home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Василий ждал отца в думной палате. Не узнал он заново отстроенной после Тохтамышева нашествия Москвы, незнакомо ему было расположение палат и теремов в великокняжеском новом дворце, удивился он и войдя в думную: никогда не было у отца такой вивлеофики — книги занимали целую стену. Выходит, правильные сведения были у Киприана, сказавшего, что отец не одну только силу меча стал ценить, но к книжности и учености оборотился.

Провожая Василия во дворец, окольничий Тимофей Вельяминов сказал с плохо скрываемым беспокойством:

— Отца с сыном и сам Господь Бог не рассудит.

И тишина во дворце — словно бы не утренний ранний час, а сон послеобеденный.

Но вот шаги, тяжелые и неспешные, так только великий князь ходит.

Первое, что бросилось Василию в глаза, когда увидел он отца, — усталость. Она заметна была и в незнакомо-жестких складках губ, и во взгляде, всегда таком открытом и жадном до жизни, а ныне потускневшем и безучастливом: ни удивления, ни радости, ни простого даже, кажется, любопытства в глазах под близко сведенными бровями, словно бы не было пятилетней разлуки отца с сыном, словно бы лишь на минуту вышел великий князь из палаты и снова вернулся к княжичу для продолжения привычного, пошлого разговора.

Обнялись суховато, сдержанно. Василий почувствовал под руками выступающие через одежду бугры мускулов, и отец будто невзначай ощупал сыну плечи и, видно, доволен остался, произнес вполголоса, словно бы для себя одного:

— Ишь ты, как выматерел.

Сели на одну скамью рядом, но не глядя друг на друга.

— Ну говори, — предложил отец.

— О чем сперва говорить-то?

— Обскажи, как там, в Сарае, — велел отец, однако явно не это его интересовало.

И Василий не этого ждал, стоило ему трудов вспомнить, как там, ведь уж больше двух лет прошло.

— Там не так, как я сначала думал. Поперву мне было стыдно на поклон ходить, а потом гляжу — не только русские, но и немцы, и арабы, и венецианцы, и французы, и греки, и итальянцы шлют Тохтамышу караваны с подарками… Из Африки ему слонов, жирафов, страусов да обезьян везут… Из Китая — шелка…

— Да, это уж так. Я тоже, когда к Мамайке ездил, удивился, что весь мир на Орду работает. Ну, а к нам каково там отношение? — спрашивал отец, а сам по-прежнему что-то иное на уме держал.

— Обженить меня хотели там, — бухнул, словно в холодную воду нырнул, Василий, — на татарке, племяннице Тимура.

— И что же ты? — спросил отец уже несколько вкрадчиво, вроде бы уже с интересом ожидая ответа.

— Сказал, что млад годами и без тятькиного разрешения не могу.

Отец резко повернулся, близко и строго взглянул в глаза:

— Это четыре налетия назад. А нынче, стало быть, ты решил, что и сам с усам, без тятьки можешь обойтись? — Тут уж, кажется, нараспашку стала душа отца, тут был главный нерв разговора.

— Но, отец, Софья Витовтовна высокого рождения, знатна… К тому же она литовка, а не татарка…

— Что высокого рождения — хорошо, но не понял разве ты сам, что с Литвой мы не год, не два во вражде. — Отец говорил уж как-то вяло, вроде бы сник, словно бы надеялся, что слухи о женитьбе сына на литовской княжне наветом окажутся, а получив сейчас подтверждение от самого Василия, утратил к разговору интерес. Однако это было не так.

Василий рассказывал, при каких непростых обстоятельствах дал согласие на обручение, и подмечал, что отец слушает теперь внимательно.

— А потом… Я долго ведь раздумывал… Союз с Витовтом против Ягайлы поможет нам вызволить из полона исконные русские земли. Ты зачем вон дочь свою, сестру мою Софью, отдал за сына иудина Олега Рязанского, не ради того же ли?..

При этих словах Дмитрий Донской бросил искоса взгляд, в котором Василий уловил не просто грусть и раздумчивость, но и пробившийся сквозь них лучик ободрения. Так случается в знобкий поздний осенний день, когда ждешь, что вот-вот с лениво ворочающихся на небе темных с подбеленным брюхом туч сорвется холодный снег, однако вместо него вдруг падет с высоты слабый бесцветный луч солнца — не согреет, но высветит перед глазами луговую полянку ли, одинокую ли березку, бросившую под ноги себе желтый коврик, скользнет по свинцовой ребристой поверхности реки или пробежится по переполненной водой маристой излучине — и затронет этот случайный луч в душе такие струны, что обостренно почувствуешь напрасность своей печали, поймешь с пронзительной ясностью, что с приходом зимы не только не остановится жизнь, но обнадежит новыми, скрытыми до поры радостями. И Василий стал говорить, не оправдываясь больше, о мытарствах своих: рассказал о Петре-воеводе, о встрече с иностранцами в Литве, о Киприане, дела которого стали совсем плохи после того, как Ягайло женился на польской королеве и принял католичество, о Витовте, который получил от Ягайлы лишь часть своего наследства, доставшегося от отца его Кейстута…

Дмитрий Иванович слушал не перебивая, но взгляд у него не был уж усталым, как в момент встречи, вернулась к нему прежняя живость, и жесткие складки рта разгладились, губы хоть и хранили еще печать строгости, однако были готовы уж раскрыться в улыбке:

— Ну что же, сын, об Олеге Рязанском ты не суди по вздорным словам недругов наших, он жизнь провел в походах и сраженьях за Русь, из тела его было вынуто тридцать семь стрел, а к Мамаю он тогда не случайно не притек — преподобный Сергий послал к нему ученика своего Никона с увещеванием не поднимать меча против православных воинов. И Олег послушался. А ты поскитался — повзрослел, поумнел, здраво судишь… Говорят, не будет золото золотом, не побывав под молотом. Может, правильно говорят. Это я о тебе. А о Софье Витовтовне… Может, это и к добру. Впрочем, потом еще потолкуем. Иди-ка в терем, извелась по тебе матушка.

Если отец за эти годы изменился мало, то мать Василий едва узнал: она очень низкого росточка оказалась. А когда ткнулась ему в плечо, шепча нежные слова, как бывало в детстве, понял Василий, что не она изменилась — он вырос так сильно.

И Юрик больше матери стал, а тот, кого Василий посчитал сначала за Юрика, оказался Петькой, новым младшим братом. Был он в ярко-синих суконных штанишках на одной косой пройме, однако же при оружии: с саблей деревянной, но хорошо выструганной и выкрашенной серебряной краской, отчего блестела она, как правдошная. И еще какой-то карапуз стоял в дверях. Петька пояснил:

— Это мой луконосец.

Василий позавидовал: ишь, до чего домакушился— луконосца себе назначить из боярских детей! А Петька — такой прокудливый малец! — уж новое дело удумал:

— Пойдем к нам, расскажешь про что-нибудь страшное!

Василий не удивился просьбе: знал, как это сладко слушать в темной, без окон палате о страшном. Бывало, сожмешься в комочек, привалишься к кому-нибудь плечом, зажмуришься, сердце гулко колотится, по телу дрожь проходит, и боязно даже и пошевелиться — только сидишь и со сладким ужасом впитываешь в себя каждое слово рассказчика.


Глава XV. Юность не отойдет от нас | Василий I. Книга первая | cледующая глава