home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть — 2


“Шелест”

В окончании прошлой части, я сказал, что в небольшом промежутке бумаги, намерен помянуть о многом. Действительно — так и вышло. Я ничего не скажу о путешествии через Казад-Дум, и в объяснении этого приведу только слова Фалко, которые были сказаны в предрассветный, апрельский час на дороге:

— Чувствуешь, чувствуешь ли, друг Хэм, как здесь все мило… Ах, какая же прелестная эта ночь! Ты ведь чувствуешь: воздух здесь такой особенный, какого нигде, нигде, даже в эльфийских садах, даже, уверен, в самом Валиноре нет! Он обнимает, он ласкает этой тьмою мягкой, он врачует… Смотри, смотри — это же Ижевичный овраг — совсем не изменился, будто и не уходил отсюда, будто и не было ничего… А, может, и правда ничего не было… может — все дурной сон? Вот сделаю еще несколько шагов и… Даже и не верится — Холмищи увижу. Быстрее-быстрее, Хэм, друг ты мой милый! Ну, скажи, что — это был сон, что нам сейчас по двадцать, что вся жизнь впереди, и не было никаких драконов, и никаких орков, и никаких воронов…

И стоило ему помянуть про ворона, как безмятежный, но, вместе с тем, и трепетный покой апрельской ночи, словно резкий удар кнута расколол вороний крик — правда пришел он издали, и тут же смолк, и сомкнула эту заставившую их вздрогнуть рану, безграничная ночь. Звезды мягко сияли над их головами, Млечный путь тянулся через невообразимый простор, сиял мельчайшей, ласкающей взгляд, светящейся пылью звезд, так же как и сорок лет назад, и, глядя на это спокойствие, на тысячелетнюю неизменность, действительно казалось, что все страсти, которые вихрили их в течении всех последних лет, были не больше, чем дурной сон.

И, после крика ворона, они остановились, и несколько минут, без всякого движенья, зачарованные, созерцали эту бездну, и только их прерывистое дыханье выдавало, что они, все-таки, живые, а не изваяния.

— Ну, пойдем, пойдем — скорее… Уже скоро! — прерывающимся голосом выдохнул Фалко.

— А, все-таки, промелькнули эти сорок лет… — тяжело вздохнул Хэм. — Дают о себе знать. Верно говорят: старость не младость, и не побегаем мы так, как в двадцать лет бегали… Итак мы всю ночь в дороге, итак в прошлый день только на несколько минут остановились, и все-то вперед, и вперед. Не знаешь ты отдыха, друг Фалко, и я понимаю… Побыстрей бы увидеть.

И они, уже забыв о тревожном, разорвавшемся ночь крике, направились дальше — и шли все быстрее и быстрее, иногда чуть ли на бег не переходя. Вот, в разрыве между ветвей, блеснула водная гладь, и как поцелуем нежным, родимым, по глазам то пробежала.

— Андуин! — хором воскликнули хоббиты, и столько то в этом восклицании было простодушного, ясного, что, казалось, уж и не юные это хоббиты, а совсем еще дети, играющие в свою детскую, светлую, сказочную игру.

И вот они разом бросились в этом просвет, и… оказывается там был отвесный овражек, и они пали в воду, которая была еще весьма холодной, но тут же вернула им и прежние силы, и еще озорство — желание поплескаться. И они действительно поплескались, а потом вылезли на прилегающий песчаный бережок, еще дышащий теплом по весеннему благодатного Солнца. Там они уселись в умиленном восторге, с сияющими очами, с улыбками оглядывая расстилающийся водный простор. В небе стоял месяц, но сиял он так ярко, как обычно сияет полная Луна, и блаженные тепло-серебристые блики словно расплывались по воде, и виден был даже противоположный берег, и сияло что-то настолько сказочное и прекрасное, что даже и не верилось, что такая красота может существовать на самом деле. А к северу… а к северу поднимался окутанный плащом звездного света холм, за ним — еще один, а там после — все более и более высокие, но уже почти не различимые из-за расстояния, и из-за ночных теней. Ну, а у подножия первого холма виднелись едва различимые очертания сторожевой башни…

— И все это наяву… — тихо-тихо прошептал, словно бы опасаясь, что это чудо встревожится и ускользнет куда-то Фалко. — И как же я мог сомневаться?.. Как же я мог говорить, что мне незачем сюда идти; да, право, как я мог сдерживаться все эти годы, жить где-то там, на чужбине, когда теперь, когда вижу любовь свою даже и минутное промедленье представляется мне немыслимым! Да что же мы здесь сидим — пошли, побежали — теперь только одно имеет значение — пасть бы поскорее на землицу родную, да расцеловать, да прощенье за эту разлуку долгую-долгую вымолить… Пожалуйста, пожалуйста — побежали!

И теперь они действительно бежали — бежали не по дороге, но вдоль берега — бежали взявшись за руки, и не отрывая взглядов от этих все более и более проступающих холмов, словно бы опасаясь, что чудесное это явление пропадет. Все не было видно Андуинского моста, и тогда Фалко промолвил:

— Что же — раз моста не построили, так бросимся вплавь…

Но мост был отстроен в тот же год, когда и пал — отстроен эльфами Лотлориена, которые и слизкую тварь из этих вод изгнали. Они возвели его на полверсты выше по течению от того места, где стоял прежний, но и сорок лет спустя поднимались еще темные опоры того прежнего моста — из них выбивались густые сцепления ветвей, они в спокойствии, в мире с водной стихией, и, казалось, что были вершинами прекраснейшего подводного сада. Ну, а эльфы Лотлориена возвели мост не из деревьев, так как для них ударить топором по плоти дерева, было тем же, что и по плоти живого существа, друга своего ударить — но из отборных мраморных плит, которые привозили из самого Казад-Дума. Мраморный мост получился необычайно прочным, но, вместе с тем, стараниями эльфов, приобрел он легкость, словно бы из тумана из тумана был соткан — изящные его формы днем сияли ледяной чистотой, ну а ночью исходили таким чистым и возвышенным трепетным сияния, что казались продолжением Млечного пути. Мост хранил в себе заклятье, которое не позволило бы ступить на его поверхность не только орку или троллю, но и любому, кто нес в себе зло.

Они увидели его сияние еще издали, а то бы непременно бросились в холодные Андуинские воды. Когда они, запыхавшееся, с разрывающим, стремительным стуком сердец, но совсем не чувствующие усталости, взошли на основание моста, когда открылась пред ними эта, прямо уходящая на родной берег дорога, и когда они бросились по ней — тогда восточная оконечность небес окрасилась нежными цветами восходящей зари. Они бежали так быстро, как только могли их нести маленькие мохнатые хоббитские ножки, и не разу не споткнулись, не разу не вспомнили об усталости — то заклятье, которое оттолкнуло бы прочь всякого врага подхватило и несло-несло вперед, они и тел то своих больше не чувствовали, и все это, все больше и больше напоминало чудесный сон.

— Хэм, Хэм… — восторженным, прерывистым голосом то шептал, то восклицал Фалко. — Помнишь путь через Казад-Дум?.. Нет?… И я вот тоже не помню… Ну, нет — я могу вспомнить, что были какие-то залы необъятные, и все, хоть и пламенное, так живо сияло, так дышало!.. Какие-то чудеса невиданные были, целый мир неизведанный, но и это все промелькнуло как сон, как мимолетное виденье!.. Ни на чем этом не мог сосредоточить внимания, потому что лишь одно мгновенье — мгновенье встречи значило все! И вот теперь наступило это мгновенье! Наконец то!.. Наконец!.. Наконец!.. А где же те, что были с нами? Где они, друг мой?!.. Я, ведь, даже и не заметил, как они от нас отстал — где, когда?! Были, кажется, какие-то слова, но я совсем ничего не помню… Да, и что я, право, говорю теперь?! И зачем, зачем я это говорю?! Теперь только встреча все значит! Как же я голоден по тебе, землица ты моя родная!

Итак, вот последние шаги — последние стремительные, отчаянные рывки, — да, именно отчаянные! — потому что, несмотря на легкость, была еще страшная мука, было еще это чувствие утерянного — этих лет проведенных где-то на чужбине — чувствие жизни в бесцельной, роком обреченной борьбе проведенной. Но вот и эти последние рывки, вот падение, вот земля… Наверное, для всякого иного эта земля была самой обычной, неотличимой от всей иной земли — для хоббита она была живой, возлюбленной его, навстречу ему свои объятия распахнувшей. Он пал на эту милую, родную землю одновременно с Хэмом, он, жаждя объять ее, любимую, всю, расправил свои руки так широко, как только мог, стал сгребать этими дрожащими руками, и слышался его прерывистый шепот:

— Хэм, друг ты мой, я же к этому мгновенью все эти годы готовился! Сколько ж я стихов то сложил… Ох, как же в голове все бьется, да мечется, да кружится, и никаких то я с мыслями не могу собраться!.. Какие же стихи я всегда прежде говорил!.. Я же не прощу себе!.. Столько лет в странствиях провел, и теперь вот, как вернулся, ни одной строчки ей, любимой, прочитать не могу… Хэм, друг ты мой любимый, помоги, пожалуйста! Вспомни, вспомни хоть одну строчку!.. Все, все в голове теперь перемешалось!..

Однако, Хэм сам пребывал в таком же восторженном состоянии, что и друг его. Ему и самому надо было стихи читать, и жаждал он, чтобы кто-нибудь хоть одну строчку подсказал, но, так как, он привык следовать за своим другом, словно тень, и во всем сдержанным быть, то и теперь он оставался безмолвным, ни о чем не молил, и только рыдал, и только целовал эту любимую землицу:

— Хоть одну бы строчку вспомнить, ах, да что же! — в сердцах восклицал Фалко, но вот остановился, и уже больше не убивался, но чувствовал только любовь, нежность материнскую, которая из этой земли исходила.

И, ежели вначале они еще рыдали, молили, то, спустя совсем немногое время, совершенно уже успокоились, и лежали недвижимые, целуя землю — чувствуя — с одной стороны ее блаженное тепло; а с другой — бескрайнюю, таинственную прохладу ночи. И совсем, совсем рядом с ними, неожиданно раздался родной голос. Он проговорил:

— Хоббиты?.. Точно хоббиты. Только из какого холма, что я не узнаю…

Я сказал, что они услышали родной голос — так оно на самом деле и было. Раньше то, когда они жили в Холмищах, и никаких иных голосов, кроме хоббитских не слышали. они и не обращали внимание на интонации — теперь, среди бессчетного множества голосов звонких, певучих — эльфийских; грубых — орочьих, и прочих — среди них действительно родной, словно бы было два брата, и нашелся теперь еще и третий, столь же любимый, как и остальные и остальные. И они вскочили, и они, с радостным криком бросились к нему, чем немало, все-таки, перепугали. Хоббит отскочил, вскрикнул, а они уж налетели на него, заключили в крепкие-крепкие объятия.

— Вот и вернулись! Вернулись! Вернулись! — несколько раз подряд восторженно прокричал Фалко, и, по прежнему чувствовал себя как ребенок, и все обнимал, и все целовал этого хоббита.

Вот повалился на землю, расцеловал ее, потом вновь вскочил, вновь целовал хоббита. Наконец, они сияющим счастьем кружком уселись у начала склона довольно большого холма, и там, вернувшиеся, буквально завалили этого молодого хоббита (которому тоже передалось их простодушное веселье) — завалили его вопросами, хотя по сути, в бесконечных вариациях спрашивали только одно — что было с Холмищами и с хоббитами в последние сорок лет, и что с ними теперь. Хоббит только начинал рассказывать, а его уже перебивал следующий нетерпеливый вопрос, и он сбивался, что-то повторял, что-то упускал, но больше смеялся вместе с ними, ибо нельзя было сдерживать веселья, видя их великую, чистую радость. Все они испытывали головокружительное, влюбленное состояние, и большая часть его слов попросту вылетала у них из головы. И все же, что-то они запомнили, даже и в том состоянии. То, что они тогда запомнили, я сейчас и перескажу: как уже известно, после разгрома, на помощь хоббитам пришли эльфы Лотлориена. Они, сами прекрасные садоводы, уже к следующей весне зарастили большинство страшных ран, и занялись расселением хоббитов, которые еще не пришли в себя после нападения орков, еще пребывали в довольно сильной растерянности. Об этих временах рассказчик знал совсем мало, так как он сам был тогда совсем еще молод, что же касается более поздних времен, то тут он более обстоятельно поведал об постоянной помощи эльфов, об их чарах, которые окружали всю эту землю невиданным прежде благоденствием. Блаженные весны сменялись плодоносными летами, а те — чарующими, поэтичными осенями; холмы же были окутаны такой волшебной аурой, что, казалось, все продолжался и продолжался один бесконечный Новый год. Да — страна процветала, и теперь уж чуть ли не каждый день отмечали рождение маленького хоббитенка. Что касается воспоминаний о страшном орочьем нашествии, то они, конечно же, превратились к тому времени в сказки. Эльфы оставили, как напоминание о былом, оставили один из холмов не тронутым — покрытым страшными шрамами от драконьего пламени, но хоббиты сами не могли выдержать его мрачного вида, и вскоре уже засадили яблонями — там теперь шелестел, благоухал прекрасный, раскидистый сад, готовый отдать свои плоды первому гостю…

Этому молодому хоббиту самому нравилось рассказывать о родной, цветущей земле. Вообще, хоббит этот, как и всякий хоббит, был очень добродушен, и, видя перед собою друзей, конечно же первым делом поспешил их пригласить к столу — его попросту не услышали, и в ходе своего сбивчивого рассказа, он пригласил их еще раз десять, и так до тех пор, пока они, все-таки, не услышали, не согласились. Как вскоре выяснилось, хоббит этот был романтическими своими склонностями похож на Фалко и Хэма, и как Фалко когда-то жил в отдаленной, недавно вырытой норе. Главной же разницей между ними было то, что молодой этот хоббит обзавелся все-таки семьею, и с женушкой ему повезло, так как она была столь же романтична, как и он, и только потому не ходила вместе с ним под звездами, только потому в Андуине не купалась, что занималась с тремя маленькими хоббитами появившимися на свет тремя месяцами раньше. Когда добродушный хозяин распахнул перед ними круглую дверь, когда раскрылась не столь уж большая, но такая уютная, вся наполненная светом родного очага зала, когда навстречу им от люльки поднялась молодая хоббитка, и приветливо улыбнулась, и предложила сначала вымыться в баньке, а потом последовать к столу — тогда и Фалко и Хэм переглянулись, прошептали несколько каких-то слов, вдруг бросились в объятия друг другу, и все то смеялись, и целовались, и плакали.

— Вот и вернулся… вот и вернулся… — без конца, все рыдая счастливыми, светлыми, восклицал Фалко, затем — вновь пал на землю у порога, вновь стал ее целовать…

Они вымылись в баньке, которая занимала одно из помещений этой норы, и, когда разрумяненный, с клубами пара над головами, вернулись к столу, то там их уже поджидал роскошнейший набор самых разных хоббитских кушаний — и все то благоухало, исходило или теплом, или прохладой…

Хозяин и хозяйка ничего у них не расспрашивали, только смотрели как они пили да ели, и подливали, да новые кушанья им подносили. И лишь потом, когда Фалко и Хэм разомлели, хозяева стали задавать вопросы, так они спросили:

— Откуда вы пришли…

— Из Эрегиона. — после некоторой паузы, нахмурившись, прошептал Фалко.

Видно было, что всякое воспоминание о прошлом только боль ему причиняет, но хозяюшка, все-таки, не могла удержаться, так как поглядеть на чудеса какого-нибудь эльфийского государства было ее давней мечтою. И она спросила дрогнувшим голосом:

— Что же там сейчас — вы уж расскажите, расскажите нам, пожалуйста.

Как в это время Фалко подносил ко рту кружку наполненную благоуханным, медовым напитком, и вот рука его на которой бордовыми полосами проступали шрамы от старых ран, сильно дрогнула, и содержание чаши расплескалось по столу, хозяюшка принялась было вытирать, да тут и замерла, поймав вдруг жуткий, надрывный, столь чуждый этим спокойным Холмищам взгляд. В первое мгновенье ей даже показалось, что — это огненный демон ворвался в ее норку, и она отшатнулась, ее подхватил за руку ее муж, и вместе они отступили. Но вот Фалко опустил взгляд — прожигал им теперь стол, приговаривал6

— Как Эрегион, спрашиваете…

— Весь сожжен, испепелен,

Славный сад Эрегион,

Духов яростным огнем,

Он на гибель обречен.

Там, где прежде жизнь цвела —

Нынче мертвые тела.

Там, где пели родники,

Подступили родники.

Там, где эльфов хоровод,

Прославляли неба ясный свод,

Нынче лишь одна тоска —

Холод смерти на века!

И с какой же жутью, после прошедшего светлого спокойствия прозвучали эти строки! Малыши раскричались еще сильнее, и вот Фалко обхватил своими дрожащими, сильными руками голову; обхватил со страшной силой, словно бы железным обручем, и на ладони его выступили тугими синими канатами, в которых кровь пульсировала, жилы — зрелище то было жутким; казалось, что — это одержимый, что станет он сейчас волком, или вампиром. Хоббитка громко вскрикнула, и тогда Фалко устремил свои страшные, пышущие глаза на нее, прокричал:

— Нет, нет! Нет!!! Нечего мне здесь делать, и вы меня простите, что вот пришел к вам, что ворвался в вашу жизнь. Простите, простите меня пожалуйста за это. Мне, конечно, нечего делать в вашей жизни то светлой… Простите ж вы меня?! Что ж я здесь делаю — я больной, я к смерти обреченный… — и тут так страшно мертвенно побледнел, что, казалось, разом вся кровь из него вышла, лицо как-то осунулось, вытянулось. Он пытался еще что-то говорить, но ничего у него не выходило — слезы стремительной чередою, едва друг за другом поспевая, вырывались из глаз его.

Вот он резко отшатнулся к стене, и тут же, столь же резко, бросился к двери — никто еще не успел опомниться, а он уже ухватился за ручку, дернул ее, распахнул, и замер на фоне пламенеющей уж в полную силу зари.

Теперь он уже не кричал, говорил тихо-тихо, но вот голос его по прежнему исступленным был:

— Понимаете ли — все эти дни, как бы в самообмане я провел! Думал, что покой здесь найду, но вот стоило только мельчайшему напоминанию о прошлом, и… словно головню пылающую, словно хлыст огненный в лес то иссохший бросили… И все-то горит… Все-то так и пылает теперь во мне!.. Да как же… Ох, как же я могу здесь оставаться. Ведь они то во мраке, в страдании сейчас! Землица родная, милая; вы, хоббиты мои милые — простите вы меня, но разве ж можно отречься от того, что любишь?!.. Я их люблю! Не мыслю я, как без них то можно…

И долго-долго еще рыдал и молил, и землю целовал, и на коленях ползал. К нему подбежал Хэм, и сам страдающий, едва на ногах держащийся, начал умолять его вернуться, вот и хозяева несколько, все-таки, пришли в себя, бросились к нему, тоже стали уговаривать вернуться. Хозяюшка даже гладила его теперь по голове, и приговаривала:

— Вернись. Успокойся пожалуйста. Расскажи, кто они, эти близкие тебе. Расскажи только, и многие-многие хоббиты будут рады тебе помочь. Ты потерял любимых — так мы поможем, мы все как братья и сестры. Только расскажи…

Конечно, она хотела только хорошего Фалко, и говорила это очень искренне, действительно надеясь, что он успокоиться, примет их помощь, и, конечно же, не могли и предположить, что принесет лишь большую боль — она видела кнр ужас, ее саму дрожь от этого ужаса пробивала, но все то, что чувствовал он на самом деле, она, конечно же, не могла предположить…

Вдруг, за спиною Фалко засвистел, а потом загудел, и все возрастал — стремительно мощью набирался ветер. Не успел еще никто опомнится, а там уж гудела целая буря. Хотя на небе не было ни тучи, ни облако — это было удивительное небо. Охватившая тот простор заря переливалась исполинскими, живыми языками — словно северное сияние; там виделись склоны невообразимой по размерам горы, и по склонам этим стремительно двигались, клокотали полчища пламени. И еще казалось, что все это часть исполинского, провисающего над Среднеземьем, болью наполненного ока. Еще, время от времени, некоторые части этой удивительной зари проступали более яркими цветами, словно бы накалялись. А ветрило то все нарастало! О, что это было за ветрило! Оно и гудело, оно и надрывалось, и орало! Никогда еще со времен восстановления не налетала на Холмищи такая могучая буря, тем более в мирный, рассветный час. Все эти пышные, выделяющиеся на склонах холмов сады, теперь так и трепыхались из стороны в стороны, выгибались, вытягивались кронами, и в этом зловещем, бордовом свете, казалось, все были объяты пламенем. Но как же ревели кроны! Ведь молодые дерева наполняли и склон за спиной Фалко — с каким же надрывом голосили они!..

И тогда Фалко закричал что-то совсем не слышное за страшным грохотом, и оттолкнул и Хэма и хозяйку, которые пытались удержать его за плечи. Он метнулся в проем, и вот уж ухватился за ствол ближайшей яблони, так как невозможно было под этакими могучими ударами удержаться на ногах. И очередной порыв подхватил его, поднял ногами в воздух, так что подобен он был еще одной вопящей ветви. Тогда, все еще надеясь его удержать, хозяева норы бросились было за ним, но тут ветер, бивший до этого против входа боком, ударил прямо навстречу им, так что они сами не удержались на ногах. Отлетели вглубь, а незримый ветровой язык прошелся по жилищу, побросал, побил посуду; перевернул стулья и стол, начала валиться и колыбель, но хоббитка уже была рядом с нею — перехватила, удержала. Хуже обстояли дела с камином — никто не успел удержать струи пламени, которые вырвал из него ветер, и метнул к дальней стене, которую украшало весьма искусно вышитые самой хозяйкой полотна. Тут уж пламень резво взялся за работу — тут же взвился к потолку — хоббит схватил стоявшее в углу ведро с водою, бросился к нему…

Ничего этого не видел Хэм, ни, тем более, Фалко. Ведь Хэм вырвался таки за своим братом, за своей второй половинкой, и дверь за его спиною захлопнулась. И вот теперь они, окруженные этим страшным, неведомо откуда пришедшим ветром, крепко перехватив друг друга за руки, пробирались вперед. Им приходилось склоняться до самой земли, вцепляться в нее, подтягиваться; цепляться за стволы, за корни, иначе этот мечущийся из стороны в сторону ураган, давно бы уже подхватил их легкие, исхудалые тела, давно бы уже унес их… Иногда и хотелось, чтобы подхватил, чтобы унес к склонам той пламенеющей горы, которая выделялась на небе. Несколько раз они почти улетали, но их сдерживали древесные кроны — они врезались в ветви, ломали их, но сами падали обратно, к земле.

Неожиданно сад остался позади, и перед ними открылась пролегающая между холмов дорога. Тут же могучий удар ветра ударил их, и так как уже не за что было удержаться, то они и полетели, стремительно переворачиваясь в темном от сорванных листьев и обломанных ветвей воздухе. Они стремительно летели, но не вверх, в небо, а все дальше, между холмов, на восток, к Ясному бору, навстречу заре. Вот поднялись, стремительно надвинулись на них деревья, которые тоже ревели, и изгибались, а более слабые и не выдерживали, переламывались. От силы этого столкновения хоббиты непременно должны были бы разбиться — через несколько мгновений это должно было произойти, но даже и в этом состоянии Фалко еще нашел в себе силы приблизиться к Хэму, и, что было сил закричал ему на ухо:

— Береза то стоит! По прежнему сияет! Нет у рока сил, чтобы свет погубить! Всегда жизнь будет! Всегда!

И, действительно, среди всего этого стремительного, ревущего движенья очень выделялась береза — та самая необычайно раскидистая, широколиственная береза, на которой когда-то сочинял Фалко стихи. И хотя ее густые, длинные, нежно-зеленые пряди под прямым углом вытягивались, хоть и ствол ее слегка выгнулся, все-таки ни одна ветвь на ней не ломалась. Ни один листик не улетал, и нежное далекое сияние аурой окружало ее, и стояла она, спокойная, задумчивая, в окружении клокочущей вокруг бури. И Хэм, только взглянул на нее — успокоился, и смерть больше не страшила…

Они должны были бы разбиться о стволы Ясного бора, но тут некая незримая сила подхватила их, метнула вниз — их охватила темень непроглядная, нескончаемая, холодная…


* * * | Последняя поэма | * * *