home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Старая шутка

(Роман)

5 августа 1920.

Знаменательный день. Солнце светит вовсю. Это-то не знаменательно, только странно, ведь на дворе август.

Наш дом стоит к морю боком и смотрит на юг, так что все комнаты залиты солнцем. Судя по дымке на горизонте, — похоже, от моря поднимается пар, — солнце повсюду: не только на нашей полоске, на восточном побережье Ирландии, но и в Корке, Скибберине, в Белфасте, Голуэе и Килкенни; сушит траву и тревожит фермеров. Похоже, что погода вечно тревожит фермеров. Даже в Англии, где я никогда не бывала, солнце светит вовсю. Мы читаем об этом в газете, она приходит по утрам как раз к завтраку и завладевает тетей Мэри примерно на полчаса.

Если подняться на холм позади нашего дома, в ясные дни виден Уэльс. Не такое уж волнующее зрелище, просто серая шишка вдалеке, а все-таки другое какое-то место. Новое. Последние две недели Уэльса было не разглядеть, просто в небо мягко поднималась бледная дымка и отгораживала наш остров от всего света.

Утренние поезда из Дублина набиты битком: прибывают горожане посидеть на берегу, шлепают по воде, кидают в нее камешки и кричат на детишек, а те за несколько часов меняются на глазах: вначале по-городскому бледнолицые, они нестерпимо обгорают на неожиданно жарком солнце и под конец хнычут и капризничают. Обычно приезжие держатся на дальнем краю пляжа, поближе к станции и двум маленьким кафе, где есть фруктовые соки, мороженое, печенье и можно насладиться чашкой живительного чая. В сущности, нам эти приезжие ничуть не мешают. Нарочно для них введены два поезда, которые под вечер забирают их обратно в город, ведь не все уместятся в том, что идет в половине шестого из Уиклоу. Пляж после них остается грязный, захламленный, но почти весь мусор смывает прибой. А вот бедный мистер Кэррол, начальник станции, с ног сбивается, поддерживая в своем хозяйстве чистоту и порядок, он единственный на всю нашу деревню откровенно радуется, что жара у нас редкость.

Знаменательный день.

Сегодня мне исполняется восемнадцать.

Чувствую, что это очень важная веха в моей жизни. Я кончила школу. Вчера забросила на чердак все школьное: платья, учебники, правила поведения, которые мне столько лет старались навязать, и даже альбомы с фотографиями подруг, которых я вовсе не жажду еще хоть раз увидеть.

С этого дня я начинаю становиться личностью. Вступаю в свой новый год. Впереди у меня вся жизнь, еще пустая, как страницы этой тетради, — я ее сама себе подарила на день рожденья. Это, в сущности, не дневник, скорее мимолетные мысли, в которых я отражаюсь, так что через сорок лет, если жива буду, как сказала бы Брайди, я смогу оглянуться назад и увижу, какова я была в начале пути. Забывать очень легко. Я в этом убедилась, наблюдая тетю Мэри, уж не говорю про деда, но дед — случай особый, его медленно пожирает невообразимая старость.

Вообще-то, наверно, не следовало начинать с погоды, но, может быть, через сорок лет мне приятно будет знать, что в день, когда я впервые стала замечать окружающий мир, светило солнце.

Мне кажется, на земле всегда была война. Думаю, и через сорок лет будет примерно то же самое, хоть люди и говорят обратное. Даже из нашей маленькой деревушки сколько народу убито. Мой дядя Габриэл убит под Ипром, его имя занесено на доску в память павших; там же, на стене нашей церкви, увековечены сын ректора и брат миссис Тирел, — этот, по словам тети Мэри, был повеса и развратник, а все-таки никто не пожелал бы ему сгинуть от пули какого-то бородатого мусульманина. И еще брат священника, отца Фенелона, и Сэмми Кэррол с железнодорожной станции, а Пэдди Хегерти, сын рыбака, лишился правого глаза и теперь немножко не в своем уме. В нашей округе есть и другие, только я сейчас всех не припомню. И потом, Фила Райана убило, когда англичане из пушек били по Сэквил-стрит, а на прошлой неделе «черно-пегие»[41] застрелили Барни Карни, когда он после танцев выходил из Брэйского зала. Говорят, застрелили по ошибке. Может быть, на том свете им лучше, чем здесь, по крайней мере, так Брайди говорит — на небесах ли, в преисподней ли, хуже, чем здесь, быть не может. Пожалуй, я с ней не согласна. Бывают, конечно, разные ужасы, а все равно, по-моему, жить — большое везенье.

Тетя Мэри подарила мне на день рожденья теннисную ракетку. В глубине души она надеется, что я стану хорошей спортсменкой и буду пользоваться успехом в обществе, но, думаю, ее ждет разочарование. Брайди испекла для меня пирог — предполагается, что я об этом не подозреваю. Дед уже не способен никому ничего дарить. Я получила семь поздравительных открыток от бывших школьных подруг и коробку шоколада от садовника Джимми — это очень, очень великодушно с его стороны, у него ведь нет лишних денег. Сейчас мне слышно, как он под моим окном медленно разравнивает граблями песок. Ему, видно, нипочем ни жара, ни холод, он всегда двигается неторопливо — что-то подвязывает, ровняет, пропалывает, высеивает, и руки у него теперь как древние корни, которые зарываются в мягкую землю, будто хотят опять обрести в ней покой.

Родителей у меня нет. Посторонним иногда от этого немного неловко или грустно, но я-то привыкла, ведь у меня их никогда и не было. Тетя Мэри для меня сразу и отец и мать, меня это вполне устраивает.

Следы моей матери везде, куда ни погляди — фотографии в премиленьких серебряных рамках, в альбомах или засунуты за рамы зеркал, которые от старости и зимней сырости уже пошли пятнами. Похоже, она всегда улыбалась, совсем как тетя Мэри, и волосы у нее закручивались над высоким лбом прелестными вопросительными знаками. На моем туалетном столике (когда-то он был мамин, и все, что есть в моей комнате, когда-то было мамино) лежит серебряная щетка для волос, и на ручке — мамин вензель. А в одном из ящиков комода — ее носовые платки, но у меня никогда не хватало храбрости ими пользоваться. Я сплю в той самой постели, в которой спала она, когда была молоденькая. Зимой на ветру в окно стучат те же ветки. Те же ступеньки скрипят у меня под ногами, когда я взбираюсь по винтовой лестнице сюда, к себе, в нашу комнату на верхотуре. Восемнадцать лет назад она дала мне жизнь, а я ее убила. Отблагодарила называется.

Отец из моей жизни исчез, не оставив никакого следа. Никто ни разу не упомянул его имени, не рассказал про него что-нибудь забавное. Ни одно лицо в запыленных альбомах мне не показали как отцовское. Может быть, это от него я унаследовала нос с чуть заметной горбинкой? И прямые тонкие волосы? Может, у него тоже, как у меня, вторые пальцы на ногах были немножко длинней больших? Жив он или умер? Хороший он человек или плохой? Унылый или весельчак? До него, видно, никому нет дела. Лет с десяти я стала его искать. Таращила глаза на более или менее пожилых мужчин — встречных на улице и тех, что садились напротив меня в вагоне, когда я ехала утром в школу. В поезде, в трамвае, в гостях присматривалась, какие у кого руки, волосы, уши, кожа. Сейчас здравый смысл берет верх над любопытством, а все же я еще не отделалась от привычки пялить глаза на незнакомцев, хоть и стараюсь отучиться. Любопытно, что же это был за человек, если сумел так бесследно исчезнуть.

По крайней мере, я знаю, где мама. Под аккуратным прямоугольником зеленого дерна на маленьком протестантском кладбище, на склоне холма над нашей деревней. Склон полого спускается к воде, приземистая церковка укрывается под темными тисами, которые вечно хлещет безжалостный ветер, налетающий с холодного моря. Кладбищенская ограда невысока, и здешние призраки, тоскующие по миру живых, могут, нимало себя не утруждая, глядеть на деревенские крыши, в беспорядке сбегающие к морю.

Здесь же, рядом с моей матерью, лежит и дядя Габриэл, вернее, часть его: по словам тети Мэри, от него мало что удалось собрать, чтобы похоронить; но когда война кончилась, дед настоял, чтобы останки перенесли сюда. Невеселая была история. Брайди тогда сколько слез пролила, говорит, оставили бы лучше беднягу, где он есть, не к добру это — перетаскивать кости покойника с места на место, да только ее совета никто не спрашивал. Моя бабушка тоже там — мне кажется, она заждалась деда. Иные кресты там стоят прямо, иные наклонились, есть такие замшелые, что и надписей не прочтешь. Есть надгробные плиты, есть вроде как ящики — песчаный прямоугольник, обведенный каменным бортиком. И немало поросших травою холмиков, на которых ни имен, ни слова памяти, но тетя Мэри знает про всех и каждого, кто лежит в какой метиле, и всё о каждом, вплоть до самого первого Чарлза Дуайера, эсквайра, почившего в 1698 году, родом из графства Корк. Все они смотрят поверх деревенских крыш на море и в погожие дни, если им любопытно, могут увидеть Уэльс.


— Нэнси!

Тетя Мэри вышла из своей комнаты внизу и тихонько притворила за собой дверь. Перешла площадку и остановилась у лестницы, ведущей в мансарду.

— Нэнси!

Пошла дальше, приостановилась у большого зеркала. Пригладила волосы. Голова ее слегка уже клонилась книзу, но большой узел на затылке поддерживал равновесие.

— Пора, милочка… пора.

— Иду.

Нэнси вышла из своей комнаты и побежала вниз, за теткой.

— В один непрекрасный день этот дом развалится на части, — жалобно сказала тетя Мэри, когда Нэнси очутилась рядом — спрыгнула с последних ступеней так, что в прихожей пол задрожал.

— Тра-ля-ля.

— Я встретила в деревне Гарри и зазвала к нам позавтракать. В конце концов… он, кажется, очень доволен.

Они вышли из дому, и солнце их ослепило, обе минуту постояли на пороге, мигая и жмурясь, пока глаза не освоились.

— Он на кухне, рассказывает Брайди новости.

— А-а… — Больше Нэнси ничего не сумела вымолвить.

Милый, милый Гарри!

Как чудесно пахнут кустики лаванды. Нэнси сорвала несколько листков, растерла между пальцами.

Гарри.

Завернули за угол дома, и тут слышно стало бормотанье старика.

— Только не забыть… — будто старая калитка скрипит на ветру. — Не забыть.

Он сидел в кресле на колесах под огромным черно-белым зонтом, который защищал от солнца его глаза и макушку. В руках он сжимал половой бинокль и, перестав бормотать, поднес бинокль к глазам и принялся оглядывать железную дорогу, проложенную внизу, по насыпи, между дальними полями и морем. В полях и на рельсах ничто не шевельнется, и воздух недвижим, хоть бы одна усталая птица всколыхнула его крылом.

— Хорошо тебе спалось, голубчик?

Тетя Мэри, пригнувшись, проникла под зонт и поцеловала макушку стариковской панамы. Он, похоже, этого и не заметил.

— Выпьем, — сказала она, выпрямилась, чуть задержала руку на его плече. Повернулась, прошла через стеклянную дверь в гостиную. Нэнси опустилась на верхнюю, нагретую солнцем ступеньку веранды, прислонилась спиной к стене.

— До половины второго никаких поездов не будет, дед. Сейчас смотреть не на что.

Старик ответил хитрым смешком:

— Я вижу кое-что и кроме поездов.

— Как таинственно.

Она сорвала ромашку, проросшую в щель между ступеньками, и принялась обрывать лепестки. Любит, не любит, любит…

— Напомни, я ей скажу.

— Глупости.

Любит, не любит…

Наверно, у старика устали руки, он уронил их вместе с биноклем на толстый плед, который даже в самые теплые дни должен был согревать его старые кости. Веки его тоже опустились, голова поникла. Дышал он с хрипом.

…любит… любит меня, я знаю, не любит.

В кустике лаванды жужжала пчела, по холму медленно взбирались звуки фортепьяно. Шопен.

Нэнси бросила изувеченную ромашку на ступеньку подле себя.

Шопен. Робкое начало, а потом белые пальцы осмелели, музыка обрела ритм, уверенность. Нэнси сердито нахмурилась вслед пролетающей бабочке.

— «Ко мне на закате жизни милостив будь, Творец», — пропел сквозь сон старик, конечно, это музыка его вдохновила.

Нэнси ясно увидела за окном прямую спину Мэйв — солнце освещает ее пальцы, они с силой выжимают из клавиш музыку. Лицо наполовину в тени — бледное, невозмутимое, совсем как у монахинь, которых встречаешь на городских улицах.

Смех, легкий звон стекла. Музыка запнулась было, но к той минуте, когда тетя Мэри с Гарри вышли на веранду, опять обрела уверенность.

В руках у Гарри бутылка шампанского, он возится с неподатливой пробкой.

— Как я понимаю, у вас торжество. Правда, мне повезло, что я встретился в деревне с Мэри?

Тетя Мэри несет с полдюжины бокалов, зажатых по одному между пальцами.

— У нас всего-то осталось несколько бутылок. Еще с довоенных времен. В конце концов, восемнадцать лет — это раз в жизни бывает. Обожаю шампанское. Обожаю. Подложи подушку, милочка, не то схватишь геморрой.

— На этих ступеньках геморроя не схватишь, — возразила Нэнси. — Скорее обожжешься. Изжаришься.

— Изволь слушаться.

Нэнси поднялась и взяла с шезлонга подушку.

Хлоп.

— Ура!

Тетя Мэри поспешно подставила бокал под пенистую струю.

— О-о! Брайди, подите сюда. Пьем шампанское. Папочка, проснись. Держи крепко, голубчик.

Она сунула бокал в удивленную руку старика. Он открыл глаза.

— Вот это радость, — прошептал он.

— Сегодня день рожденья Нэнси. Радостный день.

Из-за угла появилась Брайди, облаченная в большущий, ослепительной белизны фартук. Гарри налил и ей, и с минуту все они стояли, протянув бокалы к Нэнси, и смотрели на нее. Брайди заговорила первая:

— Бог милостив.

И залпом выпила шампанское. Все рассмеялись.

— Поздравляю, Нэнси. — Гарри подошел к новорожденной. Она наклонила голову и увидела, как решительно подступают к ней до блеска начищенные его башмаки. — Я тебя поцелую.

Она отвернулась, и поцелуй, точно падающий лепесток, опустился на ее пылающую щеку.

— Ух! — сказал Гарри. — От тебя так и пышет жаром. Чем это ты с утра занималась?

Нэнси покраснела пуще прежнего и низко наклонила голову над бокалом. От шампанского защипало в носу, и она чихнула.

— Через десять минут чтоб все сидели за столом, — скомандовала Брайди.

И зашагала прочь, мимоходом плеснув себе еще из бутылки.

— У кого нынче день рожденья? — спросил старик.

— Это, наверно, Мэйв играет? — спросил Гарри.

Он стоял за плечом Нэнси, рукав его шелковой кремовой рубашки касался ее обнаженной руки.

Она молча кивнула.

— Восхитительно.

— День рожденья Нэнси, милый. Нэнси! Ей уже восемнадцать.

— Нэнси! — Старик пригубил из бокала, который держал в руке. — Мою мать звали Нэнси.

— Да, голубчик, поэтому мы так назвали нашу Нэнси.

— Восхитительно.

Только музыка и кружит в тишине. Хоть бы подул ветерок, отнес бы ее подальше.

— «Смерть, где твое жало?» — внезапно изрек старик.

— Папа, ну что ты, право! Будь сегодня умницей, будь умницей.

Он поставил бокал на стол около себя и поднес к глазам бинокль. Внизу по рельсам, пыхтя, катил одинокий паровоз с тендером.

— Интересно! — На этот раз голос его прозвучал ясно, почти молодо.

— Что именно?

Он уронил бинокль на колени и повернулся к дочери.

— Мне надо тебе кое-что сказать.

— Слушаю, голубчик.

Она поднялась с места, взяла бутылку.

— Шампанского осталось совсем немножко.

Она разлила остатки по бокалам.

— Сегодня утром я видел на железной дороге Роберта.

Фортепьяно как раз смолкло, и слова старика прозвучали особенно громко.

— Кто это Роберт? — без большого интереса осведомился Гарри.

Тетя Мэри порывисто отошла к ступенькам веранды.

— Да нет же, отец, — сказала она с досадой.

— А может, это было вчера.

Она спустилась с крыльца, шампанское в бокале плескалось и кипело пузырьками при каждом ее шаге.

— Никакого Роберта тут нет.

— Говорят тебе, я видел. Говорят тебе.

Старик приподнял бессильную руку и показал в сторону рельсов.

Тетя Мэри будто и не слышала. Быстрыми, резкими движениями она отщипывала с куста головки отцветших роз, словно сейчас это было важнее всего на свете.

— Кто такой Роберт?

Гарри сел рядом с Нэнси на ступеньку, геморрой его явно не пугал. Она не ответила. Стиснула руками холодное стекло бокала. Вдали на море плясали солнечные блики.

— Нэнси?

Она покачала головой:

— Не знаю!

Ее отца звали Роберт Гулливер.

— У деда винтиков не хватает, — пробормотала она.

— Ну что ты, Нэнси…

— Вечно ему что-то мерещится. Надоедает до смерти. И гимны эти поет, и…

— Он же старый.

По лужайке к ним шла тетя Мэри. Летом она всегда надевает соломенную шляпу с большими полями, бережет нежную кожу северянки от яркого солнца. А если станет жарко или она разволнуется, на носу, точно роса, проступают капельки пота. Она приветственно помахала Нэнси и Гарри пустым бокалом, словно возвратилась из долгой отлучки.

— Счастливый день…

— «В час, когда очи сменится, дай мне узреть твой крест…»

— Сколько есть праздничных гимнов, а ему непременно надо петь самые мрачные. Самые похоронные.

— Он же старый.

Тетя Мэри, слегка задыхаясь, поднялась на веранду. Скоро и она начнет стареть, подумала Нэнси, нож и вилку станет брать трясущимися руками, и оступаться на лестнице, и суетиться по пустякам. Вот она медленно прошла по веранде, поставила бокал на стол, тронула деда за плечо. Кисть руки у нее, как и лицо, очень бледная и такая худая, что во впадинах между косточками лежат тени.

— Роберт умер, — сказала она.

Оба на минуту застыли, предаваясь воспоминаниям, потом она порывисто сняла шляпу, бросила на стол рядом с бокалом. И тут Мэйв опять заиграла. Какую-то мазурку, резкую, скрипучую.

Гарри вздохнул.

— Давайте-ка садитесь за стол, не то вся еда простынет, — позвала из окна Брайди.

Да, старомодной обходительности нашей Брайди не хватает, подумала Нэнси, поднимаясь с подушки.

Гарри протянул руку тете Мэри.

— Сударыня…

Она слегка наклонила голову, приняла его руку.

— Раз, и два, и три…

Они прошлись мазуркой вдоль веранды.

Нэнси шепотом чертыхнулась.

Потом взялась за спинку дедова кресла и покатила его вслед за танцорами.


От деревни до песчаной косы берег протянулся мили на две. Это была узкая полоска серой гальки с крупным песком вперемешку, она круто спускалась к морю. Волны выбрасывали на сушу миллионы камешков и опять их уносили, нескончаемо обтачивали, шлифовали, засасывали и выплевывали. Даже в самые погожие дни здесь не бывало тишины. Между берегом и полями, защищая их от моря, которое нередко свирепело, сурово высилась железнодорожная насыпь, ее только и украшали, уходя вдаль по берегу, гудящие телеграфные столбы. Под самой насыпью грудами громоздились гранитные плиты, словно бы сваленные как попало. Зимою о них разбивались валы прибоя и высоченными фонтанами взлетали хлопья пены, а летом, на ярком солнце, они сверкали, как алмазы. Если удастся дойти до конца косы, видишь, сколько хватает глаз, как изгибается полоса гальки и песка, и вереницей тянутся телеграфные столбы, и мягко круглятся холмы, переходя вдалеке в синеющие горы. Впрочем, никто не доходит до конца косы, не такая уж это приятная прогулка, разве что любишь одиночество и компанию огромных белых птиц, которые восседают на гранитных глыбах, точно древние короли, недобрым взглядом уставясь в пространство. Примерно на полпути между деревней и косой одиноко стоит почернелая купальня, когда-то ее поставил монастырь в заботе об удобстве и скромности немногих монахинь — любительниц купанья. В летние дни они изредка появлялись втроем, вчетвером, похожие в своих одеяниях на странных морских птиц, склоняли головы над молитвенниками или, разговаривая, склонялись друг к другу. Иногда Нэнси видела, как они, смеясь или тихонько вскрикивая, вбегали в своих длинных рясах в воду. Порою ей хотелось остановиться и поглядеть на них, но она боялась любопытством их обидеть.

А примерно в полумиле за косой стояла хижина. Должно быть, ее много лет назад построил кто-то из рабочих, которые прокладывали железную дорогу; хитроумно укрытая за гранитными плитами, она была защищена от ветра и моря. Дощатая квадратная хижина с односкатной кровлей. Нэнси набрела на нее в бурный весенний день. Волны неистово кидались на берег, ветер победно гудел в телеграфных проводах. Добрых два часа Нэнси руками отгребала песок, пока ей удалось приотворить дверь и заглянуть внутрь. И тут она поняла, что долгие годы хижина только ее и дожидалась. Она опять захлопнула дверь и взобралась на насыпь. Прошла по шпалам почти до того места, которое, по ее наблюдениям, уже мог в бинокль видеть дед, по заросшему травой склону соскользнула в поле и, укрываясь за деревьями, пошла домой. У нее появился секрет. Ей всегда очень трудно было хранить свои секреты. Теперь надо быть очень осторожной.

В ближайшие недели Нэнси отыскала дома старую половую щетку, с одного боку почти облысевшую, разжилась гвоздями, молотком, парой ветхих, истертых одеял и двумя подушками, из которых то и дело вылезали длинные колючие перья. Она скребла и мыла пол морской водой, пока доски не побелели, точно иссохшие кости. Прибила полки, расставила на них кое-какие любимые книжки, отличную жестянку с печеньем, чтоб было чем подкрепиться после купанья, и стеклянную вазочку, полную занятных ракушек и камешков, подобранных на берегу. Отгребла песок от двери, смазала ржавые петли, внутри ввинтила в балку крюк — вешать полотенце. Подумывала покрасить стены, но решила, что не стоит. Ни к чему ей такая изысканность.

По-видимому, никто не замечал, что она уже не слоняется скучливо по дому, как бывало всегда во время школьных каникул. Тетя Мэри вечно поглощена собственными хлопотами, у нее все расписано по часам: отведено время на хлопоты по дому, на чтение, на гольф, на бридж, на встречи с приятельницами, на посещение скачек, на уход за дедом и на невеселые мысли. Когда уж ей задумываться, что там затевает Нэнси.

Нэнси заранее знала, как будет, едва закончится трапеза: будь хоть трижды день рожденья, но тетя Мэри удалится из столовой и скроется в кабинете. Это у нее время для чтения, а вслед за часом, отведенным книге и пищеварению, наступит час садоводства. Она примется подстригать, подравнивать и полоть, подвязывать вьющиеся розы и ломонос, срезать и сощипывать увядшие цветы в оранжерее и собирать в большую берестяную корзину, подберет всех до единой улиток, которых заметит на клумбах, и выложит рядами на песке, чтобы их потом уничтожил кто-нибудь не столь брезгливый. Деда водворят на обычное место в гостиной у окна, он свесит голову на грудь, тихонько, прерывисто похрапывая. А Гарри начнет беспокойно бродить взад-вперед, болтая о пустяках и втайне подыскивая предлог — как бы улизнуть к Мэйв.

Нэнси выскользнула из комнаты, пока те трое еще сидели за столом, вяло помешивая кофе крохотными серебряными ложечками.

Она пересекла аллею, обогнула рощицу за домом, на склоне холма, и тут в ветвях дохнул теплый ветерок. Впервые за долгие недели шевельнулись листья — едва заметно, точно спящий, который вот-вот проснется. Движение пришло с юго-запада. Скоро погода переменится, вероятно, не сегодня, но скоро. Проходя полем, Нэнси ощутила запах моря. Над головой, распластав во всю ширь неподвижные крылья, медленно проплыла в воздушной струе чайка. Нэнси сняла туфли и вскарабкалась по насыпи. Приятно ощутить босыми ногами теплые шершавые шпалы.

«Роберт умер».

В голосе тети Мэри, когда она это сказала, не слышалось ни печали, ни радости. Деловито сказала. Довольно глупостей. Роберт умер, папочка, и незачем больше об этом говорить. Кто же там был? Кого увидал старик? Кто заставил его вспомнить?

Никто. Наверно, всплыл в памяти какой-то образ из туманного прошлого. Проглянул сквозь даль времен. Да и вообще у старика винтиков не хватает. Если б надо было выбирать имя для собственного отца, так не Робертом же его называть. Нет уж. Пожалуй, как-нибудь поэкзотичнее. Константин или Артимис, или героическое имя вроде Александра. И чего ради ему было умереть? Вовсе я этого не думаю.

Дойдя до хижины, Нэнси решила искупаться. Крупный песок колол и обжигал ступни, к воде она бежала как по раскаленной плите. А вода неожиданно оказалась ледяная. Место это не рассчитано было на любителей плескаться или шлепать на мелководье, — крутой откос, и через несколько ярдов дна уже не достать, и течение мягко увлекает тебя вдоль берега и, если не поостережешься, унесет неведомо куда. Потом она растянулась на полотенце — пускай обсушит солнце — и стала смотреть, как собираются по всему горизонту облака. Наверно, было уже около четырех, когда она вспомнила про пирог Брайди. Поднялась, начала стряхивать песок, налипший на икры и плечи. И вдруг словно бы ощутила на себе чей-то взгляд.

— Эй!

На берегу и на рельсах ни души. Никакого движения. На щеку упала капля дождя.

— Фу, черт!

Нэнси сердито вскинула голову — небо чистое, вполне невинное. Песок чуть заметно зыблется под ветром. Нэнси пошла к хижине. У двери помедлила, оглянулась.

— Эй!

Вошла в хижину, оделась. По крыше стукнули еще несколько редких капель.

Нэнси стала на пороге, стряхнула полотенце.

— Э-э-эй!

Чайка, сидящая на гранитной плите, искоса глянула на нее недобрым глазом.

— Почему бы тут кому-то и не быть? — рассудительно спросила Нэнси чайку. — В конце концов, считается, что у нас тут свободная страна, и напрасно ты на меня так уставилась.

Чайка повернулась к ней спиной. Когти нетерпеливо царапнули по камню. Вряд ли она бы сидела так спокойно, шастай кто-то поблизости. Нэнси повесила полотенце на внутреннюю сторону двери. Дождь уже дробно стучал по песку и по крыше. Нэнси заботливо притворила дверь, чтобы дождь не захлестывал внутрь, не то сгниет пол, потом взобралась на насыпь и почти всю дорогу до дому бежала бегом.

Когда она вошла, все сидели в гостиной, допивали чай.

Гарри еще не ушел. Ему очень даже по вкусу и сандвичи с огурцами, и слабый китайский чай, и Мэйв тоже, покорно подумала Нэнси.

— Я еще здесь, — сказал он, будто она сама не видит.

— Выпей чаю, — сказала тетя Мэри. — Только он уже остыл.

— Спасибо, не хочется.

— Пирог мы еще не разрезали. Хотя искушение нешуточное.

— Куда это ты исчезала? — спросил Гарри почти жалобно.

— Она вечно исчезает. Жизнь ее полна тайн. Но я необыкновенно тактична, никогда ни о чем не спрашиваю. Правда, детка?

— А сандвичей не осталось?

— Неужели ты думаешь…

— Понятно.

— Давайте отведаем пирога. Разрежь сама, детка. Пирог полагается разрезать новорожденной.

— Причем загадать желание, — подсказал Гарри.

Нэнси взяла нож и взрезала шоколадную корочку. Желаю… нет, не желаю, чтобы он сказал, не заскочить ли нам сейчас к Мэйв. Первый ломтик.

— Восхитительно выглядит. Фирменный пирог Брайди. Она у вас просто сокровище, Мэри.

— Хочешь пирога, дед?

— Пирога, — растерянно повторил старик, никто не понял, означает это да или нет.

Нэнси отрезала кусочек, положила на тарелку. Отнесла и поставила на круглый столик возле деда.

— Сегодня мой день рожденья. Ты не забыл? Мне уже восемнадцать.

Старик с минуту смотрел снизу вверх ей в лицо, пытался сообразить, кто это перед ним.

— А, да, — сказал он наконец. — Дочка Элен. — Глаза его блеснули торжеством. — Я не ем пирогов.

Она все-таки оставила тарелку подле него, может быть, еще передумает.

— Ты промокла, — сказала тетя Мэри.

— Немножко. Дождь начался так неожиданно.

— На твоем месте я пошла бы и переоделась.

— Только не в день рожденья, — отрезала Нэнси.

— Ревматизм…

— В восемнадцать лет ревматизма не бывает.

— Детка, надо быть осторожнее…

— Э-э… я вот думаю… — начал Гарри с набитым ртом, жуя пирог. — Я думаю, может, нам заскочить к Мэйв. На минутку.

Нэнси отошла к окну, выглянула на сверкающие струи дождя. Вот и загадывай желания. Всегда заранее знаешь, чего от него ждать, черт возьми. Непостижимо, откуда у нее к нему… ну… слабость. Слабость, нежные чувства. Может быть, это потому, что всегда знаешь, чего от этого человека ждать. Никакие опасности тут не грозят. С ним скучно до смерти? Если любишь, так не скучно.

— Мартышкина свадьба, — сказала Нэнси.

— Что такое?

— Она хочет сказать, сразу и дождь и солнце, — пояснила тетя Мэри, собирая чашки с блюдцами на поднос.

— Вот тебе и раз! Почему?

— Что почему?

— Почему это называется мартышкина свадьба?

— А почему бы и нет? — спросила Нэнси.

— Жаль, что ты упустила сандвичи с огурцами. У Брайди они просто изумительны, Мэри.

— Надо резать хлеб тонкими-тонкими ломтиками. В этом весь секрет. Совсем тонкими, иначе ничего не получится. И в перце, конечно. Нужна очень точная мера.

Она забрала с отцова столика тарелку с нетронутым пирогом.

— Извините, я только отнесу поднос на кухню. По субботам Брайди любит попасть в церковь пораньше.

Она вышла, а Гарри подошел к Нэнси.

— Так как же?

— Хорошо. Если вам так хочется.

— Только на минутку заглянем.

— Прямо сейчас?

— Ну… ну да… А почему бы нет?

— Дождь.

— Мартышкина…

— Да.

— Ты уже все равно промокла.

Нэнси вздохнула.

— Ладно, пойдем.

Они вышли на веранду, вслед послышался голос деда:

— «Век земной быстротечен, близок полночный час, радости наши меркнут, свет покидает нас. Все преходяще и тленно…»

— Мы ушли, тетя Мэри, до свиданья. Идем к Мэйв. Заскочим на минутку… — Ее разобрал смех.

— Переоденься. Переоденься, детка, сними мокрое… Переоденься.

Нэнси потащила Гарри с веранды.

— Скорей, Гарри. Гарри, скорей. Скорей, скорей.

— Нэнси…

— Тише! Не суматошьтесь вроде нее. А то вдруг, пока я стану переодеваться, Мэйв возьмет да и уйдет куда-нибудь. Мало ли. Лови мгновенье[42] — кто-то что-то такое сказал, верно? Это, кажется, из латыни?

— Почему он все время поет? Пока тебя не было дома, он все время пел. Похоже, он и сам этого не замечает? Да еще такой мрачный гимн.

— Ну, не знаю. «И в смерти восторжествую, лишь милостив будь ко мне». Хотя завтра, наверно, он запоет что-нибудь другое. Знаете, иногда бывает, привяжется мотив. И никак от него не отделаешься. Дед обожает Тома Мура. «Часто в полночной тиши»[43]. Больше все вот такое унылое. Винтиков у него не хватает, а слова помнит в точности, прямо чудеса.

Она храбро взяла Гарри под руку. Он не противился. Он всегда такой вежливый.

— Можно вас кое о чем спросить?

— Давай.

— Если не хотите, не отвечайте.

— А в чем дело?

— Вам приятно было воевать?

Он остановился — стоял и смотрел на желтую розу на прямом зеленом стебле, готовую вот-вот распуститься.

— Какой странный вопрос.

Меж бровей у него прорезалась морщинка.

— Я любопытная. Вот и любопытничаю.

Гарри слегка наклонился к розе. Нэнси чувствовала, прежде, чем он ей ответит, розе придет конец.

— Приятно… Странно сказано, Нэнси.

Она ждала.

— Ну… надо признаться, иногда бывали приятные минуты… Иногда… Пожалуй, я был не против. Скажем так. Как называется эта роза?

— Вам было страшно?

— Право, не замечал.

— Страшно кого-то убить?

— Глупая девочка. Много от этого было бы толку.

— А что вас самого убьют?

И она щелкнула пальцами, словно точку поставила.

— Тоже не суть важно. Ну, иногда как-то вроде сосало под ложечкой. Но подолгу страха не чувствовал. Не понимаю, почему тебе это интересно. Уставал. Пожалуй, больше всего запомнилось вот это чувство: усталость. Страх мы там отлично научились подавлять, о нем почти не помнили. Так что же это за роза?

— Понятия не имею. Спросите у тети Мэри. Она знает по именам нее цветы и деревья… наверно, все, сколько их есть на свете. И птиц тоже. А вы чувствовали себя героем?

— Конечно, нет. — Гарри засмеялся. — Ну, ясно, там были и герои, но только не я. В конце концов, у меня деды и прадеды солдаты, а не герои. Самые обыкновенные солдаты. Знали свое дело. Но мне это занятие не по душе. По-моему, времена несколько изменились. Наверно, родители были разочарованы, когда я ушел из армии. Особенно мать. Она всегда воображала, что сынок вырастет генералом. Ты же знаешь, каковы матери.

— Не знаю, — сказала Нэнси.

Он густо покраснел.

— О господи! Извини, Нэнси. Надо же такое ляпнуть. Как-то сорвалось с языка.

Она чуть подтолкнула его локтем — хватит стоять на месте. Трава под ногами была скользкая. Пора бы ее скосить. Она будто разом выросла под этим нежданным дождем.

— Ну, а…

— А что?

— А вот быть биржевым маклером… это занятие вам по душе?

— Какое ты еще незрелое существо.

— Но-но! — сердито вскинулась Нэнси.

— Я хочу сказать… когда станешь постарше, ты не будешь приставать к людям с такими глупыми вопросами.

— Но я хочу знать. Как же что-нибудь узнать, если ни о чем не спрашивать?

Гарри сочувственно вздохнул.

— Живешь, и никто тебе ничего не говорит, ничего не рассказывает. Мне надо столько времени наверстать. У меня голова гудит от вопросов. Вам так страшно хочется быть биржевым маклером?

— Надо же чем-то заниматься. Когда-нибудь и ты это поймешь. Мужчине, во всяком случае, нужно занятие. Нужно делать карьеру, зарабатывать деньги, нести какую-то ответственность. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Маклерством зарабатываешь деньги, способ не хуже других. А вообще хорошо быть девушкой… никаких таких забот. Сиди и жди, покуда не явится какой-нибудь малый и не поднесет тебе все на блюдечке.

Нэнси не ответила. Они молча шли к калитке в высокой живой изгороди, которая отделяла сад Кейси от поля.

— «Страшно хочется», — повторил Гарри не презрительно, скорее задумчиво. — Наверно, тебе самой чего-то страшно хочется?

— Ну… сейчас только понять. — Она засмеялась. — Вы опять скажете, что я незрелое существо. У вас это на лице написано.

— А что тебе хочется понять?

Ему уже поднадоел этот разговор. Он ускорил шаг, спешил к калитке, к Мэйв, к зрелости.

— Наверно, все на свете… — Нэнси порывисто взмахнула руками.

Гарри достал из кармана серебряный портсигар, вынул сигарету. Несколько раз постучал концом по крышке и только потом взял в рот.

— Обо всем где-нибудь да написано. Поступишь в колледж, тогда и потрудись все это разыскать. — Эдак покровительственно, снисходительно. Достал спички, закурил.

— Меня заботит то, про что не написано.

— Смотри, станешь невыносимой занудой. С пунктиком.

Он выпустил из ноздрей синий дым. Потрясающее зрелище. А вот и калитка. Глубоко в сплошной стене эскаллонии, кусты которой поднялись выше человеческого роста и чудесно пахнут после дождя. Нэнси взялась за щеколду, остановилась.

— Я хочу жить надежно. Все всегда было так надежно, безопасно. Я чувствую… — Сама того не замечая, она загремела щеколдой. — …если знать, что к чему, это должно помочь. Тогда знаешь, когда надо действовать самой. Знаешь и понимаешь. Надо разобраться…

Она посмотрела на Гарри. С губ его тянулась струйка дыма. Он слегка пригнулся, уклоняясь от торчащих над головами веток. И смотрит мимо Нэнси, вперед, туда, где сад и светло.

— А, ладно… — покорно сказала она. Ткнула его пальцем в бок. — Эй… послушайте. По-вашему, я хорошенькая?

— Э-э… Нэнси… я задумался. — Он оглядел ее с головы до ног. — Да ничего. Ты еще похорошеешь. Пожалуй, еще чуточку не хватает…

— Зрелости?

— Вроде того. Понимаешь, что я имею в виду…

Нэнси пинком ноги распахнула калитку, и они прошли в сад семейства Кейси. На правильных, будто с циркулем и линейкой вычерченных клумбах росли чистенькие, аккуратные цветы. Даже после дождя ни единый лепесток не посмел слететь на газон. Дорожки выложены кирпичом, сквозь него не пробилась ни одна сорная травинка. Дом был построен примерно в начале века из добротного красного кирпича. Окна-эркеры смотрят на этот гладкий газон. Из хвоста каменного дельфина загадочным образом бьет в пруд водяная струя. Приятно слушать плеск воды, вдыхать густой вечерний запах цветов.

— А-а! — глубоко, с наслаждением вздохнул Гарри. Вот кто обожает порядок. — А-а-а!

Нэнси промолчала.

— Иногда мне кажется, что ты не любишь Мэйв, — сказал он сурово.

— Люблю, люблю.

Гарри оглядел недокуренную сигарету, недоумевая, как с нею поступить. В этом саду нет моста для мусора. Он осторожно придавил пальцами тлеющий кончик и сунул смятый окурок в карман. Нэнси следила за каждой его мыслью, за каждым движением. А она может быть злючкой, подумал он, злая, настырно любопытная девчонка. Ничего, с годами это пройдет. Прежде, чем вынуть руку из кармана, он пощупал, точно ли сигарета погасла.

— Мэйв не курит?

— Конечно, нет.

— А тетя Мэри курит. В куренье нет ничего плохого.

— Некоторые считают, что это дурная привычка.

— Ау!

Мэйв вышла на веранду им навстречу.

— Как хорошо, что вы пришли. Я совсем одна. Мама с папой поехали в город, там то ли званый ужин, то ли еще что-то. Я совсем одна. Я надеялась, что вы заглянете. — Она улыбалась обоим, но не сводила глаз с Гарри. — Гарри, — почти уже шепотом.

— Ну… э-э… да… э-э… очень удачно, что мы зашли, правда, Нэнси?

— И Нэнси.

— Привет, — сказала Нэнси.

Мэйв и Гарри улыбались друг другу. Они не замечали, какое долгое молчание окружает их улыбающиеся лица и сближает их все тесней, тесней. Над бровью Нэнси сердито застучала какая-то жилка. Цветы самодовольно вставали во весь рост над разрыхленной влажной землей. Ни одна улитка здесь не поедала листья, не оставляла серебристых следов на дорожках. Нэнси с досадой поглядела на дырку в своей правой туфле, оттуда неряшливо торчал большой палец.

— Мои паршивые ноги никак не перестанут расти, — сказала она.

Улыбки угасли.

— Простите? — переспросила Мэйв.

— Да нет, ничего… просто у меня огромные лапы, и все растут… ничего интересного… ничего…

— У нее сегодня день рождения, — пояснил Гарри. — Ей исполнилось восемнадцать.

— Это замечательно! — теперь Мэйв обратила улыбку к Нэнси. — Вам по виду не дашь восемнадцати. Правда, Гарри? Если бы я знала, я приготовила бы подарок. — Она мимолетно коснулась губами щеки Нэнси, поцелуй пахнет духами. — Замечательно! Прощай, школа. Теперь она выйдет замуж. Правда, Гарри? Пойдемте же в дом. После дождя стало прохладно. На той неделе будет вам от меня подарок. Непременно, лучше поздно, чем никогда. А вы что ей подарили, Гарри?

Через веранду она провела их в гостиную. Это было продолжение сада. Куда ни глянь, в упорядоченном изобилии вьются, изгибаются, топорщатся цветы. От них избавлен только белый концертный рояль, задвинутый в угол.

— Да пока еще ничего не подарил. В сущности, я поздновато узнал. Забыл. Никакой памяти на эти дела. Никакой. Что тебе подарить, Нэнси?

— Правда, Нэнси, что вам подарить?

— Да ничего мне…

— Требую ответа, — сказал Гарри. — Решительно требую.

— Уж наверно вам чего-нибудь хочется, — сказала Мэйв.

Нэнси призадумалась.

— Просить, что захочу?

— В разумных пределах, конечно.

— Ну, конечно, — согласилась Нэнси.

— Нэнси не злоупотребит вашим вниманием, — сказала Мэйв.

Нэнси задумалась, а они опять заулыбались друг другу.

— Мне хочется в Аббатство. Вы не сводите меня на представление?

— С превеликим удовольствием.

— Замечательная мысль! Можно и мне с вами? Пожалуйста, возьмите и меня!

— Конечно! — с восторгом отозвался Гарри.

— Вы ведь не возражаете, правда, Нэнси?

— С чего мне возражать? — Нэнси посмотрела на них, оскалив зубы.

— Вот прелестно, правда? Гарри все устроит, и мы проведем прелестный вечер. Замечательно.

— Замечательно, — сказала Нэнси.

— А сейчас мы отметим праздник рюмочкой хереса. Вы, если хотите, выпейте виски, Гарри, а мы с Нэнси…

Мэйв пошла к двери.

— Я вам помогу.

— Спасибо, я и сама справлюсь, — однако она ему улыбнулась, и они вдвоем вышли из гостиной.

Нэнси плюхнулась на цветастый диван.

Зачем я сюда пришла?

Потому что ему хотелось пойти. Видно было — до смерти хочется. И не хватает смекалки, как бы пойти одному.

Я им тут без надобности.

Ну да. Только и нужна была, пока они не справятся с той первой улыбкой.

А сейчас? Взялись они за руки там, в соседней комнате? Ладонь к ладони, безгрешный ладонный поцелуй.

Отчего чайки со злыми глазами нравятся мне куда больше, чем эта любезная девица?

Отчего ему..?

В соседней комнате смеются.

…больше нравится…

Ладонь к ладони.

…она…

Чуть звякнуло стекло о стекло.

…чем… чем…

В комнате пахнет мастикой для пола и сладко — готовыми осыпаться розами.

Я им только помеха.

Нэнси встала.

— Мне пора домой. — Она изысканно поклонилась роялю. — Очаровательный вечер… благодарю вас. — Она медленно пошла к двери, кивая и улыбаясь стульям, цветочным вазам, столу, на котором стояла, вернее, застыла в балетной позе нарядная фарфоровая пастушка. — Так мило… так любезно с вашей стороны, до свиданья…

Вышла в сад и кинулась бежать по дорожке, к живой изгороди, за калитку.

Калитка взвизгнула, затворяясь за нею.

— Предательница, — прошептала Нэнси.

На холме поднимались из двух труб струи дыма, пятная небо; одна, наверно, от плиты: в кухне, конечно, Брайди, топая по скрипучим половицам и что-то напевая, готовит ужин; другая — от недавно разожженного камина в гостиной, там пламя с треском пробивается сквозь искусное сооружение из сучьев и хвороста.

Пока Нэнси шла полем, злость ее утихла.

— Поздравляю себя с днем рожденья, — сказала она вслух.


8 августа.

Со дня моего рожденья все время лил дождь, но сегодня как будто проясняется. В небе появились голубые просветы, изредка выглядывает солнце, играет на клумбах. Ласточки так долго прятались под застрехами, копошились прямо над изголовьем моей кровати, а теперь ныряют в воздухе за окном, трепещут крыльями. Какие они быстрые. Мелькнут перья — и нет их, миг — и вернулись. Такие неугомонные. Видно, очень радуются, что живут на свете.

Последние два дня деду было худо. Два раза падал с кресла. В таких случаях он никогда не ушибается, наверно, потому, что весь расслабленный и даже не пробует удержаться. А потом беспомощно лежит на полу, и нам с тетей Мэри не так-то легко поднять его и заново усадить в кресло. По-моему, он падает нарочно, когда ему надоест дремать и петь и разглядывать в бинокль железную дорогу. Я это сказала тете Мэри, а она только фыркнула: «Чушь!», но я-то знаю, по глазам вижу, что он старается нам досадить. Если во время таких небольших приступов его для безопасности оставить в постели, он весь день ноет и стонет, будто его мучают. И не желает есть сам, отнимает время у тети Мэри, она сидит возле него и кормит с ложечки, будто мамаша — капризного младенца. Когда он такой, я его ненавижу. Он не желает надевать вставные зубы, уголки глаз у него гноятся, и я себя презираю за то, что так на него злюсь. Иногда как посмотрю на его бессмысленное лицо, взяла бы и придушила подушкой. А когда с ним тетя Мэри, куда только девается ее привычная резкость. Поразительно, до чего она тогда ласковая. Это меня тоже злит. Хоть бы он умер, пока, разваливаясь на составные части, не доконал и нас.

Но сегодня день опять будет солнечный, и я пойду на берег, к моим чайкам, и послушаю, как волны разбиваются о гранит.


Сияло солнце. Над лужайками весело поднимался парок, и земля на клумбах опять стала теплая на ощупь.

Кончался второй завтрак. Высокие окна и двери на веранду были распахнуты, ветерок вздувал занавески. Старик свесил голову на грудь. Солнечный луч лег на его бескровные, почти неживые руки. Тетя Мэри, держа чашку в руке, напоследок старательно ее выскребла и наклонилась к нему.

— Ну, последнюю капельку, голубчик. На. Ты был таким умницей… ты сегодня такой… Брайди порадуется, что ты все съел. На, голубчик.

И сунула ложку в послушные вялые губы. С этой самой ложки его кормили, когда он был маленький. Ручку украшал его вензель: «Дж. Д.».

Тетя Мэри отставила чашку на стол и потрепала старика по колену. Он никак не откликнулся, сидел и тупо разглядывал свои руки, лежащие поверх пледа. Тетя Мэри встала, отошла к окну.

— Иные люди просто разваливаются, — сказала она вполголоса. — Иные счастливцы умирают мгновенно, а другие… да… другие. Вот так и с ним. Мы должны быть очень внимательны к нему. В глубине души он все понимает.

— Понимает он, как же, — презрительно отозвалась Нэнси.

— Мы должны быть очень внимательны к нему. Но завтра ему будет лучше. Я уж вижу.

В прихожей зазвонил телефон. Долгий дребезжащий звонок, потом перерыв. Нэнси встала, пошла к телефону. Когда она снимала трубку, звонок задребезжал снова.

— Слушаю.

Звонил Гарри.

— А, привет! — Она постаралась не выдать, как рада слышать его голос.

— Куда ты в тот вечер девалась? Ужасно невежливо было с твоей стороны вот так сбежать. На что это похоже, Нэнси!

— Просто я ушла. Порыв? Позыв? Какое слово следует применить?

— Иногда ты бываешь такой несносной девчонкой.

— Я подумала, без меня вам будет лучше… ну… и, пошла домой.

— И ни слова не сказала.

— Стала бы прощаться, получилась бы чепуха. И потом, мне там, в этом цветнике, неуютно было, будто я заблудившийся муравей.

— Чушь!

— Я же знаю, вам без меня было лучше. Признались бы честно.

— Я остался ужинать.

— Вот то-то. А при мне бы не остались.

— Она была совсем одна…

— Именно…

Молчание. Слушая, как они молчат, миссис Берк, телефонистка, нетерпеливо кашлянула.

— Я звоню насчет театра.

— А, да.

— Пойдемте завтра вечером? Мэйв это удобно. А тебе?

— Да.

— Уверена?

— Да, конечно. Спасибо. Спасибо.

— Наверно, тебе сперва надо спросить у Мэри?

— Она позволит.

— Ну, прекрасно. Может быть, приедешь поездом и зайдешь ко мне в контору? На Колледж-стрит. Перекусим на скорую руку. Я приведу машину и отвезу тебя домой. Скажи Мэри, пускай не беспокоится о тебе.

— Будет чудесно.

— Значит, в шесть в конторе. Кстати, идут «Скачущие к морю»[44].

— Да, я знаю.

— Значит, договорились?

— Да.

— Что ж…

— Что ж…

Миссис Берк опять покашляла.

— Завтра увидимся.

— Да.

— До свиданья.

— До свиданья.

Нэнси положила трубку на рычаг и повернула ручку, давая миссис Берк знать, что разговор окончен… будто она сама не знает. Постояла минуту в темноте, прислушиваясь к голосу Гарри, еще звучащему у нее внутри.

— Кто? — окликнула из столовой тетя Мэри.

Нэнси пошла туда.

— Гарри.

Тетя Мэри утирала салфеткой лицо деда.

— Завтра вечером он ведет меня в Театр Аббатства.

— Очень мило.

— На «Скачущих к морю».

— Только будь осторожна, в городе черно-пегие и… беспорядки…

— И Мэйв идет, — сказала Нэнси.

— Хорошенькая девушка. — Тетя Мэри уронила смятую салфетку на стол. — Скучновато на мой взгляд.

— Это мне подарок к рожденью.

— Но будь осторожна. Хотя, думаю, Гарри о тебе позаботится. Уснул. Пожалуй, отвезу его в гостиную. Он любит сидеть у того окна.

— По-моему, я влюбилась в Гарри.

Тетя Мэри нагнулась, отпустила тормоз инвалидного кресла.

— Какие пустяки.

На солнце набежало облако, и в комнате стало темнее.

— Для меня это не пустяки.

— Может быть, и так, детка. Думаю, у тебя детское увлечение. Так бывает. Но это не любовь. Любовь — огромное чувство, голубчик, тебе рановато об этом думать. И во всяком случае, Гарри тебе совсем не подходит.

Облако ушло, на полу и на стене заиграли солнечные пятна. Нэнси молчала.

— Я не хочу сказать о нем худого. Он очень милый… просто ничем не поражает воображение.

— Он красивый. Поразительно красивый.

Тетя Мэри взялась за ручки кресла и покатила его по комнате.

— Красота, как тебе известно, штука чисто внешняя. Есть красота без глубины, а есть… понимаешь ли… кое-что поинтереснее. В нем нет глубины. Ему надо бы остаться в армии, из него бы вышел образцовый красавец-генерал. Куда красивее, чем был его отец.

— Это ты так думаешь…

— Погода сегодня получше, что ты собираешься делать до обеда?

— Погуляю. Может быть, искупаюсь.

— Нашла бы себе подруг. Играла бы в теннис. Я в твои годы увлекалась теннисом.

— Ты всегда была спортивная.

— Возьми свитер. Ветер холодный.

Когда они вышли в прихожую, старик, потревоженный шагами, запел:

— «Не убоюсь я ворога под защитой твоей руки…»

— Правда, замечательно? — сказала тетя Мэри. — Ему уже лучше. Может быть, завтра я все-таки смогу поехать на скачки.

— «Бедствия мне не тягостны, слезы мои не горьки».

Нэнси вышла на веранду, ее обдало густым сладким запахом герани.

— Свитер! — крикнула вслед тетка.

Казалось, все как всегда. Защищенно. Безлюдно. Был отлив, берег обрамляла кружевная оборка мелких волн. С гребня крыши озирала горизонт неподвижная чайка. Справа от двери, среди раздробленных ракушек, валялся окурок. Нэнси, нахмурясь, поглядела на него, потом босой ногой забросала его песком. Отворила дверь, заглянула в хижину. Никого; но недавно здесь кто-то был. Кто-то здесь двигался и дышал. Трогал ее вещи, угрожал ее тайне. Сперва Нэнси разозлилась, потом испугалась. Над головой по крыше царапнули когти — шевельнулась чайка. И Нэнси успокоилась. Взяла с полки блокнот и карандаш и принялась писать:


_____________________ | Далеко ли до Вавилона? Старая шутка | «Дорогой сэр,