home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






Обазин, конец августа 1944 года

Служба подходила к концу. В это последнее воскресенье августа колокола аббатской церкви Святого Стефана звонили особенно радостно. Пришел день, которого все ждали с таким нетерпением: пятнадцатого августа войска захватчиков покинули Брив, а на следующий день ушли и из Тюля. Двадцать пятого Лимузен обрел статус свободного региона.

— Радуйтесь, дети мои! Сегодня праздник свободы и веселья для всех нас! Ступайте играть во двор! Ну, живее! — воскликнула с улыбкой мать Мари-де-Гонзаг.

Маленькие обитательницы приюта поняли, что этот день действительно особенный. Обычно они ходили парами, а сегодня им позволили побегать в свое удовольствие, смеясь и распевая песни. И никому в голову не приходило их одергивать.

— Прошу вас, будьте нашими гостями! — обратилась мать-настоятельница к Мари, Нанетт и Камилле. — В такой день вы должны быть с нами!

Мари улыбнулась. Она с трудом сдерживала слезы радости. Она старалась выглядеть веселой, несмотря на то что в сердце прочно обосновались ужас от пережитого и тревога за судьбу Поля и Адриана. Вспомнились дни сомнений, когда она думала, что мать-настоятельница усомнилась в ней и потому забрала из ее класса учениц-сирот, сделала так, чтобы Мари ничего не связывало с приютом… Как отказать этой добрейшей женщине, на чью долю выпало столько волнений? Но Нанетт ответила первой:

— Я иду к Жаку! Хочу рассказать ему, что все эти ужасы войны уже позади. Он будет рад, и мой Пьер тоже! А ты иди, конечно, — добавила она, обращаясь к Мари. — Я сама поговорю с нашими мужчинами. Ману сегодня обедает у Лизон и Венсана в Тюле, поэтому дома нас никто не ждет…

Камилла ласково взяла бабушку за руку:

— Ба, скажи, хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Нет, моя душа! Иди с мамой! С детками играть интереснее, чем слушать нытье старухи!

— А может, все-таки составите нам компанию, Нанетт? — попыталась уговорить ее мать-настоятельница.

— Нет! Думаю, моя подруга Маргарита будет рада заглянуть ко мне. Вместе и пообедаем. Потом я посплю немного. На улице жарко, а я совсем старая стала…

Мать Мари-де-Гонзаг покачала головой. Она слишком хорошо знала Нанетт, чтобы пытаться ее уговорить.

Мари последовала за матерью-настоятельницей. Она прошла через приемную в сад приюта, как и тогда, когда попала сюда в первый раз, много-много лет назад. Но теперь на улице было тепло, и в ее руке была рука Камиллы.

В тени увитой виноградом стены на скамейке сидела мадемуазель Берже, держа на коленях девочку лет пяти. Как и маленькие воспитанницы приюта, Камилла обожала «маму Тере». Это была их первая встреча за долгие месяцы. Когда она подбежала к мадемуазель Берже, та звонко поцеловала дочку Мари, все так же прижимая к груди обнимавшую ее малышку.

Эту тщедушную девочку с вьющимися черными волосами звали Мадлен. Круглая сирота, она попала в приют сестер конгрегации Святого Сердца Девы Марии в 1940 году. Ей тогда не исполнилось и двух лет. Несколько месяцев назад Мадлен заболела бронхопневмонией, и «мама Тере» совершила невозможное, чтобы вырвать девочку из когтей смерти. Малышка все еще была очень слаба, и мадемуазель Берже внимательно следила за состоянием девочки, опасаясь рецидива. Однако когда подошла Камилла, Мадлен подвинулась, освобождая ей место на втором колене любимой «мамы Тере».

Мать Мари-де-Гонзаг доброжелательно улыбнулась:

— Мы не променяли бы нашу мадемуазель Мари-Терезу ни на какие сокровища мира, я не устаю благодарить Создателя за то, что она с нами… Но Господь дал ей только два колена, а у нас сорок пять воспитанниц!

— Скажи, мама Тере, ты подстрижешь мне волосы, как у Камиллы? — спросила малышка, проводя ручкой по волосам дочери Мари, которые доставали до лопаток.

— Нет, дорогая! — ответила маленькая женщина, ласково касаясь ее длинных, до пояса, волос, красиво обрамлявших лицо девочки. — С такой прической, как сейчас, ты намного симпатичнее!

Другая девочка, пробегая мимо, подошла и, поцеловав мадемуазель Берже в щеку, спросила тонким голоском, опуская глаза долу:

— Ты меня любишь так же, как Мадлен? Скажи, мама Тере!

— Вот уж вопрос так вопрос! Конечно, Полин! — заверила ее мадемуазель Берже. — Все вы — мои дети. И всех я люблю одинаково. Помните об этом, даже когда сами станете бабушками! Обещаете?

У Полин Зилдеман была совсем другая история. Девочка попала в приют почти в то же время, что и Мадлен, ей было тогда семь лет. Вместе с Полин привезли и ее младшую сестренку. Они происходили из еврейской семьи. Полин была спокойным, старательным ребенком, ее все любили. Она заботливо опекала свою сестричку Мирей, за которую чувствовала себя ответственной. Мадемуазель Берже вздохнула. Скоро Полин с сестрой уедут, а она так тяжело переносит расставания… К счастью, этих девочек ждет светлое будущее: их родители были живы. Словно прочитав ее мысли, Полин произнесла с чувством:

— Я уезжаю, но всегда буду помнить тебя, мама Тере!

— Идите, мои хорошие, поиграйте с подружками! И ты тоже, Камилла! — сказала мадемуазель Мари-Тереза твердо, пытаясь скрыть волнение.

Девочки нехотя отошли, но к «маме Тере» уже спешила маленькая Женевьева. У этой светловолосой девочки была стрижка каре, ее лоб закрывала легкая челка. Девочка тоже была очень привязана к мадемуазель Берже, и та встретила ее ласковым взглядом:

— Женевьева, тебе надоело играть с подружками?

— Нет, но я хочу у тебя спросить…

— Что ж, спрашивай!

— Сестра Мари-Этьен… Я ее очень люблю. Можно ей немного отдохнуть?

Мари с интересом слушала девочку. То, о чем поведал мелодичный голосок Женевьевы, напомнило ей о тяжелых военных временах, ставших для приюта настоящим испытанием.

— Мама Тере, у сестры Мари-Этьен болят пальцы, это из-за ревматизма. Они у нее все искалеченные! И она ходит с палочкой! А мне так хочется, чтобы она отдохнула! Хорошо-хорошо отдохнула! Можно, я вместо нее поработаю на кухне?

Мадемуазель Берже и Мари, обе растроганные, обменялись взглядами. Женевьева между тем продолжала:

— А правда, что у нас сегодня будет полдник? Все говорили, что у нас почти нет еды, а сестра Мари-Этьен советовала закрыть глаза и представить, что хлебный мякиш — это сдобная булка, а корочка хлеба — шоколадная…

Мари рассмеялась. «Мама Тере» ласково поцеловала девочку и с улыбкой сказала:

— Не волнуйся, Женевьева, иди поиграй еще немного! Самое плохое позади, и скоро вы будете кушать досыта. Смотри, твоя лучшая подружка Малу машет тебе рукой! Она тебя ждет…

Повеселевшая Женевьева подбежала к подружке и, обняв ее за плечи, увела к другим девочкам. Мадемуазель Берже вздохнула:

— Знала бы ты, милая моя Мари, как часто мы оказывались на волосок от катастрофы! Особенно мы боялись за Берту, одну из самых старших девочек, и за ее маму Клару. Однажды в воскресенье, когда церковь, как ты знаешь, открыта для посещений, все воспитанницы были на мессе, кроме Берты и ее матери — они иудейки. Они остались в кухне. И как раз в это время в аббатство явились немцы. Думаю, они просто хотели полюбоваться памятником архитектуры, но мимоходом могли увидеть то, что не предназначалось для их глаз… Они увидели Берту и стали ее расспрашивать. Девочка, испугавшись, бросилась в часовню. Они не стали ее задерживать. Думаю, решили, что ребенок просто опоздал к началу службы.

Мать Мари-де-Гонзаг, до этого не принимавшая участия в беседе, перекрестилась:

— Благодарю за это нашего покровителя, святого Стефана! Ужасные времена миновали, и наша земля снова свободна. Заканчивая историю, начало которой рассказала вам мадемуазель Берже, добавлю, что я наказала Берте вместе с матерью спрятаться в соломе, в зернохранилище. Они несколько часов просидели там, дрожа от страха. И слава Богу, что у нас есть дверь, там, возле кухни, ты знаешь, Мари, через которую можно пройти в гумно! Мы всегда боялись воскресений: на мессу собирались все горожане и иногда приходили немецкие «гости». Но мы не могли запретить немцам посещать церковь. Иногда они являлись и в дни религиозных праздников. Некоторые все осматривали и уходили, другие оставались на службу. Но последние, как правило, вели себя в храме должным образом. Я до сих пор слышу звук их шагов! Они шли, чеканя шаг, словно на плацу! Каждый раз у меня замирало сердце…

У Мари по спине побежали мурашки.

— Сказать по правде, мы никогда не чувствовали себя в полной безопасности, — подхватила мадемуазель Берже. — Немцы часто приходили в монастырь и требовали, чтобы их впустили. Счастье, что мадемуазель Соланж говорит по-немецки! Каждый раз она подолгу разговаривала с нежданными гостями, и ей удавалось отговорить их. Мы в это время прятали еврейских беженцев и сирот. По вечерам мы все собирались вместе — монахини и учителя — и разрабатывали план на случай, если…

— Но больше всего страху мы натерпелись во время их последнего визита, — снова заговорила мать Мари-де-Гонзаг, и в ее голосе можно было уловить пережитый ужас. — Немцы вошли в приемную, и на этот раз они прямо обвинили нас в том, что мы укрываем евреев. Якобы об этом им сообщил какой-то горожанин. Солдаты с автоматами окружили монастырь. Мы решили, что все кончено.

Мать Мари-де-Гонзаг дрожала всем телом. Мадемуазель Берже усадила ее рядом с собой на скамейку и продолжила рассказ:

— Я отвела девочек в часовню, и мы стали молиться Господу, чтобы он сжалился над нами. И — о чудо! — мадемуазель Соланж и на этот раз удалось убедить немцев не входить на территорию женского монастыря, где живут только монахини, женщины — учительницы, девочки-сироты, в том числе и несколько малышек, чьи родители погибли на войне. Наконец эти ужасные переговоры закончились, моя дорогая Мари, и солдаты ушли. И тогда я сказала девочкам: «Дети мои, нужно поблагодарить Господа!» Мы все собрались во дворе и молились… Святой Стефан в который раз защитил нас. Немцы три дня находились поблизости, рыскали в окрестностях дороги, ведущей в Вергонзак. Думаю, они охотились на партизан. Дело в том, что буквально за пару дней до этого ужаса партизаны действительно приходили к нам за продуктами!

У Мари словно пелена спала с глаз: она всегда считала, что в стенах монастыря девочкам ничего не угрожает. Как же она ошибалась! В это мгновение она горько пожалела о том, что все это время бездействовала, и даже позавидовала Леони. Почему она не ушла к партизанам вместе с Адрианом?

— И Адриан знал обо всем об этом, матушка?

— О том, что происходило до того, как его арестовали, — пожалуй. Он часто приходил к нам лечить детей. Но я строго-настрого запретила ему что-либо тебе рассказывать. Помочь ты бы ничем не смогла, так зачем заставлять тебя лишний раз волноваться? — мягко ответила мать Мари-де-Гонзаг. — Идем в кухню, Мари! Я хочу познакомить тебя с Бертой и Кларой. Хотя теперь мы можем называть бедняжек их настоящими именами — Бейла и Крэйндель. Они приехали к нам в 1942-ом. До Тюля они ехали на поезде, оттуда шли пешком. Их сопровождал молодой партизан, Пьерро, из организации Эдмона Мишле. Раввин хотел, чтобы их спрятали не в одном месте, а в разных, но я помню слова Бейлы: «Я никогда не расстанусь с мамой, потому что она живет только ради меня. Куда пойдет мама, туда и я!» Ну что мне было делать? Я сказала Пьерро, что мы возьмем обеих. Я поселила их в отдельной комнате. Они обе очень славные, стараются помочь, не гнушаются никакой работы…

— Это правда, — подхватила мадемуазель Берже. — Мать помогает на кухне, а дочка ловко управляется с иголкой. Однажды она принесла показать юбку, которую сшила сама. Юбка вышла отличная, поэтому мы сказали: «Ты не будешь больше работать на кухне. Лучше шей девочкам платья!»

Мари вошла в просторное помещение с огромной печью. С этим местом было связано немало воспоминаний. Женщина с каштановыми волосами, убранными под темный платок, чистила овощи. Мари поздоровалась. Женщина встала и с акцентом произнесла: «Здравствуйте».

— Крэйндель плохо говорит по-французски, — пояснила мать-настоятельница. — А вот ее дочь, пока жила здесь, хорошо освоила язык. Увы, у нас нет никаких известий об их родственниках. Я думаю, моя милая Мари, пройдут долгие месяцы, прежде чем некоторые семьи смогут воссоединиться. Многие мужья до сих пор в трудовых лагерях. Мы каждый день молимся, чтобы они живыми вернулись домой!

Крэйндель мягко улыбнулась Мари. Мари подумала, что эта женщина, как и она сама, живет в постоянной тревоге за судьбы своих близких. То, с каким достоинством она держалась, произвело на Мари огромное впечатление. На мгновение она устыдилась своей слабости. Нельзя, ни в коем случае нельзя отчаиваться! Очень скоро Адриан, Поль и Клод дадут о себе знать…

За столом было непривычно шумно: девочки никак не могли успокоиться, а взрослые даже не думали их журить. Наконец воспитанницы снова высыпали во двор, где их ждал неожиданный, просто волшебный сюрприз — плоды гранатового дерева. Таких фруктов они никогда не пробовали.

Этот подарок преподнесла сиротам чета американцев, остановившихся в доме булочника, мсье Шассена. Монахини наделили девочек кисло-сладкими плодами. Камилла бегом бросилась к матери, а следом за ней — Женевьева, Малу и Полин, державшая за руку свою младшую сестричку.

— Попробуй, мамочка, как вкусно! — воскликнула Камилла. — Ты когда-нибудь пробовала гранат?

— Да, мое солнышко, но это было так давно…

Мари вспомнила раскидистое гранатовое дерево, росшее возле калитки в саду, на ферме Жака и Нанетт. Они с Пьером часто лакомились его плодами. Но в Коррезе она видела гранаты впервые. Американцы, должно быть, привезли их издалека, потому что в саду у булочника они точно не произрастали…


Конец дня выдался теплым и солнечным. Девочки, полные жизненных сил, в цветастых платьицах и белых шапочках, играли и смеялись, радуясь настоящему и не задумываясь о будущем, как это свойственно детям.

Мари почувствовала, что жизнь понемногу возвращается в ее тело. Внезапно у нее появилась твердая уверенность: Поль и Адриан, где бы они ни были, все-таки живы. Она вспомнила, как жила в приюте и верила, что когда-нибудь родители заберут ее к себе. Сегодня сердце полнилось такой же сладкой и безграничной верой…


* * * | Доченька | Июль 1945 года