам думал над складывающейся стратегической ситуацией на Восточном фронте и изложил свои выводы и опасения командующему армии. Но они не были такими страшными и фатальными. Откуда и на основании, каких фактов командир разведбатальона, мог сделать такие невероятно смелые предположения? Что он знает, что еще неведомо в верховном командовании, а тем более ему командиру корпуса? Что это бравада или точный расчет? А может это проверка наци после разговора с Харпе? Нет, чепуха! Как же ему поступить и что ответить? Мысли, как осы лезли из подкорки слегка захмеленного мозга и жалили его. Пауза затягивалась.

— Ну, спасибо друг, услужил! Как тебя зовут? Мы так еще и не познакомились, — бросил Франц, не отводя взгляда от моментально посеревшего генерала, мысленный посыл своему второму я. — Разве можно было без подготовки выкладывать такие разведданные старому генералу? А что если он вызовет охрану и нас арестует?

— Какие сантименты! — иронично отреагировал внутренний голос на его посыл. — Не беспокойся дружище. Старый вояка и без нас понимает приближающуюся катастрофу. Наша задача отодвинуть ее и по возможности найти свет в конце туннеля. И первый наш шаг- это достать «доки» на операцию «Багратион». Русские так ее назвали.

— Багратион? А ты мне об этом не говорил.

— А ты капитан глубже покопайся в моей, а равно и твоей памяти и не то еще выудишь.

— Спасибо учту. Смотри только не проболтай эти сведения дяде Гельмуту. Иначе мы взорвем его окончательно. Но, все-таки, как тебя зовут?

— Ты правильно думаешь, Франц. Еще не время посвящать генерала в эту тайну Генштаба русских. Держу пари. Он сейчас опрокинет стопочку и пойдет нам навстречу. Он тщеславен, и наш рейд, если все удастся, будет блестящим поводом выдвинуться по служебной лестнице. А зовут меня… Клаус. Клаус Виттман. И в это время, где-то в глубине правого полушария Ольбрихта, слетевшая улыбка напарника, второго я, невероятно-тонкой и теплой пеленой обволокла его душу. Франц даже вздрогнул и пожал плечами от полученного удовольствия, от нахлынувшего чувства взаимопонимания «со вторым я», которое словно медовый бальзам согревало и склеивало его раздвоенную личность в единое целое.

Генерал после продолжительной паузы, отвел недоуменно-гневный, но уже затухающий и несколько подавленный взгляд от Франца и, прихрамывая, подошел к серванту. Затем взял бутылку коньяка и сделал привычное движение рукой. Машинально, не чувствуя вкуса, выпил порцию превосходного напитка. — Это бред! Это невероятно! Это воспаление мозга контуженого юнца! Вот что это! Доказательств у него нет, и не может быть! Или есть?… Хотя все что он сказал можно предугадать и не надо для этого быть умником. А датой наступления, конечно, может быть 22 июня. Это день нашего триумфа и, наверное, катастрофы. Русские любят всякие совпадения. Но каков его племянник! Какой аналитический ум! За ним раньше такого не наблюдалось. Странно, но что делает с людьми контузия?! Очень странно… Он назвал Франца племянником…. Вот бы был у него такой сын?!

— Хорошо, хорошо Франц, — генерал, наконец, придвинулся к нему ближе, закончив свои потаенные раздумья, и был уже во внимании, так и не задав ему ни одного вопроса после услышанной информации, лишь глаза его лихорадочно блестели, выдавая волнение и большой интерес. — Говори, что ты придумал.

— Операция будет проходить в три этапа, — начал убежденно говорить резковатым берлинским, а иногда более мягким Вестфальским баритоном Ольбрихт.

— Первый этап. Это подготовка и проведение собственно самой силовой разведки. Разминирование, выдвижение штурмовых отрядов. Артналет. Зачистка коридора. Его удержание. Здесь же захват в плен русских. Перенос артобстрела на глубину не менее батальона.

Второй этап. Скрытый прорыв штурмовых танков Т-34, в количестве не больше взвода. Два возьмем у нас в дивизии, я видел их. Остальные в других частях. Знаю, что они используются в войсках, особенно против партизан. Несколько человек из русских включим в экипажи, кто проверен в деле. Рейд должен быть внезапным и глубоким, без ввязывания в бой. Дальше изучение ситуации на месте. Захват офицеров штаба, возможно карт.

Третий этап. Это возвращение назад. Коридор должен быть обеспечен по команде, но уже в другом месте.

Генерал слушал молодого офицера, внимательно, не перебивая. Но с каждой фразой его серые, восхищенные Францем глаза тускнели, а лицо приобретало мрачный дымчато-серый оттенок. Он понимал наивность и утопичность этой операции.

— Всю ответственность проведения операции возлагаю на себя. Я и поведу танки в рейд, — закончил излагать свой план Ольбрихт.

— Нет, это невозможно! — запротестовал сразу Вейдлинг. — Подчеркиваю еще раз, это верная смерть. Вас же русские уничтожат сразу вначале второго этапа. Нет, Франц, я не согласен.

— Дядя Гельмут! Как же вы быстро забыли наши глубокие рейды 41 года. Где ваш патриотизм!

— Сейчас не 41 год! — резко парировал генерал. — Это авантюра!

— Дядя Гельмут! Риск оправдан. Даже если мы не вернемся, сведения, которые передадим, будут бесценны. Я подчеркиваю, операция возможна при серьезной подготовке. Нужна ваша организационная помощь, а также помощь командующего армией для согласования действий с соседями.

Прорыв нужно предположительно делать здесь. На стыках соединений, даже объединений. — Ольбрихт подошел к настенной карте командира корпуса и показал карандашом. — Выход из рейда — здесь. Я знаю эту местность. Тогда наш 24 моторизованный корпус прошелся как триумфатор от Днепра до Смоленска. Тем более мы будем продвигаться на русских танках с их звездами, не вступая в сражения.

Выслушивая последние аргументы Франца Вейндлих, вновь залюбовался им. Ему нравились его дерзость, убежденность и прямота. И в эту минуту он подумал:

«А, почему бы и нет. Если все сложится благополучно, то какая козырная карта может быть в его руках. Ею будет бит этот выскочка фельдмаршал Модель. К нам подтянут танковые, артиллерийские дивизии и еще посмотрим, чья сторона возьмет», — генерал прикрыл глаза. Ему представились новые победы и новые награды фюрера. «Этого мальчика я, пожалуй, поддержу. То, что он обратился ко мне, а не напрямую по подчиненности в штаб армии Харпе это правильно. Только я смогу понять его порыв и оценить по достоинству его командирские возможности. Тем более что Йозеф дал мне указание провести силовую разведку с использованием его резерва. Командир 20 дивизии генерал танковых войск фон Кессель возражать не будет. Одно только но…», — Вейдлинг настороженно посмотрел на Франца:

— Почему в рейд должен идти именно ты Франц? А не, как положено, командир взвода или роты. Что я скажу твоим родителям, если….

— Если я не вернусь дядя Гельмут? Я правильно вас понял?

— Да Франц.

— А что вы говорите тем солдатским матерям, чьи дети лежат уже и будут положены еще на этой славянской земле?

— Но это разные вещи.

— Нет, господин генерал, смерть сына для любой матери это невозвратная потеря и огромное горе. Я такой же солдат, как и другие.

И свой долг я выполню до конца. С нами будет бог!

— Хорошо Франц, — генерал Вейдлинг тяжело вздохнул. — Быть всегда впереди! Эту почетную учесть ты выбрал сам. Ангелы охраняли тебя до сих пор, а ведь ты побывал в разных мясорубках. Надеюсь, под их крылом ты будешь и сейчас. Я даю свое согласие на проведение операции. Как мы ее назовем мой мальчик? — Брови генерала сдвинулись, и глубокая морщина разрубила его мясистый лоб надвое.

— Операция «Glaube " господин генерал.

— Почему «Glaube»?

— Вера в победу мой генерал. Вера в высшие силы. Вера в доблестных солдат фюрера. И наконец, вера в себя!

— Хорошо Франц, утверждаю. Пусть будет операция «Glaube».


28 апреля 1944 года. Район Мозыря. Группа Армий «Центр». Восточный фронт. | Чужой для всех | 22 июня 1941 года. Поселок Заболотное, Журавичский р-н, Гомельская обл. Беларусь.