home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мой ласковый и нежный бес

Анджей Вайда поставил Достоевского в «Современнике»

Можно позавидовать великому поляку белой завистью. Я, например, мечтаю издать роман в Random House. И пусть я пока не написал его, даже если это случится, и роман будет написан на безупречном английском, я на 99,99999 % уверен, что в Random House он никогда не будет издан. Даже после моей смерти.

А вот Анджею Вайде повезло. Он свою мечту осуществил, и судя по тому, с каким энтузиазмом он отзывается о предоставленной ему возможности, и по тому, что с момента возникновения замысла миновало, пожалуй, несколько эпох — от еще не дряхлого Брежнева до зрелого Путина (а впервые возможность постановки обсуждалась аж в в начале семидесятых), — «Бесы» на русской сцене были для него если не идефиксом, то по крайней мере многолетним творческим зудом.

Сегодня имя Вайды на афише московского театра воспринимается уже далеко не как божий дар, скорее — как необязательный оммаж вышедшему из моды властителю дум. А тут еще эта история со скорострельностью постановки.

То ли потакая нетерпению Вайды, то ли понимая, что сверхзвездная афиша с фамилией поляка и так сорвет банк, репетировала труппа всего ничего. Поговоривают, всего полтора месяца.

Разговоров вокруг спектакля чересчур, кстати, много, сам же спектакль ожидаемо отошел на задний план. Ничего странного в этом нет. В конце концов не каждый год Анджей Вайда ставит спектакли на русском языке и на русской сцене, поэтому критики, эти тощие, вечно голодные хищники теперь обильно исходят слюной. Что ж, их любимое занятие в очередной раз лишило критиков возможности успешно справиться со их непосредственной задачей. Понять зрелище, а не внимать слухам.

Постановка Вайды была обречена. Как минимум, на сравнение с легендарным ленинградским спектаклем Льва Додина, при том, что даже третьекурснику Щукинского училище понятно, что сопоставлять спектакли, пусть и по одной пьесе, хронометражем в 8 и 3 часа — не совсем комильфо. Впрочем, и это стало поводом для упреков. Как можно уложить великий и огромный роман Достоевского в три часа? Халтура? Мистика? Или впрямь, как выразились бы большинство моих коллег, достоевщина?

А между тем, непонятно, почему тексты Достоевского принятно считать тяжеловесными для постановки? Как, впрочем, и его тексты? Причем высказывают это суждение, как правило, те же люди, которые, вслед за Набоковым, называют ФМ журналистом, и утверждают, что писал он бульварные романы, не без резона напоминая, что сюжет «Преступления и наказания» списан с криминальной хроники.

Позволю себе немного побыть литературным критиком. Лично мне романы Достоевского никогда не казались тяжелыми — я не имею в виду трагичную мрачность сюжета. «Бульварность» же Достоевского я склонен приписывать величию русской литературы XIX века, в огранке которой даже криминальный сюжет из газетного «подвала» становился непревзойденным бриллиантом.

Достоевский чрезвычайно мелодраматичен, иногда даже слезлив до невозможности. Но при этом — быстр в плане техники чтения, что, впрочем, неудивительно. Ведь философия Достоевского рождается из обыденных ситуаций и из до пошлости банальных отношений.

Вайда прочел роман Достоевского именно так — быстро и взахлеб, и мне, честно говоря, не интересны возможные замечания на счет того, что спектакль, мол, поставлен по сценической версии Альбера Камю. Имеющие глаза, да увидел, что имя Камю на афише — скорее дань предыдущим версиям спектакля Вайды. Имеющий уши — услышал, как же на самом деле важен для режиссера оригинальный текст.

Не склонен я к иронии и по поводу опубликованного в програмке обращения режиссера — этого необязательного и даже неуместно на первый взгляд вступительного слова к спектаклю. Выглядит это как обреченная на провал попытка превентивноного оправдания не менее обреченного на провал спектакля. Вы, мол, уважаемые россияне, конечно, все равно не поймете глубины замысла, вот и приходится разжевывать и класть в рты ваших недалеких голов. И впаривает пан Вайда про красоту великого русского слова, про непревзойденность авторского текста и так далее и тому подобную, извините за нетеатральный термин, лабуду.

Что ж, остается признать, что операция прикрытия проведена режиссером блистательно. Само собой, в скоротечности подготовительного периода никто и не думал усматривать часть режиссерского замысла, а ирония и злорадство по этому поводу — именно то, что и требовалось Вайде. Он добился своего: никто ничего не понял.

Хотя что, казалось бы, понимать? Что даже лучшему отечественному театру, каким по праву является «Современник», полутора месяца недостаточно, чтобы трактовать со сцены текст на трансцендентном уровне? И так, вроде, должно быть понятно. Что, Галина Борисовна Волчек, загоревшись идейкой по-быстрому срубить бабла, обезумела настолько, что пошла на поводу у выжившего из ума пусть и великого, но старика? Что по прихоти, по большому счету, вышедшему в тираж режиссера она подставила под удар честь и репутацию главного дела своей жизни (а есть ли в ее жизни дело важнее «Современника»)?

Полтора месяца! Это что, срок для подготовки к спектаклю с нуля? Это что, срок для «Бесов»? Галина Борисовна Волчек — она что, выжила из ума на пару с паном Вайдой? Почему никто не задается вопросом: а зачем ей, собственно говоря все это? Полтора месяца! Не могла Волчек не знать, что за такой срок Достоевского не осилить. Многие за этот период не успевают даже прочесть роман.

Так не в тексте ли загвоздка? И не чистосердечное ли признание сделал пан Вайда, обратившись с письменным вступительным словом? А ведь более простого и логичного и в то же время невероятного объяснения всей истории с постановкой «Бесов», которая вот-вот прослывет «провальной» и «скандальной», и быть не может.

Конечно, Вайда не впал в старческое слабоумие. Остроте его ума могут позавидовать миллионы «интеллектуалов» по всему миру, мозги которых изрядно разжирели на разнообразных грантовых и спонсорских харчах. Само собой, Галина Борисовна Волчек не продавала любимое детище за три целковых. Нельзя не заметить, как с годами удивительно хорошеет эта, в общем-то, некрасивая женщина. Как невозможно не признать, что поздняя красота — всегда результат восстребованности, а в случае с Волчек — востребованности прежде всего профессиональной. В театре она днюет и ночует, и об этом знает вся — и не только театральная — Москва. Так что же случилось?

Мнение театральных критиков предсказуемо, поэтому не будем о грустном. С точки зрения мастерства и потенциала «Современника» спектакль «Бесы» — халтурка и чес. С позиции рядового зрителя — ну, нормальный такой спектакль. Не выдающийся, но и не позорный, местами, как ни странно, даже смешной. С точки же зрения самого пана Вайды…

Вот интересно, что должен чувствовать режиссер, когда на его глазах воплощается его совершенно сумасшедший — чистой воды авантюра — замысел? Что он испытывает, видя как то, в реальность чего он сам не верил, превосходит ожидания? Что материализуются смыслы, о которых он сам не задумывался?

А ведь Вайда и в самом деле не кривил душой. И текст, великий текст Достоевского, и только он — текст, — и был его главной целью. Затем он и репетировал всего ничего, но так, чтобы этого хватило труппе для отработки безупречного и высокохудожественного чтения текста романа. Не прочтения, а именно чтения или, если угодно, читки.

Современниковцы убедительно читают со сцены роман — надеюсь, ни у кого не возникнет сомнений в том, что полутора месяцев им хватило на достаточное для достижения этой цели освоение текста. Читают, буквально выполняя волю Вайды, давая ему возможность услышать текст на языке оригинала. Но — читая — делают нечто большее, и вот здесь начинается нечто сверхъестественное.

Кстати, о магии. Что ответил бы любезный Фагот на вопрос Мессира об эволюции московского народонаселение? Что он ответил бы, посмотрев спектакль Вайды из-за кулис, не сводя взгляда с сотен пар немигающих глаз? И хватило бы ему, приспешнику дьявола, самообладания, чтобы прямо там, за кулисами, не расцеловать старенького режиссера?

А ведь замысел Вайды и впрямь дьявольски гениален. Организовать беспрецедентную фокус-группу в одном из лучших театров страны. Респонденты легко и без затей покупаются на эксперимент и заранее покупают билеты, чтобы, не стесняясь, смеяться над эпизодами, описывая которых сам Федор Михайлович едва сдерживал слезы.

Не мы ли хохочем, заглядывая в бесовские лики? Глаза в глаза? И не себя ли в них узнаем, и не смеемся ли еще громче и беззаботней?

Как хохочут зрители в театре «Современник», глядя в зеркало шириной в сцену, которое за шесть недель для них отлил великий пан Вайда.

Натурально, кого же они в нем видят? Не тех ли, завывания которых из-за кулис отзываются смехом в зрительном зале?

Ласковых и смешливых.

Остроумных и порочных.

Циничных и безжалостных.

Бесов и людей.

Дмитрий Карасин Итоги, № 13, 30 марта 2004 г.


предыдущая глава | Утро звездочета | cледующая глава