home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



25

Четверг, 2 июня, утро

Сапфирово-синее небо сияло сквозь зеленую листву; раскаленная пустынная дорога лежала, словно кошка, дремлющая под утренним солнцем. Все было по-прежнему: ветерок из открытого окна, жужжание насекомых в траве, пышное цветение весны. А от земли поднимался теплый сладкий аромат жимолости.

Но не было смеха, этой песни юных сердец.

В облаке желтой пыли по дороге неохотно ползла машина. С одной стороны от дороги рос густой кустарник, с другой лежали волнистые зеленые холмы, исчезающие в дымке. Покрытые густой листвой, деревья отбрасывали тени на поросшие травой склоны, скрывали от глаз жавшиеся к склонам холмов дома.

Бурый кирпичный особняк был покинут. Плющ покрывал уродливые стены, кипарисы стояли вокруг, будто часовые. Молодая трава разрослась и теперь покрывала даже подъездную дорожку. Черные квадраты окон производили такое же унылое впечатление, как и в тот день, когда он впервые увидел их, и были занавешены тяжелыми шторами, не пускавшими в дом свежий весенний воздух.

Медленно проехав мимо урны и вывески: «Посторонним не входить», машина остановилась у серых колонн портала. Водитель направился было в обход дома, но тут же остановился и криво усмехнулся. Вернувшись, он подошел к парадной двери и на миг обратился в слух, будто ожидая, что кто-то вдруг заиграет «Это случилось в ясную полночь». Но внутри было тихо. Человек позвонил и стал ждать.

Медленно ползли секунды. После громкого и долгого шума мотора, здесь, казалось, стояла мертвая тишина. Человек прихлопнул севшую на руку мошку и вытер лоб тыльной стороной ладони. Жаркое солнце заливало светом фасад дома, тени нигде не было. Нетерпеливо посмотрев вверх на темные безжизненные окна, человек заломил шляпу на потный затылок и уже собрался позвонить снова, когда услышал в доме шаги.

Дверь открылась, и на улицу выглянул Уэймюллер.

Былая подтянутость дворецкого куда-то исчезла. На облике лежала печать заброшенности — под стать всему дому. Прядь темных волос на затылке стояла дыбом, одежда была слегка помята.

При виде посетителя его глаза враждебно сощурились.

Несколько секунд длилось молчание. Наконец пришедший сказал:

— Значит, вы все еще здесь. — В его голосе сквозили осуждающие нотки, как будто он был недоволен видом дворецкого.

— Ну… — произнес Уэймюллер. Это было не очень-то дружественное «ну» человека, который явно не хочет здороваться, но вынужден сказать хоть что-нибудь. «Ну», означающее: «Какого черта вам нужно?» И еще: «Я все время знал, что в вас есть что-то фальшивое».

Посетитель задумчиво посмотрел на дворецкого, потом отодвинул его в сторону и шагнул в прихожую. Все было как прежде, только теперь промозглая мрачная темнота сменилась прохладным полумраком, даже приятным после палящего солнца снаружи. Гость немного постоял, привыкая к темноте. Краски понемногу сходили с его лица.

Когда глаза приспособились к полумраку, он различил стенной шкаф, из которого Дора достала свою шубку, готовясь в последний раз выйти из дома. Он увидел все ту же старомодную унылую гостиную, в которой Дора с необыкновенным самообладанием спросила: «Но почему же вы забираете Хильду, мистер Свендсен?» Мертвая старая комната выглядела так, будто ни один человек не входил в нее с того январского вечера, когда Дора покинула дом навсегда. Даже кресло, в котором она сидела, казалось, все еще хранит отпечаток ее тела.

Посмотрев на витую лестницу, исчезавшую во мраке наверху, он подумал, что вот-вот увидит надменные глаза Доры, услышит ее шаги по мягкому ковру. Вот-вот ее глаза окинут его высокомерным взглядом и она скажет: «Интересно, Свендсен, а вы то что делаете в этой части дома?»

Но теперь он уже не боялся ее надменности. Теперь он знал, что это лишь притворство, личина, призванная одурачить весь свет. И ведь получалось же. Она обманула всех, кроме Хильды. Каким-то образом Хильда раскусила ее, возможно, сама того не понимая. Она знала обеих своих сестер. Холодную, внешне бесчувственную старшую, и веселую, но, вероятно, жестокую младшую.

Хрупкая Хильда, стоящая между ними. Знающая о порочности, лелеемой в Киттен со дня ее рождения, о боли, которая разрасталась в душе Доры, будто сорняк, целых двадцать четыре года. Она толком не сознавала, что за силы бурлят вокруг нее, но была несчастна, потому что чуяла неладное. Хильда не ведала, какие мысли бродят в головах сестер, но постоянно испытывала безотчетный страх.

Свендсен резко отвернулся от лестницы и перехватил пристальный взгляд Уэймюллера. Дворецкий как-то странно изучал его. Посмотрев вверх, на темную лестницу, он неожиданно улыбнулся.

— Вы тоже это чувствуете, правда? — Доверительным тоном спросил он.

Свендсен неохотно посмотрел ему в глаза, в них было какое-то весьма неприятное выражение.

— Что чувствую? — осторожно спросил он.

Продолжая улыбаться, дворецкий неопределенно взмахнул рукой.

— Атмосферу этого дома. Знаете, иногда у меня появляется очень странное ощущение. Мне кажется, что в один прекрасный день откроется запертая дверь, и оттуда выйдет Киттен. Она спустится по этим ступеням, такая же, как всегда — с развевающимися волосами и высоко поднятой головой. И окликнет меня, как делала всегда, и в синих глазах будут смешинки. «Уэймюллер, — скажет она, — когда они начнут трезвонить, отвечайте, что я вернусь в четыре».

Едва заметная дрожь пробежала по телу дворецкого, когда он смотрел на винтовую лестницу. Казалось, он и сейчас видит белую ручку на перилах, стройную фигурку, легко сбегающую вниз.

— Вы ее не знали, а я знал. Такие не вдруг умирают. Мне даже в голову не приходило, что ее нет там, наверху. Подумать только, все это время мы считали, что она там, в той комнате. А никого не было! Только лживая притворщица.

Бывший шофер посмотрел на Уэймюллера, потом решительно отвел глаза.

— Где мисс Корвит? — резко спросил он.

Уэймюллер не шелохнулся, как будто и не слышал. Несколько секунд он с отсутствующим видом размышлял о девушке, которая «не вдруг умирает», но, тем не менее, умерла в одночасье. Потом вздохнул и посмотрел на полицейского.

— Мисс Корвит? — рассеянно переспросил он.

— Да, — едко ответил Свендсен. — Мисс Корвит. И не спрашивайте меня, которая из них.

Дворецкий захлопал глазами, лицо его окаменело.

— Посидите в гостиной, — равнодушно сказал он. — Я посмотрю, дома ли она.

Свендсен шагнул было в сторону гостиной, но остановился и крикнул вслед дворецкому:

— Я подожду в кабинете. И скажите ей, что я не уйду, пока она не будет дома.

Фарфоровый котенок все еще стоял на каминной полке, устремив в никуда синие глаза. Свендсен потеребил пальцами губу, взял игрушку, повертел ее в своих больших грубых ладонях и потянул за веревочку. Потом поставил котенка на место и задумчиво побарабанил пальцами по камину, глядя в полумрак соседней комнаты.

За спиной послышались шаги. Свендсен быстро повернулся к двери, но сразу же расслабился и перевел дух.

В дверях стояла миссис Корвит.

Ее вид поразил его. Он никогда видел ее счастливой, но, тем не менее, она всегда была красиво одета, седые стриженые волосы были тщательно уложены, а неулыбчивое лицо искусно подкрашено.

А женщина, стоявшая в дверях, была совсем старухой. Стройное тело болезненно исхудало, седые волосы растрепались, лицо подернулось сеточкой морщин.

Неестественно отрешенная, она казалась призраком в этой темной комнате. Плечи окутывал полумрак, туфли сливались с ковром, как будто женщина приросла к полу мертвого дома. Только лицо и руки белели в темноте, будто желе, которое вот-вот задрожит и потечет, подобно амебе.

О великолепной светской даме напоминали только гордо расправленные плечи и непроницаемые глаза. Она стояла в дверях и смотрела на шофера без удивления, без ненависти. Вообще без каких-либо чувств.

Оправившись от разочарования, Свендсен глядел на нее робко, как школьник на директора. У него был несчастный вид.

Не дав ему раскрыть рта, миссис Корвит безжизненно произнесла:

— Я ждала вас.

Последовало долгое молчание. Рядом с взволнованным Свендсеном женщина казалась совсем окаменевшей. Ее тусклые глаза смотрели на него без любопытства или нетерпения. Глаза человека, который уже никогда не испытает нетерпения, потому что впереди — только смерть.

— Вы меня ждали?

— Да.

— Но… как вы…

— Вы приехали за Хильдой. — Эти слова слабым эхом повисли в воздухе. Наблюдая за ней, видя ее размытое лицо, прислушиваясь к тихому, далекому голосу, Свендсен чувствовал себя как под гипнозом.

— Вы… не возражаете?

Некоторое время они изучали друг на друга, она — спокойная, как сфинкс, он — напряженный и смущенный. Миссис Корвит заговорила так тихо, что ему пришлось напрягать слух. Казалось, ее голос угасает, делается призрачным, как и облик.

— Возражаю? — Это слово сбило ее с толку. Она по-прежнему не испытывала никаких чувств и стояла, сложив руки на груди. — Это такое глупое слово. Возражаю ли я? Двое моих детей умерли насильственной смертью. Но к вам это не имеет отношения.

Ее голос сделался усталым, она содрогнулась, словно вот-вот растает в полумраке. Тонкая нить, удерживающая ее в комнате, натянулась. Но миссис Корвит все еще не закончила свою речь.

— Вы очень любите ее? — Тон нисколько не изменился, но Свендсен понял, что она спустилась к нему, чтобы задать этот вопрос. Стараясь заглянуть в едва заметные в темноте глаза, он кивнул.

— Понимаю. — Это звучало как подведение итогов. Она казалась умиротворенной: последнее дело, оставшееся ей на Земле, наконец-то завершено.

Нить порвалась, и фигура стала удаляться. Казалось, она уплывает. Темное платье сливалось с полумраком, туфли тонули в ковре, она медленно утекала, будто эктоплазма. Но, прежде чем фигура растаяла в воздухе, из темноты тихо донеслось:

— Подождите.

Его часы тикали в тишине. Свендсен слышал такое же медленное, ровное тиканье, когда прятался в темном шкафу, чтобы выяснить, кто же эта таинственная пациентка; он чувствовал этот звук, когда стоял в коридоре и слушал признание Доры в убийстве; и вот теперь опять в пустом старом кабинете. Казалось, тиканье часов обретало особое значение в этом полном воспоминаний доме. Только попав сюда, он обратил внимание на этот звук, который отныне всегда будет ассоциироваться для него с тесным и душным стенным шкафом, с голосом Доры и с тем чувством одиночества, которое он испытывал сейчас. Свендсен ждал. Он мечтал узнать, только ли боль и смерть наполняют этот дом, или же в нем есть еще и надежда на счастье.

— Что вам угодно?

Вздрогнув, Свендсен поднял глаза. Голос звучал негромко, но жутковато, потому что в нем слышалась ненависть.

Хильда стояла в дверях. Влажно блестящие волосы растрепанными прядями ниспадали на плечи. Пудра уже не скрывала темных кругов вокруг покрасневших глаз; румяна больше не придавали красок бледному лицу. Темные округлившиеся глаза горели от злости.

Увидев ее, Свендсен почувствовал внезапный холодок в груди. Он заметил, что ее черты так же расплывчаты, а фигура так же тает во мраке, как прежде фигура матери. Она тоже была похожа на призрак, только полный ненависти.

Свендсен крадучись подошел к окну. Резко дернув за шнур, он раздвинул тяжелые занавески. Яркие желтые лучи хлынули в комнату, в полосе света трепетали мириады пылинок. Темная комната, такая мрачная всего минуту назад, перестала быть мрачной и сделалась просто старой. Массивный камин превратился в груду камня с дурацкой игрушкой наверху. Темный провал двери, уходящий в никуда, словно зазеркалье Алисы, стал всего лишь входом в музыкальный салон. А фигура в дверях уже не была бесплотным видением.

Неряшливая девушка в помятой одежде, с нечесаными волосами, стояла и терла отвыкшие от света глаза.

Свендсен подошел и взял ее за руку. Хильда напряглась. Он резко повлек ее к окну и распахнул его. Теплый воздух хлынул в дом, принося с собой свежий запах земли и травы.

Повернувшись спиной к окну, Хильда холодно посмотрела на Свендсена.

— Что вам надо? — повторила она.

Свендсен угрюмо взглянул на нее. Заострившиеся от усталости черты, глаза, полные ненависти и боли. И развернул ее лицом к свету. Зная, что сопротивляться бессмысленно, Хильда уставилась в пространство.

Земля поросла густой зеленой травой, а та — сорняками. Листья плюща, еще маленькие, лезли в комнату. Над склоном холма блестел на солнце шпиль церкви, рассыпавший яркие стрелы.

Свендсен выглянул на улицу и, глубоко вздохнув, следил глазами за черной птицей с красным пятном, которая перелетела через стену, почти задев ее, и красиво опустилась на землю, но тотчас опять поднялась и исчезла за поворотом дороги.

— Когда вы в последний раз были на улице? — спросил Свендсен.

Хильда отвела невидящий взор от высокого дерева и с недоумением посмотрела на него. Затем ее приоткрытые губы сжались, и она выдернула руку из его руки.

— Почему вы не уходите?

Вытащив из кармана сигареты, Свендсен закурил и выкинул спичку в окно, не отрывая взгляда от девушки.

— Ваша мать сумела понять. Она знает, что я не виноват.

С минуту Хильда смотрела ему в глаза, затем перевела взгляд на дорогу. Сцепив пальцы, она резко сказала:

— Вот и прекрасно. Теперь вы исполнили свой долг и можете смело смотреть в лицо создателю. Уходите, пожалуйста.

Свендсен попытался развернуть ее, но Хильда вырвалась. Несколько секунд она не двигалась, потом гневно проговорила:

— Разве вы не понимаете, что я испытываю? Не понимаете, как мне больно вас видеть? Вы хотели, чтобы я выглянула на улицу? И прекрасно, я выглянула. Хотите знать, что я увидела? Я увидела Киттен, сидящую в саду и смеющуюся. Я увидела Фрэнсиса, нажимающего на клаксон своей машины, и Дору, выбегающую из дома, чтобы сесть рядом с ним. Они везде, куда бы я ни посмотрела. Киттен, спускающаяся вниз в вечернем платье. Дора, сидящая поджав одну ногу, как ей нравилось. Они всегда здесь, но я не могу приблизиться к ним. Я захожу в комнату, а они только что вышли. Я поворачиваюсь, а они только что исчезли. Когда я прохожу мимо двери, я жду, что кто-то из них крикнет: «Зайди на минутку, Хильда! Я хочу показать тебе мое новое платье». Выходя к столу, я жду, что кто-нибудь вот-вот начнет жаловаться на меню. У нас всегда было так весело, так шумно. Дом наполнялся гвалтом и смехом. А теперь здесь нет ничего. Нет сестер. Ни Доры, ни Киттен. И это вы увели Дору. Сначала я не понимала. Но теперь знаю. Вы пришли сюда с вашими уловками и перевернули нашу жизнь с ног на голову. Это вы довели Дору до самоубийства. Из-за вас моя мать никогда больше не сможет ходить с поднятой головой. Вы рассказали моему отцу, как умерла Киттен, и это чуть не убило его. Вы расставляли свои ловушки, вы шпионили за нами. А теперь вернулись и ждете, что я скажу: «Как вы хорошо поработали!» Вы ждете, что я встречу вас с распростертыми объятиями, забуду, прощу. Так вот, я не тот человек, который забывает и прощает. Я не из тех, кто подставляет другую щеку. Я ненавижу вас. И всегда буду ненавидеть. А теперь уходите. Убирайтесь, и побыстрее. Я не хочу больше вас видеть. Я не хочу…

— Ваша беда, — устало сказал Свендсен, — в том, что вы не умеете плакать.

Его тихая мягкая речь подействовала на Хильду, и она умолкла. Ненависть в ее глазах сменилась удивлением. Губы разомкнулись.

Не давая ей перевести дух, Свендсен поспешно продолжал:

— Послушайте меня. И на этот раз постарайтесь понять. В вашей головке, видимо, все перемешалось, если вы готовы обвинить меня в своих бедах. Да, это я довел их до логического конца. Но не я накликал их. После смерти Киттен ваш отец был конченым человеком. А Дора все равно рано или поздно покончила бы с собой. И ваша мать оказалась бы точно в таком же положении, как сейчас. Если бы вы не довели себя почти до сумасшествия непрерывными размышлениями о случившемся, вы бы знали, что от меня вообще ничего не зависело. Я виноват лишь в том, что появился здесь и объяснил вам, что к чему. Может быть, именно это вас и задевает. Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы поняли, что все беды начались в тот миг, когда этот ребенок родился. Это было растение-паразит, посаженное вашим отцом и много лет росшее в этом промозглом нездоровом доме, пуская корни в ваших душах. А потом, когда оно, наконец, отравило всю вашу жизнь, весьма кстати появился я, и теперь вам есть, на кого свалить всю вину. Не на вашего отца, не на Киттен и не на Дору. А именно на меня. Вы говорили о веселье в этом доме. Кого вы хотите обмануть? Конечно, здесь было столпотворение, конечно, был шум. Но не говорите мне, что здесь было весело. Никто из вас не знал подлинного счастья. Основы вашей жизни прогнили. И если я случился поблизости, чтобы присутствовать при ее крушении, это не значит, что я несу ответственность за порок самой конструкции.

Бледная и напряженная, Хильда слушала эти горькие слова. Она ни разу не шевельнулась. Ее глаза неотрывно смотрели в его взволнованное лицо. Когда Свендсен умолк и вытер губы тыльной стороной ладони, Хильда отвернулась и принялась лихорадочно сжимать кулаки.

Наконец, когда молчание стало тягостным, она устало сказала, не глядя на него:

— Вы… Может быть. Я не знаю. Вы не понимаете. Пожалуйста, уходите. — Ее голос сменился шепотом, и она посмотрела в окно на извилистую дорогу. Печальным взглядом Хильда проводила машину, поднимавшуюся по склону.

Лицо Свендсена вспыхнуло, вена на лбу вздулась, кулаки сжались. Затем он глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой, и сделал еще одну попытку. Наклонившись к ней, он произнес, старательно выговаривая каждое слово.

— Послушайте, вы забыли, что значит думать. Вы жили тут как в клетке…

Хильда посмотрела на него, словно глухая, и сказала:

— Она была моей сестрой.

Свендсен умолк. Задумчиво вытянув губы, он смотрел в маленькое худенькое личико. Потом сунул руки в карманы и принялся мерить шагами комнату. Один раз он пробормотал что-то неразборчивое, и тут его взгляд упал на фарфорового котенка.

Мгновение Свендсен с прищуром смотрел на него, потом подошел к камину и сердито, отрывисто проговорил:

— Киттен тоже была вашей сестрой. Или для вас это ничего не значит? Мне казалось, что вы понимали их обеих, пытались стать связующим звеном между ними. Мне казалось, вы знаете, что скрывалось под холодной невозмутимостью Доры и за эгоизмом Киттен. Киттен не могла быть совсем уж плохой. Я провел в вашем доме всего шестнадцать дней, но даже мне стало понятно, что, если у вашей сестры и были недостатки, в этом повинен ваш отец. Допускаю, что вы никогда не были в равном с ней положении. Вас считали хорошенькой, лишь пока не видели ее. Но более вероятно, что это восхищение молодых людей Киттен — ваша выдумка. Отсюда и ваше поведение. Полагаю, с ними вы держались жестко и насмешливо, как со мной, и они не могли понять, что вас гложет. И тут вдруг появлялась Киттен, дружелюбная и безмятежная. Впрочем, у нее тоже были достоинства. Льюис, к примеру, умел их разглядеть. Ребенок не полюбит бездушного человека. Она отдавала брату часть доставшегося ей отцовского внимания. Словно возвращала долг. И, когда Дора убила ее, она убила и что-то в душе отца и брата.

Хильда подняла голову и слушала Свендсена. Взгляд ее затуманенных болью глаз сделался внимательным. Свендсен взял с камина игрушку и подошел к Хильде. Раскрыв загорелую ладонь, он показал ей котенка.

Девушка смотрела на маленькую безделушку как зачарованная. Котенок казался таким крошечным в его руке. Смятенному разуму Хильды игрушка казалась микроскопической и жалкой.

— Дора не хотела жить, — заговорил Свендсен еще настойчивее. — Но Киттен-то хотела. Жизнь Доры все равно была загублена — из-за Фрэнсиса. Но жизнь Киттен только начиналась. Очень многие люди надеялись обрести с ней свое счастье. А вот о Доре тоскуете только вы и ваша мать.

— Господи, по-вашему, уместно говорить, что она должна была умереть, что ее жизнь была кончена?

Свендсен почувствовал, что бесполезная речь иссушила его горло. В бессильном гневе он судорожно сжал кулаки, его губы превратились в тонкую ниточку. Потом, на глазах потрясенной Хильды, он занес руку и швырнул крошечного котенка о противоположную стену. Игрушка разбилась вдребезги, осколки посыпались на пол.

Хильда метнула взгляд вслед летящему котенку; когда он разбился о стену, она издала то ли стон, то ли вздох и на мгновение застыла с искаженным болью лицом.

А потом ее начали сотрясать рыдания, и она отвернулась к окну.

Свендсен обнял ее и привлек к себе. В комнате было тихо, слышались лишь горькие рыдания. Вслушиваясь в них, Свендсен чувствовал, как накопившееся отчаяние уходит, словно из раны вытекает яд. Он смотрел в окно и поглаживал плечи Хильды, но не пытаясь успокоить ее.

Первые сухие рыдания, вырвавшиеся из горла, не ведавшего, что такое плач, сменились слезами. Хильда прильнула к Свендсену, уткнулась лицом ему в грудь и ревела как ребенок. Казалось, судорожные всхлипывания разрывают это хрупкое тело на части.

Когда девушка, наконец, подняла голову, ее маленькое красное лицо было мокрым от слез, а глаза опухли. Отступив, она достала из кармана мятый платок, высморкалась и попыталась вытереть щеки. Свендсен мрачно наблюдал, как лицо Хильды делается все краснее. Но вот она судорожно всхлипнула последний раз, убрала платок и села в кресло.

Хильда долго молчала, лишь время от времени испуская тяжкие вздохи. Она изнемогла настолько, что ее покрасневшие глаза остекленели. Одинокая, маленькая в громадном кресле, она напоминала статуэтку. Казалось, она забыла обо всем — о Свендсене, о разбитой им игрушке, о своем доме.

— Ну вот, я видел, как вас рвет и как вы плачете, — сказал, наконец, Свендсен. — И все равно я вас люблю.

Слишком измученная, чтобы поднять глаза, Хильда продолжала тупо смотреть в пространство. Казалось, она даже не слышит его.

— Ну как, получше? — спросил он.

Девушка неопределенно кивнула. Неуклюже сгорбившись, она смотрела на солнечные пятна на газоне. Затем ее внимание привлекла большая муха, которая села на подоконник и потирала передние лапки.

— Ты уедешь со мной сегодня же. До свадьбы можешь пожить в гостинице.

Смежив веки, Хильда опять судорожно кивнула. Потом подняла голову и заморгала. Словно спросонья, она начала тереть глаза кулаками.

— У меня глаза болят, — пожаловалась она, будто малое дитя. Потом ей вспомнилось что-то еще. — Мои мать и отец, они совсем одни. Льюис теперь живет в школе и не приезжает домой.

— Ты будешь их навещать. — В голосе Свендсена слышалась легкая насмешка.

Хильда опять потерла глаза и посмотрела на него уже более осмысленно. Его лицо выражало с трудом сдерживаемую радость. Таким она его еще не видела. Настороженность и напряжение, казавшиеся ей неотъемлемой частью его облика, исчезли без следа. Свендсен поднял девушку и заглянул в ее заплаканные глаза.

— Давай позовем твою мать и скажем ей, в какой гостинице ты остановишься, чтобы она могла послать тебе вещи. — Взяв Хильду за руку, он повел ее к стеклянным дверям на террасу. Хильда молчала. Ее взгляд сделался безмятежным, как у человека, все треволнения которого остались позади.

Но, прежде чем выйти из старого кабинета, Хильда, словно чувствуя себя обязанной выказать волнение, произнесла:

— Вряд ли правильно оставлять их одних…

Свендсен остановился. Отведя прядь волос с ее лица и заглянув в глаза, он увидел, что тревога Хильды — лишь дань обостренной совестливости. Хильда доверчиво смотрела на него, будто ждала, что сейчас он скажет ей: все в порядке, не волнуйся.

— Ты больше ничем не можешь им помочь, — мягко проговорил он. — Они слишком много потеряли. Они слишком стары, чтобы начать все сызнова и попытаться построить жизнь еще раз. Это звучит жестоко, но это правда. И в каком-то смысле они сами виноваты. Слишком много вложили в сущее ничтожество. Отец — в Киттен. Мать — в благотворительность. И ни один из них не понимал, что творится в собственном доме. Они в конце пути, но у тебя впереди вся жизнь. При всех своих машинах и шубах ты, по сути дела, не имела ничего. И это — их вина. Чтобы сохранить вашу тайну, твои родители даже внушали знакомым, что ты спилась. Ничего удивительного, что ты и впрямь начала пить. Но теперь ты все это забудешь. Какое-то время ты не будешь думать и чувствовать. Но потом рана затянется, останется шрам, и все случившееся будет казаться сном. И, когда боль пройдет, ты сможешь спокойно все вспомнить. Через некоторое время ты начнешь навещать родителей. Останется только грустное воспоминание.

Свендсен умолк и озабоченно посмотрел на нее.

— Ты ведь понимаешь, правда?

Она смотрела по-щенячьи доверчиво. Испустив странный сдавленный вздох, Хильда пожала плечами и больше не сопротивлялась. Кажется, Свендсен понял, что этим движением она выражает согласие. Взяв девушку за руку, он вывел ее на террасу и пошел к фасаду дома.

Свендсен позвонил. Оба неподвижно застыли и молчали. Свендсен держал Хильду под руку. Когда появился Уэймюллер, Свендсен велел ему позвать мистера и миссис Корвит.

Мгновение дворецкий холодно смотрел на них, потом исчез. Вскоре на лестнице послышался тихий шорох, и молодые люди подняли головы. Бледная, но прекрасно владеющая собой миссис Корвит сошла вниз одна. Ее туфли едва касались ковра, и Свендсен опять испытал странное чувство, будто видит существо из потустороннего мира.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Мать и дочь обменялись отчужденными взглядами. Миссис Корвит первой стряхнула оцепенение. Она молча кивнула, не выказав ни малейшего удивления. На лестнице послышался шаги, молодые люди опять подняли головы, но миссис Корвит продолжала смотреть на них и не обернулась.

По ступенькам спускался сломленный горем старик, усталый и согбенный, будто калека. Он казался еще более неприкаянным, чем те грязные, небритые, отчаявшиеся люди, которых Свендсен видел валяющимися на улице. Человек превратился в машину, жаждущую смерти.

Осознав, что миссис Корвит смотрит на него, Свендсен закашлялся и отвернулся. Хильда, казалось, не замечала, что отцу плохо. Она молчала, предоставив Свендсену вести переговоры.

— Мы позвоним вам, когда решим, где она остановится, — неуверенно произнес он. Ему было трудно говорить с людьми, которых он подтолкнул в пропасть, трудно глядеть им в глаза.

Миссис Корвит, кажется, поняла, что беседовать со Свендсеном придется ей. И ей же предстоит заботиться о своем муже, пока он не умрет.

Она протянула Свендсену свою маленькую руку, испещренную синими венами, и он коротко пожал ее, а потом со смешанным чувством сострадания и смущения посмотрел в глаза хозяйки.

— До свидания, — неловко сказал он.

Хильда встрепенулась и посмотрела на родителей, словно поняв, что от нее ждут каких-то слов или действий. Она подошла к отцу, положила руки ему на плечи и поцеловала его. Он немного рассеянно погладил ее по руке. Потом она горячо поцеловала мать. Миссис Корвит обняла дочь и на миг смежила веки. Потом ее лицо опять превратилось в бесстрастную маску.

Свендсен взял Хильду под руку и подтолкнул к двери. Не оглядываясь, они вышли на солнце, и он повел ее по дорожке к черному «крайслеру», стоявшему перед домом. Хильда была красной как рак, лицо сделалось одутловатым, одежда растрепалась. Она напоминала сиротку, которую из жалости берут на праздник. Послушно сев в машину, она сложила руки на коленях.

На лице Свендсена появилась широкая улыбка. Как будто почувствовав это, Хильда подняла глаза. Ее взгляд выражал скорее вежливый интерес, чем удивление.

Свендсен запустил мотор.

— Великолепная мисс Корвит едет на прогулку, — сказал он. — Интересно, что сказали бы твои друзья, если бы увидели тебя в таком наряде и в такой машине?

Хильда оглядела себя, потом робко посмотрела на него. Она тускло улыбнулась в ответ, поскольку хотела быть вежливой, хотя и не понимала толком, зачем он это сказал.

Посмотрев на нее, Свендсен запрокинул голову и расхохотался. Прежде, даже веселясь, он ограничивался насмешливой улыбкой. Его смех понравился Хильде, и она опять улыбнулась.

Погладив ее по щеке, Свендсен сказал:

— Все будет хорошо.

С этими словами он отпустил сцепление, и машина покатилась вниз по дороге.

Сидя у окна гостиной, миссис Корвит смотрела им вслед. Она видела, как Свендсен усадил ее дочь в машину, как погладил ее по щеке, видела, как солнечный свет льется на запыленную машину и как блестит хром, хотя машина была уже старая. И еще она заметила, как солнце превратило волосы Хильды в миллион медных и золотых искр. А потом машина скрылась за поворотом.

Занавески упали, женщина отвернулась от окна. Какое-то время ее глаза привыкали к полумраку. Потом она увидела согбенную фигуру своего мужа, поднимавшегося по ступенькам. Да, он опять шел туда. Медленно, с болью и муками, он возвращался в комнату наверху.


24 Позже в тот же день | Комната наверху |