home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Зря возлагал Василий надежды на ханское благоволение. Что с тога, что ордынский посол Шиахмат объявил о воле и желании хана Тохтамыша видеть на великом княжении Руси старшего сына Дмитрия Донского — это и без него ведомо было!.. От чужаков ли, насильников ожидать торжеств соответственно чину и обряду, таким предки справляли восшествие на стол отчичей и дедичей!

Чтя традиции, Василий приурочил это событие к одному из главных Богородичных праздников — Успенью[73].

Торжество и веселье было во Владимире и в Москве — в Кремле и на Великом посаде, в Занеглименье и Заречье: ханский посол наблюдал это с великим удовольствием, полагая, что народ таким образом одобряет ханское решение.

Да, столь чаемое посажение на злат отчий стол не облегчило участь Василия, а скорее даже, наоборот, усугубило шаткость его великокняжеского положения.

Старейшие бояре — те, которые на Куликовом поле с отцом плечом к плечу стояли, обижены были, что русский государь опять получает державу из рук алчного, грязного, жестокого и ненавистного агарянина. Знаменитый и любимый отцов боярин Федор Андреевич Свибл даже и не скрывал раздражения:

— Кто он такой — Шиахмат? Тьфу, плюнуть да сапогом растереть, однако смотри, какую власть на Москве взял, по правую руку от великого князя посажен, первее всех послов и князей. А Дмитрий Иванович, помню, так Мамайкиного посла отповедал: «Довольно, наслушались мы тебя, лезь вон!»

— Нет, Дмитрий Иванович инак сказал: «Тебе, посол, путь чист!» — возразил родной брат Свибла Михаил Андреевич Челядня[74].

— Все одно, был Дмитрий Иванович орел высокородный!

— А Василий Дмитриевич не по годам рассудлив и добр…

— Да, рассудлив и добр безмерно, только жаль, что не Донской!

Знал бы, что в тот же день слухачи донесут эти слова до ушей великого князя, то поостерегся бы Федор Андреевич, а кабы мог предвидеть, что в скором будущем окажется в опале и Василий отнимет у него на себя все его многочисленные села вместе с холопами, то, наверное, и не согласился бы с рассуждением о безмерной доброте сына Донского.

Федор Свибл сделался крупным землевладельцем, разбогател при Дмитрии Ивановиче, села его находились и близ Москвы — на реке Яузе, и поодаль — возле Вологды, в Ростовском княжестве, в Отводной волости, на реке Ваче, на Кубенском озере. Но не только за свое богачество был он всегда в чести у великого князя — ценил отец Василия в этом боярине сметку и рачительность, поощрял прямоту и разумность его суждений. И тем досаднее было узнать Василию о заглазном злословии Свибла.

В тот же день бил челом один малознатный боярин, по прозванию Трава. Бухнулся к ногам, раболепно припал к подножию трона и громко, внятно произнес слова, загодя обмысленные:

— Тебе, Василий Дмитриевич, предстоит славы и державности достигнуть большей, чем всем пращурам твоим…

Василий покосился на склоненную ниц голову боярина, с неприязнью отметал, что тот, видно, веретенным скоромным маслом смазал свои волосы — блестят они и не рассыпаются на пряди. Он, конечно, ничтожество, этот Трава, лесть его труба и неумна, но некоторое удовлетворение и торжество Василий все же испытал, спросил, деланно хмурясь:

— Чего домогаешься?

— О том молвь долгая… и непростая.

— Сядь! — Василий указал на пристенную скамейку.

— Долгая, долгая молвь, — повторил боярин, а присел на краешек лавки как-то бочком, словно бы на миг единый. Как видно, труслив был и робок, а если учесть, что эти качества его приправлены еще и телесной немощью, то понять можно, почему Травой наречен.

Василий ворохнулся в кресле, нетерпеливо пристукнул рукой по золоченому подлокотнику, уже досадуя, что позволил мозглявому мужичишке сесть, как ровне своей.

Трава вскинул на великого князя глаза (они у него зелеными оказались, из-за них, может статься, прозвание получил), заговорил смело, даже дерзко:

— Ты мал был, княже, когда приключилось то… Десять лет тому, на память мученика Феликса, во вторник, как днесь помню, бысть потят мечом на Кучковом поле Иван Вельяминов… Он в Тверь да Орду…

— Все то ведомо мне!

— Ведомо, ведомо, как же инак… — Трава запнулся, но лишь самую малость. — Однако того ведать не можешь, какую сугубую тайну мне Иван доверил перед тем, как стал мертвым смертью напрасной…

— Зачем же ты с перевегником знался?

— Это, государь, он со мной знался.

— Зачем согласился слушать его?

— О-о, это тоже сугубая тайна была… Ведь Ивана-то кто в Серпухов заманил, чтобы схватить? Вот он — я!.. Дядя твой Владимир Андреевич с согласия самого Дмитрия Ивановича сулил за это меня тысяцким на Москве исделать заместо Ивана Вельяминова.

— Иван не был тысяцким николи.

— Ну да, отец его покойный последним правил эту должность, а Иван-то и вознамерился наследовать, всклепал на себя достоинства, коими на самом деле не владел.

— А ты, значит, владел?

Не уловив насмешки, боярин поднялся с лавки, распрямился, и тут стало явно, что он вовсе и не немощен телесно, но, напротив, даже высок, плечист, ухватист. Он снова с размаху бухнулся на колени, гулко ударил лбом о дубовые плашки пола.

— Встань! — велел Василий. — Должность тысяцкого упразднил мой отец, и я не намерен наинак поступать.

— Погодь, государь, погодь, я же не поведал еще про сугубую тайну Вельяминовых, о которой Иван мне проговорился… Истинно, истинно, про сугубую тайну Вельяминовых! — на последних словах Трава сильное ударение сделал.

Василий насторожился, впервые заподозрив в челобитье боярина что-то недоброе и опасное для себя. Род Вельяминовых был не просто знатен и почитаем — он был всегда приближен к великокняжеской семье, как никакой иной. Тимофей Васильевич Вельяминов был окольничим, находился всегда около, славился как великий воевода, на него оставлял отец Москву и всю свою семью, когда уходил в походы, и в духовной великого князя имя его значится самым первым. Василий Васильевич — сын тысяцкого и сам последний тысяцкий Москвы — был любимцем отца. Иван — да. Оказался переветником, но его младшему брату Микуле отец доверил на Куликовом поле предводительствовать Коломенским полком, который был по значению во всем русском воинстве вторым после Большого Московского. Вдова Василия Васильевича была восприемницей одного из сыновей великого князя — крестила Константина, самого младшего из Донских. А в довершение всего этого: Микула Вельяминов — двоюродный дядя Василию по отцу, Василий Вельяминов — дядя родной, а вдова Микулы, погибшего на поле Куликовом, Мария Дмитриевна, — родная сестра матери Василия…

Трава с удивительной точностью угадал ход мыслей великого князя:

— Знаю, что славный Микула Вельяминов тебе дважды сродник, знаю… Голову свою сам кладу на плаху… — Теперь говорил Трава голосом приглушенным, со скорбью и жалостью к своей судьбе, казалось, что боярин сейчас снова бухнется на пол, но тот еще шире плечи расправил, укрепился на ногах, а руки — нет, ручищи! — сжал в кулаки под густой черной, с серебряными нитями бородой; Василий снова удивился своей ошибке, приняв попервоначалу Траву за тщедушного, мозглявого мужичишку. Не знал он, чего стоит боярину стоять перед ним вот так, смело и будто бы даже вызывающе: при каждом взгляде или вопросе великого князя жуткий холод проникал в сердце Травы, и дух так захватывало, будто бы он подходил к краю пропасти, ему легче было бы пасть на колени, но страх сковал его, говорил он, сам не слыша своих слов: — Славной смертью погиб Микула, унес в могилу тайну ту… И не зная, что она и мне тоже ведома…

Василий еще острее почувствовал всю нешуточность разговора, не сомневался уж, что услышит какую-то ужасную новость, невольно попытался оттянуть докончание:

— А кроме тебя кому еще?

Боярин по-прежнему стоял столбом, вперясь в великого князя своими зелеными, расширившимися от страха глазами, но отвечал прямо и неуклончиво;

— Еще ведомо это Свиблу, а больше никому во всем свете Божьем.

Не оценив в полной мере важность новости, а лишь испытав легкую досаду оттого, что второй раз на дню недобро поминается ближний боярин отца, Василий спросил с напускным безразличием:

— Откуда же Федор Андреевич проведал, от тебя?

— Истинно, истинно! И как проницаешь ты, государь?.. Вот и говорю, что предстоит тебе…

— Зачем же ты сугубую тайну другому выказывал?

— На расспросе, по принуждению. Федор Андреевич засадил меня в поруб, глубокий, с крысами. А я ничего не боюсь, только крыс вострозубых…

— Довольно! Где сугубая тайна?

Боярин облегченно вздохнул, переступил с ноги на ногу — видно, все же готовился к этой решающей минуте и больше всего страшился именно ее, — стал отвечать скороговоркой, словно опасаясь, что великий князь перебьет его, прогонит вон:

— В Коломне батюшка твой, Дмитрий Иванович, царство ему небесное, свадьбу играл. Был он тогда молодше, чем ты сейчас… А Евдокия Дмитриевна, матушка твоя, и вовсе юной отроковицей. Оба были неприглядчивыми, доверчивыми. Вельми неприглядчивыми, вельми доверчивыми, и оттого отважился скорыстничать ближник Дмитрия Ивановича, тысяцкий его… Он все свадебные подарки новобрачным собирал для сохранения… И вот польстился на дорогой пояс, который подарил Дмитрию Ивановичу его тесть Дмитрий Константинович нижегородский и суздальский: нашел Вельяминов в своем ларе пояс, похожий и тоже не надеванный, только утлый, малоценный, и подсунул его вместо дареного в великокняжескую скарбницу. Дмитрий Иванович не успел подарок-то рассмотреть, а потому и не заподозрил мошенства. А тысяцкий же, Вельяминов Василий Васильевич…

При этих словах Василий, который сидел откинувшись на высокую спинку кресла, резко подался вперед и взмахнул рукой так, будто вознамерился заткнуть боярину рот. Сдерживая гнев, спросил угрожающе:

— И не боишься за дерзость свою попасть в поруб… с крысами?

Трава преданно и безобманно таращил свои зеленые глаза, отвечал надтреснутым, кажется, даже и ослезившимся голосом, всячески желая уверить великого князя в своем полном прямодушии:

— Я боялся много лет, все хотел, да робел перед Дмитрием Ивановичем открыться, неверия и гнева его страшился. И тебя, государь, ой как боюсь, одначе вот бросился очертя голову, должен ты быть правителем всезнающим…

— Лжу мне знать не надобно!

— Нет, то не лжа! Я ведь, государь, не с ветра говорю, а точно знаю от самого Ивана…

— Мало ли кто наязычит поганым языком! За Иваном и ниспоследуешь на лобное место, коли поклеп на Вельяминова возвел.

Василий сказал это с нужной строгостью, однако не думая об исполнении угрозы, а из безотчетного желания как-то оградиться от ужасной тайны, смутно надеясь, что Трава сам опровергнет себя.

Но тот продолжал неостановимо, хотя начал и еще больше трусить, нежели прежде, что явно отразилось на помутневшем лице его:

— Подарил Василий Васильевич тот пояс своему сыну Микуле, когда тот женился на другой дочери Дмитрия Константиновича, на родной сестре твоей матери, а Ивану обидно стало, он ведь старшим был. Потому и открылся передо мной.

Василий пережил минутное облегчение, подумав, что на том и конец сугубой тайне: пал Микула Вельяминов геройской смертью. Искупил вину и брата своею Ивана, и отца, если даже и был Василий Васильевич в самом деле виновен. Но тут же ожгла другая догадка: а вдруг этот Трава скажет сейчас, что этот пояс хранится у вдовы Микулы — родной тетки Василия, у Марии Дмитриевны?

Трава сказал иное:

— Микула пояс этот зятю своему отказал, Ивану Всеволжскому.

— Значит, у него теперь этот пояс?

— Этого не вем.

— А в сохранности ли он?

— Тоже не вем, но, если повелишь, сведаю, хотя препон и помешек этому много может отыскаться.

Василий раздумывал: «Как бы отец на моем месте поступил?»

— Не считаешь ли ты, что Микула Васильевич знал о подлоге?

— Раз Ивану ведомо было, то уж…

Василий рывком поднялся с кресла, долго сдерживаемый гнев выплеснулся в единый миг, и, поняв это, Трава повалился на пол, ухватил руками ногу великого князя. Василий пнул его носком сапога в плечо, выкрикнул в бешенстве:

— Изыди! — Только-то и выкрикнул, еще не зная силы слов своих, не полагая еще, что это одно слово может стать и судом, и казнью для боярина. И если жизнь Травы не кончилась в тот же день, то лишь благодаря заступе Федора Андреевича Кошки.

Когда Трава, затрепетав от гнева юного великого князя, попятился назад, кланяясь, униженно улыбаясь и нашаривая сзади себя растопыренными пальцами входную дверь, за порогом его ждали молодцы все понимающего Данилы — сразу же подхватили Траву под белы руки.

А многомудрый Кошка стал убеждать Василия, что Трава — муж разумный, о пользе князевой радеющий. И все предки его славно потрудились на благо Руси. Еще при Иване Калите младший сын великого смоленского князя Юрия Константин березуйский и фоминский перешел на службу в Москву и привел с собой трех сыновей, которых звали одинаково Федорами: одного за красоту лица величали Красным, второго за низкорослость и младость — Меньшим, а третьего неизвестно почему — Слепым. Сын Федора Красного Иван, по прозванию Собака, при Дмитрии Донском тем свое имя прославил, что трудился много на возведении кремлевских белокаменных стен. А его сын Семен Иванович, но не Собака уж, а Трава, исправно тоже службу нес, разные непростые поручения великого князя исполнил. Boт уж и два его сына — Григорий и Иван Травины подрастают в расторопных дворян, немало полезны могут оказаться великому князю.

Василий не мог не внять словам Кошки, однако они не только не успокоили, но усилили его досаду и неуверенность.


предыдущая глава | Василий I. Книга первая | cледующая глава