home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Предисловие

«И в смерти восторжествую…»

Ирландская писательница Дженнифер Джонстон живет в Лондондерри, городе, получившем сегодня такую печальную известность. Вот уже десятый год здесь хозяйничают английские солдаты, рвутся бомбы, происходят вооруженные столкновения протестантских экстремистов с католиками, идут баррикадные бои на улицах, обыскивают по ночам мирное население, в тюрьмах, не выдержав голодовки протеста, гибнут юные ирландцы. Здесь царит атмосфера враждебности, подозрительности, предательства…

Из окон «Большого дома», как по традиции называют в Ирландии старинные особняки, видна река Фойл. Это место хорошо знает каждый ирландский школьник. Здесь в 1689 году была проиграна битва, после которой началась мощная колонизация страны Великобританией.

Вся история Ирландии — это непрерывная цепь войн, восстаний и мятежей, потопленных в крови. Но снова и снова ирландский народ вставал на борьбу.

Ольстерская трагедия сегодняшнего дня своими корнями уходит туда — в глубь веков. Есть у нее вехи и в истории XX века. Незавершенная революция 1919–1923 годов, целью которой было добиться самостоятельности Ирландии, раскол страны, создание ольстерского юнионистского государства с узаконенной дискриминацией католического населения — все это служило постоянным источником кризисов на протяжении XX столетия. Острейший политический кризис разразился осенью 1968 года. Сложность социальных, политических, религиозных проблем усугубляет терроризм, к которому постоянно прибегают и протестантские экстремисты, и католики Ирландской республиканской армии, выступающие под лозунгом национально-освободительного движения. «Остров святых и ученых», изумрудный Эрин, так поэтически-горделиво величали Ирландию в древности, сегодня превратился в «пылающий остров».

Как уже не раз бывало в истории культуры, кризис, обостривший борьбу Ирландии за самостоятельность и за свои права, способствовал бурному развитию североирландской литературы. Первыми на события в Ольстере откликнулись драматурги и поэты. В поэтических сборниках Джона Монтегью, Шеймаса Хини, Ивена Боланда, в пьесах Стюарта, Бойда, Фрила отчетливо проступило намерение осветить многовековые распри между католиками и протестантами не с религиозных, но с социальных позиций. Несколько позже на североирландские события отозвались и романисты. Произведения Юджина Мак-Кейба, Бенедикта Кили, Кевина Кейси, Дженнифер Джонстон позволили критикам всерьез заговорить об «ольстерском романе» как новом типе ирландской прозы.

Традиционно англо-ирландская проза тяготеет к двум видам повествования: бытовому, или нравоописательному, и историческому. Классическим образцом исторического жанра стала шеститомная автобиографическая эпопея Шона О’Кейси, охватывающая историю Ирландии с 80-х годов прошлого века до 20-х годов XX века. Примерами произведений на историческую тему в середине XX века могут быть романы А. Мердок «Алое и зеленое» о кануне Дублинского, или, как его иначе называют, Пасхального восстания 1916 года, и «Взбаламученный город» Дж. Планкетта, в котором описаны классовые бои ирландского народа начала века.

В «ольстерском романе» произошло плавное и гармоничное слияние двух исконно ирландских типов прозы: историческое повествование соединилось со внимательным описанием нравов, с углубленным, вдумчивым исследованием внутреннего мира личности. Сформировалась литература, которую в целом отличает злободневность, острая документальность, особая социальная зоркость, восприятие общественных событий как выстраданных, глубоко личных. Появился и новый герой — не традиционный весельчак, паяц, балагур или безумец, с различными модификациями которого можно встретиться в произведениях Синга, О’Кейси, Биена, но гражданин, что, в свою очередь, говорит о духовной зрелости этой прозы.

Еще одна очень важная черта «ольстерского романа» — стремление осмыслять и оценивать жизнь человека с точки зрения вечных, метафизических категорий, что в свою очередь также в традиции классической ирландской литературы — поэзия и драматургия У.-Б. Йейтса, «Улисс» Дж. Джойса, «И снова?» Шона О’Фаолейна.

Яркий пример «ольстерского романа» — творчество Дженнифер Джонстон.

Дженнифер Пруденс Джонстон родилась 12 января 1930 года в очень талантливой семье. Ее отец, Денис Джонстон, — выдающийся североирландский драматург, много сделал для развития национального театра. Мать, Шила Ричардс, — известная актриса, режиссер. Дженнифер Джонстон пробовала писать еще в детстве. Интерес к литературе укрепило обучение в одном из старейших университетов Ирландии Тринити-Колледж. Правда, раннее замужество и дети помешали Джонстон получить диплом. На несколько лет она вместе с семьей уезжает из Ирландии: живет в Париже, Лондоне. Но в конце 50-х годов возвращается на родину, в Северную Ирландию. К этому времени относится намерение Джонстон, продолжив семейные традиции, стать актрисой. В 1960 году она приняла участие в Дублинском фестивале, где сыграла главную роль в пьесе Бертольта Брехта «Св. Иоанна скотобоен». Хотя отзывы об ее исполнении были вполне доброжелательными, Джонстон поняла, что театр не ее призвание. Начала писать, скорее для себя, нежели для печати, как она сама говорила, «коротенькие пустячки». Первой серьезной пробой пера стала пьеса, которую она рискнула предложить издательству. Отзыв рецензента был крайне противоречив: «Это очень плохо. Но вы — прирожденная писательница. Не пишите больше пьес. Попробуйте написать роман».

В 1972 году Джонстон закончила роман «Капитаны и короли». Но и на этот раз ее ждала неудача. Издательство отклонило книгу, мотивировав отказ следующим образом: «Превосходная проза, но уж слишком лаконичная». Однако Джонстон не изменила свойственной ей манере. Роман «Ворота» (1973) еще короче, так что его скорее можно назвать — как, впрочем, и все произведения Джонстон — повестью. Он был принят к печати, и в сорок три года состоялся наконец литературный дебют Джонстон. Дебют поздний, но, как показало дальнейшее творчество Джонстон, весьма основательный: все последующие романы — «Далеко ли до Вавилона?» (1974), «Пятна на нашей коже» (1977), «Старая шутка» (1979) — отмечены значительными литературными премиями. В 1973 году вышел и отвергнутый ранее роман «Капитаны и короли».

Критики — ирландские и зарубежные — не скупились на похвалы. Все они сходились на том, что в литературу пришла самобытная писательница со своим художественным миром и оригинальным почерком.

Демократизм, искренняя симпатия к простым труженикам, героизм которых в каждодневном честном выполнении долга, сочувствие к тем, кто одинок и обездолен, но не согнулся под бременем обстоятельств, преклонение перед теми, кто готов отдать свою жизнь за свободу родины, чуждость аффектации, любым проявлениям слащавости и сентиментальности, юмор, надежда на победу доброго, гуманного начала в жизни — вот что читатель сразу же увидит в книгах этой писательницы.

Творческую манеру Джонстон и в самом деле отличает лаконизм, который некоторые критики восприняли как скудость поэтики. В ее романах присутствуют лишь самые необходимые, несущие важную социальную и психологическую информацию детали. Проза предельно драматизирована: автор старается не вмешиваться в повествование и не комментировать происходящее; духовную эволюцию героев раскрывает диалог, динамичный, как в пьесе. Недаром часто Джонстон сравнивают с Джейн Остин, классиком английского реалистического романа XIX века, мастером детали, лаконичного, но при этом очень емкого психологического портрета.

Драматургическая организация повествования — это, безусловно, не только традиция английской классической литературы, но и влияние пьес Йейтса, Синга, О’Кейси, современных ирландских драматургов. Напряженный психологизм, скупая, точная деталь, передающая не только лично важное, но и общественно значимое, оркестровка прозы, насыщенность текста различными аллюзиями, цитатами, умение передать материальную, осязаемую жизнь, звуки, запахи, ощущения — все это говорит и о творческом освоении традиции Джеймса Джойса. Романтизм мировосприятия, патетика, умение придать повествованию мифологический характер — дань ирландской фольклорной традиции, связь с которой также сильна в прозе Джонстон.

Ирландский характер творчества этой писательницы не только в следовании национальной литературной традиции. Сама атмосфера, дух ее книг — ирландские. Один британский критик так писал о ней: «Это настоящая ирландская писательница, и мир ее книг насквозь ирландский».

Эту глубинную, кровную связь с родиной ощущает и сама Джонстон: «Если мне случается провести три недели вне Ирландии, я начинаю испытывать настоятельную потребность вернуться на родину. Я люблю наши подернутые туманом поля, мужчин в темных костюмах. С тех пор как в стране начались беспорядки, я стараюсь не уезжать… Мне тягостно видеть солдат на наших улицах. Им не место здесь».

«Война повсюду», — говорит в начале первой мировой войны старый владелец кабачка в романе «Далеко ли до Вавилона?». «На земле всегда была война… и через сорок лет будет примерно то же самое», — вторит ему в канун ирландской гражданской войны восемнадцатилетняя героиня романа «Старая шутка», только еще вступающая в жизнь Нэнси Гулливер, до конца не осознавая, сколь справедливы по отношению к ирландской действительности ее слова.

Война — постоянная тема Джонстон: англо-бурская война, первая мировая война, гражданская война в Ирландии в 20-е годы, война, полыхающая сегодня в Ольстере. И даже в тех романах, где нет непосредственного изображения войны («Капитаны и короли», «Ворота»), она так или иначе присутствует в сознании персонажей, определяет их дальнейший жизненный уклад, духовный настрой.

Войны уносят много человеческих жизней: «Даже из нашей маленькой деревушки, — пишет в своем дневнике Нэнси Гулливер, — сколько народу убито». На полях первой мировой войны погиб Габриэл («Старая шутка»), сын безумного генерала, в прошлом участника англо-бурской войны. Гибнут в перестрелке, организованной революционером Энгусом Барри, двенадцать английских солдат («Старая шутка»), а через сорок с лишним лет в Лондондерри погибнут от бомбы члена ИРА ирландские солдаты, послушные исполнители чужой воли, быть может, сыновья тех, кто погиб на этой земле в 20-е годы.

Но даже те, кто остается жив в романах Джонстон, опалены войной. Ее отблеск как родимое пятно: недаром одна из книг писательницы так и называется — «Пятна на нашей коже». Из-за войны не сложилась жизнь у тети Мэри («Старая шутка»), в прошлом красавицы, пережившей погибшего на войне брата, умершую в родах сестру и теперь тихонько попивающую по вечерам, чтобы как-то утолить боль души; война, точнее, войны сделали несчастной и мать Джо («Пятна на нашей коже») — первая мировая война искалечила не только физически, но и нравственно ее мужа, война, что идет в сегодняшнем Ольстере, грозит отнять у нее сыновей.

У Джонстон война — это и символ, образ особого, неправильного отношения к жизни. Сама результат ненависти, война в социальном и психологическом смысле постоянный источник непонимания, разлада, предательства. В книгах Джонстон читатель встречается с разными формами ненависти: социальной — политическая вражда ирландцев и англичан, религиозная ненависть протестантов к католикам; личной — ненависть, существующая между родителями и детьми, братьями, супругами. У каждого вида ненависти — свои приметы: у первой — взрывы бомб, дымовая завеса выстрелов над городом, печатный шаг по ночным, пустым улицам, окрики солдат, команда «Огонь!». У второй — стылые, пусть и безупречно вежливые слова, холодные, мертвые глаза.

При том, что в книгах Джонстон так много горя, так часто на наших глазах или за занавесом обрывается человеческая жизнь, они не оставляют тягостного, мрачного, давящего впечатления. Ненависть, смерть, насилие не заслоняют от героев Джонстон величия жизни, вечного торжества природы, красоты поэзии, задушевности песни. Напротив, смерть, такая реальная в Ирландии во все времена, делает жизнь особенно бесценной.

Три последних произведения писательницы: «Далеко ли до Вавилона?», «Пятна на нашей коже», «Старая шутка» — хотя и не связаны общими героями и в них не выдержана хронологическая последовательность (в первой изображены канун и начало первой мировой войны; вторая переносит нас в реальность сегодняшнего Ольстера; в последней действие происходит перед самым началом гражданской войны в Ирландии), тем не менее выстраиваются в своеобразную военную трилогию.

Надо обладать недюжинной писательской смелостью, чтобы во второй трети XX века рискнуть создать роман, тематически близкий «Смерти героя» Р. Олдингтона. Не только история главного героя «Далеко ли до Вавилона?» Александра Мура, оказавшегося на войне случайно, к военной жизни совершенно не подготовленного, но и мучительное расставание с иллюзиями англичанина Беннета, мечтавшего о подвиге, о славе — это и в самом деле напоминает судьбу Джорджа Уинтерборна из «Смерти героя». Книгу Джонстон с программным для всей литературы 20-х годов романом Олдингтона сближает и антивоенный пафос, осуждение мировой бойни, где молодые люди были всего лишь пушечным мясом.

Однако если бы роман «Далеко ли до Вавилона?» исчерпывался лишь проблематикой «Смерти героя», его трудно было бы считать оригинальным произведением. Вчитываясь в судьбы героев Джонстон, постепенно приходишь к выводу, что сходство, существующее между двумя произведениями, не абсолютное.

Роман условно распадается на две части: англо-европейскую и ирландскую. Все, что происходит во Фландрии, весь кошмар окопной жизни, вся линия майора Гленденнинга, безукоризненной военной машины, не ведающей ни жалости, ни сострадания, наконец, бессмысленная, отнюдь не геройская военная эпопея англичанина Беннета, которого скорее всего ожидают не награды, а смерть от «скоротечного загнивания ног» — да, это в традиции литературы «потерянного поколения». Тогда как часть ирландская — линия Александра Мура и его друга, крестьянского паренька Джерри Кроу — в иной традиции, которую стоит рассмотреть подробнее. Ирландский акцент дал возможность Дженнифер Джонстон после Р. Олдингтона, У. Оуэна, Р. Грейвза сказать и свое слово о судьбе героя, чья юность изувечена первой мировой войной.

Война внесла немало изменений в жизнь Ирландии. Ушли в прошлое «Большие дома» — в одном из таких вырос Александр Мур, — цитадели и одновременно символы размеренного, патриархально неспешного быта. С началом войны ускорился процесс расслоения ирландского общества. Хотя в центре внимания Джонстон драматическая история Александра Мура, с которым читатель прощается, когда ему остается всего лишь несколько часов до казни, в этом небольшом романе возникает лаконичная, но убедительная и объемная картина ирландской жизни начала XX века. Мы узнаем, как относились к войне различные слои ирландского общества. «Сладостно и почетно умереть за отечество», — говорит мать Александра Мура, хладнокровно отправляющая сына на бойню. Мать Мура — не просто холодная красавица, бездушная эгоистка, в романе она, как и домашний учитель Александра, мистер Бингем, воплощает типичные для того времени настроения проанглийски ориентированной ирландской аристократии и буржуазии.

Совсем иной отец Мура. В минуту откровенности он говорит сыну: «Земля — это сердце нашей страны. Ее отняли у народа… И мне хотелось бы верить, что она, когда настанет время, будет возвращена в хорошем состоянии». По этим отрывочным фразам ирландский читатель, хорошо знающий свою национальную историю, может предположить, что в молодости мистер Мур, видимо, был членом Земельной Лиги, организации, созданной в 70-е годы прошлого века, которая стремилась уничтожить английский лендлордизм и вернуть землю ирландским фермерам. Ее возглавляли видные ирландские революционеры Майкл Девитт и Чарлз Стюарт Парнелл, «некоронованный король Ирландии», борец за гомруль, то есть за самоуправление в рамках Британской империи. Мистер Мур не скрывает, что ему очень не по душе англичане, хозяйничающие в Ирландии («Но я никогда не желал стать англичанином. И не желаю этого для моего сына», — с раздражением заявляет он жене), первая мировая война, эта бессмысленная бойня, развязанная, по его мнению, «проклятыми идиотами». Война не нужна ирландскому народу: она обескровит страну, лишит ее молодых сил. (Как известно, английские власти отправляли полки, составленные из ирландских волонтеров, в самые опасные места с целью ослабить будущих противников Англии.)

С другой стороны, мистер Мур понимает, что из-за войны в Ирландии начнутся перемены: война ускорит брожение, идущее в ирландском обществе. Если бы мистер Мур не был так стар, чтобы брать на себя серьезные обязательства, то отдал бы свои силы, как он говорит сыну, на то, чтобы эти перемены наступили скорее.

Действительно, война способствовала росту сознания ирландского народа. Формируется движение шинфейнеров (ирл. Sinn Fein — «мы сами»). Эта политическая организация продолжила дело фениев, революционеров-республиканцев 2-й половины XIX века, боровшихся за независимость Ирландии; великий патриот, республиканец-социалист и рабочий лидер Джеймс Конноли создает Ирландскую республиканскую армию, которая должна была защищать участников забастовок, волной прокатившихся по стране, от правительственных войск; эти годы отмечены деятельностью вождя революционеров-волонтеров, одного из вдохновителей Пасхального восстания 1916 года Патрика Пирса.

Крестьянский паренек Джерри Кроу называет себя республиканцем, он явно — член организации шинфейнеров. На вопрос англичанина Беннета, много ли таких, как Джерри, в Ирландии, он с достоинством отвечает: «Наберется». Именно Джерри, а не Александру Муру и не Беннету, хотя они намного образованнее и развитее его, ясна политическая перспектива. Если Александр Мур и задумывается о будущем Ирландии, его, как и многих представителей либерально настроенной интеллигенции, вполне устроил бы гомруль. Но этого мало Джерри. Для него гомруль — «розовая водица». Просто подачка, «чтобы заткнуть рты». Джерри знает только один способ избавиться от поработителей-англичан — стрелять. А этому необходимо учиться. И этому он собирается научиться на войне. «Есть вещи, — говорит он, повторяя слова Патрика Пирса, — ужаснее кровопролития, и рабство одна из них».

Судьба Джерри сложилась так, что ему не суждено было принять участие в новой, теперь уже справедливой, праведной войне за свободу, когда «каждый город, каждая деревня станет передовой… Даже дети будут с ними сражаться…». Джерри гибнет. Но, останься он в живых, он бы наверняка был участником знаменитого Пасхального восстания 1916 года.

Становление личности, духовное мужание, которое, совпав с периодом политического кризиса, происходит особенно интенсивно, — излюбленная тема Джонстон. Очень разные эти два представителя поколения, которое потом историки и социологи назовут «потерянным». Позиция Александра Мура, не готового ни к жизни, ни к войне, — неприятие насилия. Характер Беннета, происходящего, как и Мур, из родовитой семьи, сложнее, противоречивее. Поначалу он самонадеянно заявляет, что жилось ему «невыносимо скучно», что война «лучшее, что случалось в его жизни», и потому он видит один выход — «либо стать героем, либо умереть». Однако окопная жизнь быстро отрезвляет Беннета. И его протест против войны серьезнее, нежели инфантильный пацифизм внутренне глубоко порядочного Александра. Очень быстро Беннет начинает понимать, что война нужна «жирным толстякам дома», и если им вздумается, он и его товарищи просидят в окопах вечность. Те, кто на фронте, для военных заправил — не люди, но всего лишь «дрессированные собачки». Поначалу смотревший на Джерри свысока (а как иначе может смотреть английский юноша, выпускник какой-нибудь закрытой привилегированной школы, джентльмен, на простолюдина?), мирившийся с его обществом лишь потому, что тот был другом Александра и еще потому, что всех троих объединяла страстная любовь к лошадям, он постепенно меняет свое отношение к нему. А изменив отношение к Джерри, он по-иному начинает смотреть и на ирландцев, которые раньше ему представлялись «чертовыми кельтами», не способными видеть мир в перспективе, глупыми романтиками, совершенно не умеющими управлять самими собой. Когда же он понимает, что Джерри и ему подобные хотят больше, чем гомруля для Ирландии, что они готовы сражаться за свои убеждения, не жалея жизни, он вдохновенно предрекает, как рабы восстанут на своих господ, и он, джентльмен, жмет Джерри руку как собрату-революционеру, а сам уже мечтает стать героем не на полях первой мировой войны, но в рядах революционной армии Патрика Пирса.

Меняется и главный герой романа Александр Мур. Но его эволюция носит в основном духовно-этический характер. Хотя он никогда и ни в чем не знал лишений, но в его детстве не было главного — радости и любви. Родители ненавидели друг друга, мать всем своим поведением показывала, что не любит, презирает отца. Не было понимания между сыном и взрослыми. И мать, и отец каждый по-своему боролись за симпатии мальчика. Но добились они лишь того, что мальчик вырос легко ранимым, пугливым, несчастным.

Именно поэтому Александр так живо и так искренне откликнулся на дружбу с Джерри. Эта дружба показала ему, что жизнь не ограничивается стенами их чопорного дома, что жизнь — это купание в ледяной воде, солнечный, обжигающий свет, вечер, спускающийся на ирландские холмы и озера, лебеди, стремительные скачки по полям, песни. Этот мир мечты, фантазии, поэзии, природы и становится тем сказочным и прекрасным Вавилоном из стишка, строчка из которого вынесена в заглавие книги. Этот мир и эта дружба стоили того, чтобы за них бороться и не уступить родителям (первый шаг на пути духовного взросления Александра), особенно матери, которая настаивала, чтобы сын порвал недостойные аристократа отношения с мужланом. Впервые ощутив сопротивление сына, она отправляется с ним в заграничное путешествие. Но ни архитектура, ни красоты южной природы, ни безмятежный досуг не заставили Александра забыть друга. Более того, противник войны, он пошел в армию в значительной степени потому, что туда решил завербоваться Джерри. И в армии, где на дружбу офицера и солдата смотрели косо, он не изменил себе. Ненавидящий насилие, боящийся боли, крови, смерти, он, это «жалкое создание» в глазах майора Гленденнинга, решился на мужественный и благородный поступок, когда узнал, что должен будет командовать расстрелом Джерри, нарушившего военную дисциплину. Понимая, что Джерри ему не спасти, он убивает друга в камере, когда тот, чувствуя себя в полной безопасности в присутствии Александра, поет свою любимую песню. Убивает и тем самым спасает Джерри от позора, а себя от предательства.

Гленденнинг, командование, может быть, и мать, которая теперь не сможет похвастать, что сын ее пал смертью храбрых на войне, считают Александра сумасшедшим. Но ведь именно он, далекий от политики юноша, не захотел носить, говоря словами великого ирландского поэта Йейтса, «кафтан шутовской» и погиб, как герой, утверждая своей смертью достоинство человека. Такая смерть — не смерть Джорджа Уинтерборна, героя Олдингтона. Она не пройдет бесследно для тех, кто остался жив. И может быть, герой другого романа Джонстон, мистер Прендергаст («Капитаны и короли») именно поэтому с таким почтением вспоминает своего брата, которого тоже звали Александр и который тоже погиб во время первой мировой войны? И смерть другого ирландца, Джерри, тоже оставляет след в мире. «Удел одержимых» в том, что они, подобно фантастической птице Феникс, которую так чтут в Ирландии, возрождаются в других поколениях. Джерри оживает в простом пареньке Джо Малхейре («Старая шутка»), который в 20-е годы сознательно выбирает для себя путь революционной борьбы.

Романы «Старая шутка» и «Далеко ли до Вавилона?» разделяют только пять лет. Но разница между ними значительная. Первый роман больше тяготеет к ранним произведениям Джонстон: здесь еще есть некоторая одномерность образов (мать Александра, Гленденнинг), многое в поступках героев объясняется романтическим порывом. «Старая шутка» — произведение зрелого мастера, превосходно владеющего всей палитрой красок, умело сочетающего лирику с иронией, патетику с комизмом. Один западный критик, давая оценку творческому пути Джонстон, справедливо заметил, что эволюцию, которую эта писательница проделала за десять лет, иной романист не проделывает и за всю жизнь.

«Старая шутка» — еще один «роман воспитания» Джонстон. Всего неделю проводит читатель с главной героиней Нэнси Гулливер. Но если на первых страницах он встречается с несмышленышем, самонадеянной девчонкой, эдаким «гадким утенком», то прощается со зрелым человеком.

Восемнадцатилетие Нэнси совпало с трудным для Ирландии временем. Всюду — следы войны. Среди жителей деревушки неподалеку от Дублина, где в имении своей тетки она проводит каникулы перед поступлением в университет, немало убитых. Одни служили в английской армии и стали жертвами первой мировой войны, другие погибли здесь, в Ирландии, от руки английских солдат. Политические разногласия — нередкая причина семейных споров. Дед Нэнси, генерал, участник англо-бурской войны, ревностный защитник Британской империи, а его сын Габриэл, погибший во время первой мировой войны, выступал за гомруль. Тетушка Мэри, вырастившая круглую сироту Нэнси, хоть и жалеет английских солдат, как всяких солдат, ни за что не выдаст им ирландского революционера, за которым они охотятся. Юный Мартин, служивший в семье Нэнси грумом, теперь в тюрьме в Англии — он был схвачен после налета на британские казармы. Служанка Брайди, один из самых ярких образов в романе Джонстон, и не думает скрывать своей ненависти к англичанам и симпатии к республиканцам. В семье рабочего паренька Джо Малхейра еще больший разлад, чем в аристократическом доме Нэнси. Отец умер в тюрьме во время всеобщей забастовки 1913 года, а мать прокляла его — не могла простить, что он потерял место и лишился куска хлеба из-за каких-то глупых идей. Сестры Брэйбезон, приятельницы тети Мэри, тоже неединодушны в оценке политического положения в стране. Джорджи сочувствует командиру английских солдат, явившемуся в дом Нэнси с обыском. А Силия решительно заявляет, что в Ирландии идет настоящая война и поэтому каждый должен сделать выбор, на чьей он стороне. Она-то твердо уверена, что «не ведать Ирландии мира, пока не свободна она».

Первая запись в дневнике Нэнси помечена 5 августа 1920 года. И это, конечно, не случайно, как ничто не случайно в до мелочей продуманных романах Джонстон. С 1919 года в Ирландии шла партизанская война, и ни один английский солдат, чиновник или наместник не мог быть уверен в своей безопасности. Где бы ни находились представители английской власти, их настигала карающая рука повстанцев, членов Ирландской республиканской армии, к ним принадлежит и Энгус Барри, незнакомец, с которым встречается на берегу моря Нэнси. Начиная с июня 1920 года английские войска начали проводить в Ирландии ожесточенный террор и тем самым лишь способствовали усилению национально-освободительного движения.

Комендантский час, случайные выстрелы, окрики солдат на улице, подозрительные взгляды прохожих — все это «родимые пятна» войны. Все это хорошо знакомо Нэнси с детства, все это привычно, как «старая шутка», которую уже не воспринимаешь.

В сознании Нэнси, только что вступившей в свое восемнадцатилетие, настоящая история, та, что рядом, и та, что в книгах, которые она собирается штудировать, поступив в университет, пока еще существуют раздельно. Волнуют же Нэнси совсем другие проблемы, с историей, как ей кажется, никак не связанные. Нэнси твердо намерена стать личностью. Для этого, надо сказать, у нее есть задатки: она очень неплохо образована, начитана, с легкостью цитирует Марло, Шекспира, Свифта, Китса, Йейтса и даже Чехова. В шутливой реплике немного захмелевшей Нэнси в одном из разговоров с Гарри: «Умру, мой бог, умру… голодной смертью» читатель вряд ли узнает остроумно измененную цитату из Томаса Ловелла Беддоуза (1803–1849). Но главное сейчас для нее — разобраться в себе.

Нэнси — круглая сирота. Но если о матери она знает немало: в доме есть ее фотографии, вещи, об отце ей толком ничего не известно. Его имя предпочитают не упоминать. И все же по отдельным замечаниям складывается представление о неугомонном, обуреваемом фантастическими, с точки зрения обычных людей, идеями человеке, которому претил покой, который зачем-то сразу же после свадьбы отправился за границу (туда, кстати сказать, уезжали в те годы многие борцы за свободу Ирландии), о большевике, как его презрительно называет старый генерал.

Поиски отца образуют сюжетный костяк книги. На самом деле перед читателем духовная «одиссея» девушки, ищущей себя. Ей важно скорее понять, как жить, найти ответы на самые важные, самые жгучие вопросы. Поначалу Нэнси собирается «жить надежно» и спокойно, приблизительно так, как тетя Мэри, у которой весь день расписан по часам и «будь хоть трижды день рожденья», если после обеда надо работать в саду, ничто не может отменить заведенный порядок. Поэтому избранником Нэнси становится красивый, но очень недалекий и очень «правильный» биржевой маклер Гарри. Однако постепенно Нэнси начинает осознавать, что порядок не ее удел. Размеренный быт не заменил тете Мэри счастья — ведь у нее, как замечает сама Нэнси, «слез полна душа». Порядок, против которого, внутренне взрослея, восстает Нэнси, воплощает и ненавистная ей красавица Мэйв, в которую влюблен Гарри. Даже музыку, Шопена, казалось бы не терпящего никакого порядка, Мэйв может заставить звучать как-то размеренно и зловеще. И природу, по сути своей не приемлющую насилия, она втаскивает в границы своей аккуратной, стерильной гостиной.

Нэнси же вся — отрицание порядка: она угловата, порывиста, у нее вечно торчит палец из ее старенькой парусиновой туфли. Не случайно Джонстон дала своей Нэнси такую звучную фамилию — Гулливер, связав эту юную мятежницу с «неистовым деканом» Дж. Свифтом, противником всяческого благоразумия.

Нэнси, как Гулливер, непрестанно растет. И Джонстон все время напоминает нам об этом каким-нибудь вскользь оброненным замечанием. Нэнси ощущает свой рост физически: ее пальцам тесно в туфлях, телу — в одежде. Растет она и духовно. И в этом духовном росте сбрасывает ненужную шелуху — учится понимать людей, учится сомневаться, учится делать выбор, учится любить. Нэнси растет, а Гарри, ищущий в жизни лишь тепленькое местечко, считающий мерзавцами всех тех, кто борется за самостоятельность Ирландии, и холодная выскочка Мэйв уменьшаются, превращаются в лилипутов, в жалкую пародию на людей.

Решающим в духовном росте Нэнси становится ее столкновение с историей, которая принимает облик таинственного незнакомца. У Нэнси к нему двойственное отношение. Ей интересно разговаривать с ним, ей нравится ореол романтической таинственности, которым окружена его жизнь. Но, увидев в его руке револьвер, символ ненавистного ей насилия, она всерьез подумывает о том, чтобы сообщить о нем в полицию. Нэнси не хочет верить, что жизнь полна «несправедливости и страдания», что солнце, которое так щедро светило в день ее восемнадцатилетия, часто закрывают тучи, что с врагом надо бороться насмерть. Когда же она принимает правду незнакомца, то готова во всем помогать ему. Передает письмо связному в Дублине, бежит ночью предупредить его о готовящейся облаве.

Нэнси очень хочется верить, что незнакомец — ее отец. И надо заметить, до самого конца книги, даже когда становится известно имя знакомого Нэнси, у читателя сохраняется подозрение, что пришелец — ее отец Роберт, так внезапно исчезнувший из жизни семьи Нэнси. Это ощущение поддерживает старик-генерал, роль которого очень велика в этом повествовании. Этот безумец, которого, как маленького ребенка, опекает тетя Мэри и который постоянно смотрит в бинокль куда-то вдаль, давно живет в собственном мире, где действуют иные, неподвластные реальному времени законы, где внутренний взгляд видит больше, чем взгляд обычный. Когда Нэнси еще ничего не знает о появлении незнакомца в ее хижине на берегу моря, дед вдруг сообщает домашним, что видел на станции Роберта. Никто не воспринимает его слова всерьез. Но ведь он первым заметил на рельсах чужого. И когда английский офицер приходит в дом, разыскивая Энгуса, слова генерала о Роберте уже не кажутся такими нелепыми.

Конечно, Энгус Барри — отец Нэнси, не по крови, но по духу. Прощаясь с ним, Нэнси, совсем не склонная к излиянию чувств, целует его на прощание — как дочь отца.

Незнакомец научил Нэнси главному: жизнь — это постоянный поиск, самое благородное в ней — борьба за свободу родины; человек, как бы тяжко ему ни приходилось, не должен терять надежды, но должен терпеливо выбирать свой путь в жизни, а выбрав, быть верным себе до конца, даже если цена этой верности — смерть.

Смерть, разрушение, уход — постоянные лейтмотивы романа. Умерла мать Нэнси, умер ее отец, умерло немало народу в деревне, скоро умрет дед. Нэнси все время кажется, что и незнакомец вернулся в эти края, потому что смертельно болен и вот-вот умрет. «Умирает» и дом, в котором прожило столько поколений семьи Нэнси. Нет денег на его ремонт, все ценности уже проданы, и дом, как живое существо, должен подчиниться неумолимому ходу времени и перейти в руки нового владельца нувориша-буржуа, отца Мэйв. Недаром еще один дом, который уже постигла участь жилища Нэнси, Джонстон назвала «Вишневым садом».

Живое, постоянное напоминание о смерти, ждущей каждого, о бренности сущего — дед-генерал, без конца выкликающий строчки из какого-то погребального гимна. Но роль деда, как уже говорилось, совсем не так проста в книге. Это безумец-провидец. Он видит то, что не замечают остальные: как Нэнси разговаривает с незнакомым мужчиной, как рыскают вокруг их дома солдаты в поисках Энгуса. И наконец, внешне разрозненные, бессмысленные выкрики деда выстраиваются в единое стихотворение, которое принадлежит поэту Генри Фрэнсису Лайту (1793–1847), автору многих популярных песнопений. Этот гимн становится внутренним эпиграфом всей книги:

Дню нашей жизни краткой близок, близок конец;

Ко мне на закате жизни милостив будь, Творец!

Все иные опоры шатки, иных утешений нет,

Опора убогих и слабых; милостив будь ко мне.

Век земной быстротечен, близок полночный час,

Радости наши меркнут, свет покидает нас,

Все преходяще и тленно, близок, близок конец.

Ты един неизменный, милостив будь, Творец!

Не убоюсь я ворога под защитой твоей руки,

Бедствия мне не тягостны, слезы мои не горьки.

Смерть, где твое жало? Могила, где твой венец?

И в смерти восторжествую, лишь милостив будь ко мне.

В час, когда очи смежатся, дай мне узреть твой крест,

Озари мне лучом во мраке путь к сиянью твоих небес,

Тени земные сгинут, ночи настанет конец,

Ко мне и в жизни, и в смерти милостив будь, Творец!

(Перевод Норы Галь)

Эти строки, соотнесенные со всем романом, лишаются сугубо религиозного звучания. Они образно воплощают идею верности идеалу, а это и есть, с точки зрения Энгуса Барри, вера («рано или поздно вы поверите, — говорит он Нэнси, — не в одно, так в другое, хотя бы в себя. Верить можно и не в бога»).

И смерть в этих строчках не просто физическое угасание и не старая, приевшаяся всем шутка. Чтобы понять смысл заглавия, надо вспомнить слова деда-генерала, представляющие собой несколько измененную цитату из «Отцов и детей» Тургенева: «Старая шутка смерть, а каждому внове». Смерть всегда всерьез. Даже немало повидавший на своем веку генерал на закате своих дней все вспоминает и вспоминает, как падали скошенные пулями своих же соотечественников английские солдаты, бессмысленно отдававшие жизнь за чье-то чужое дело, а он все кричал и кричал: «Прекратите огонь!»

Это же приказание в отчаянии выкрикнет и Нэнси, когда взвод солдат будет стрелять в безоружного Энгуса. Но смерть этого человека — совсем не шутка, это не безвестная смерть где-то там, на чужбине. Эта смерть вселяет надежду в живущих.

Без всякого художественного нажима Джонстон создает в своем романе два плана — реальный и романтико-мифологический. И у каждого из ее любимых героев: Нэнси, Энгуса Барри, Брайди — две ипостаси. В первой они обычные земные люди, во второй — мифологические герои, пришедшие из ирландских саг. Нэнси — прекрасная великанша, которой все подвластно, или чайка (еще одна чеховская параллель в прозе Джонстон), вольно парящая над миром. Барри — Революционер, Борец за справедливость, Человек на все времена. Любопытно отметить, как помогает переключению из одного плана в другой имя героя. Энгус по-гаэльски означает «единственный выбор»; детское прозвище незнакомца — Эн-гусь — связывает его с «дикими гусями», свободолюбивыми ирландцами, которые не захотели остаться в стране после того, как она была колонизирована в XVII веке англичанами, и предпочли изгнание. Брайди — воплощение здравого смысла, добра, любви и тепла — вырастает в символ Ирландии. В ней есть что-то от героини пьесы Йейтса «Кэтлин, дочь Хулиэна», где старая женщина, олицетворяющая Ирландию, бредет по дорогам и собирает своих сыновей на борьбу за свободу. Стоит заметить, что Джонстон отдает последнее слово в книге именно Брайди — слово о необходимости делать выбор.

Неуловимый, бесстрашный Энгус гибнет, спасая жизнь Нэнси: быстро подплывшая к берегу лодка принимает тело, чтобы как можно скорее скрыть следы преступления. Неуемному мятежному Энгусу тесно на земле. Как героя древнего кельтского эпоса его приемлет безбрежное море. Невольно вспоминаются строчки из стихотворения Йейтса «Пасха 1916 года» о героях дублинского восстания:

Они умели мечтать —

А вдруг им было дано

И смерти не замечать?

(Перевод А. Сергеева)

Он поистине «в смерти восторжествует»: тем же путем, путем борьбы идет Джо Малхейр, а за ним, без сомнения, последует и Нэнси. Не случайно Силия Брэйбезон говорит: «Хорошо ли, худо ли, но, похоже, Нэнси уже для себя это решила».

«Старая шутка» — роман не только о прошлом Ирландии. Это взгляд на события исторической давности из сегодняшнего дня. Из Ольстера, где льется кровь, к нам донесся чистый голос Дженнифер Джонстон, говорящий о дружбе, любви, добре, о праве человека на свободу и необходимости бороться за нее.

Е. Гениева


Дженнифер Джонстон | Далеко ли до Вавилона? Старая шутка | Далеко ли до Вавилона? ( Роман)