home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Как только ушли все за Дон, вести поступать перестали. Возвращавшиеся мимо тех мест из стран Востока и с Нижней Волги купцы нового ничего не рассказывали, только говорили об одном и том же каждый по-разному, по-своему. Одни толковали, что поле называется Куликовым из-за превеликого множества на нем куликов, а другие утверждали, что куликов там вовсе нет, а просто это место далеко очень — у черта на куличках.

Но эта мелочь не волновала Василия — эка важность, пусть хоть Бекасиное, хоть Чертово поле, не все ли равно? Недолго беспокоил его и вопрос, зачем отец через Дон решил переправляться, зачем ступил на чужую землю — кажется, чего проще: стать за Доном, ждать, когда свирепый нетерпеливый враг кинется, как кинулся два года назад через Вожу? Федор Андреевич и ему, и великой княгине со всей челядью объяснил:

— Миновали времена безмолвного повиновения и ожидания врага. Великий князь в силах бить чванливую Орду в ее же владениях. Лягайло с Олегом по эту сторону реки остались, стало быть, надо драться один на один — хорошо! И то отменно, что не миновать басурманам этого поля, выманил их на себя Дмитрий Иванович. Он ведь те места как свою ладонь знает. Как раз через них ехал девять лет назад к Мамаю в степную его ставку в устье Дона. Там речка Дубяк в Непрядву впадает, Смолка в Дон свои воды несет, овраги да балки — им несть числа, а стало быть, не сможет татарская конница вся враз на нас кинуться. Они ведь наладились с флангов бить, а теперь не выйдет, теперь с открытым забралом надо идти, лоб в лоб.

Федор Андреевич хорошо знал те места и сам, без купцов, рисовал кончиком кинжала на вощаной дощечке, где какие реки, овраги и дубравы есть на Куликовом поле, как будет сеча идти, и всяко выходило, что наши непременно победят. И речка, на которой русские стали, вон как славно называется: Не-пряд-ва — не прядает она, ровно и прямо течет.

Да, это здорово придумал отец — через Дон перейти… Да только отец ли?.. Тверской поп, что с купцами приволокся, говорит, что Дмитрия Ивановича заставил перейти через Дон его брат Владимир Андреевич… Что за ересь: кто может заставить его отца, великого князя? А торговец-суконник, что собирался из Москвы везти несколько подвод воска, меда, рыбы, мехов и льна в город Вильно, уверяет, что своими ушами слышал, как братья Ольгердовичи уговаривали великого князя, находившегося в нерешительности: «Если хочешь крепкого войска, то повели переправиться через Дон, и да не будет ни у кого ни единого помышления об отступлении. А о великой силе татар не думай, потому что не в силе Бог, а в правде: Ярослав перебрался через реку и Святополка победил, прадед твой великий князь Александр перешел через Неву-реку и короля победил, так и тебе, помянув Бога, подобает делать. И если победим, то все спасемся, если же умрем, то все общую смерть примем, от князей до простых людей. Тебе же, государю, великому князю, не подобает больше говорить о смерти, а говорить буйными словами и теми словами укреплять войско твое».

Этот рассказ Василий слушал в негодовании и успокоился, когда Федор Андреевич резко сказал:

— Ты, купчишка, много видел, много слышал, да мало разумеешь. Пращур Дмитрия Ивановича великий Александр Неву не переходил, а переходил Ижору-реку. И коли в малом ты лжешь, то и во всем можешь статься брехом.

Хорошо отповедал бреха великий боярин, но все равно было смутно на душе у Василия: ведь если кто-то лжет, значит, желает плохого отцу, не любит его или не верит ему? А значит, это непременно человек скверный, неумный и злой. В сознании Василия отец его был самым (если даже не единственным на свете) безгрешным человеком, самым сильным и самым справедливым. Он не мог допустить ни ошибки, ни слабости, а если что-то происходило не так, как он хотел (например, поражение на Пьяне-реке), виноваты в этом были только другие люди, которых Василий воспринимал сразу же как и своих кровных врагов. И этого бреха надо запомнить… Как его зовут — Жадок? По купчишке и прозвище, видно, поделом такая кличка ему присмолилась! И обличьем не пригож: молодой, а все лицо в шерсти…

Четыре долгих дня минуло после праздника Пресвятой Богородицы. Нынче уже был день памяти Федоры Александрийской, а от великого князя не пришло больше ни одного гонца… Мать целыми днями молилась в церкви. Янга развлекала захворавшего Юрика. Василий ходил хвостиком за Федором Андреевичем. Тот и сам томился и печалился от неизвестности, искал Василию и себе заодно занятия, которые отвлекли бы от мрачных мыслей.

Зашли они в Чудов монастырь, где один мирянин, в кознях калиграфических искусный, переписывал книгу по заказу великого князя.

— Что, раб Божий Олексей, готов пергамент?

— Девяносто восемь листиков.

Федор Андреевич заглянул в конец фолианта, нахмурился.

— Это еще что такое?.. «Да рука то моя люба лиха, а ты так не умеешь написать, и ты не писец…» Кто тебе велел этакую отсебятину добавлять?

Олексей не испугался грозного вопроса. Повертел в руках писало, изготовленное из кипарисового дерева, сказал с достоинством:

— Я русским уставом пишу, почерком красивым и четким. Не только это отсебятина, я и в строчках по-своему творил.

— Зачем это?

— Чтобы понятно было. — И он развернул наугад книгу перед Федором Андреевичем и Василием, погладил жесткий пергамент любовно, осторожно и сказал мечтательно, будто к живому существу обращаясь: — Вся добра, возлюбленная моя, и порока несть в тебе! Чти, княжич.

Василий всмотрелся в непривычные, как бы устремлявшиеся вверх буквы, начал вслух разбираться в них:

«А сядем, братья, на своих борзых коней, поглядим на синий Дон!.. Запала князю дума Дона великого отведать и знамение небесное ему заслонила… Хочу, — сказал, — копье переломить у стены половецкой с вами, русичи! Хочу голову свою сложить либо испить шеломом из Дону». — Василий вскинул счастливые глаза на Федора Андреевича — Это про отца?

Переписчик опередил боярина:

— Нет, это про князя Северского, про Игоря слово, извечно ведь воюет Русь со Степью, дивной красоты словесное творение. А про великого князя Дмитрия Ивановича наказали игумну Лаврентию да рязанскому попу Ефонию все пересказывать со слов самовидцев. Третьего дня купцы приходили, как раз про Дон великий рассказывали…

— Ну и велеречив же ты, раб Божий Олексей! Кем это, интересно, «велено»?

— Отцом Сергием… И митрополит всея Руси Киприан наказывал келейникам вести это летописание, когда из Москвы убегал не по своей воле. Велел монахам свечей накатать побольше, чтобы ни днем, ни ночью Ефоний да Лаврентий писало из рук не выпускали, и золота твореного, и киновари распорядился им дать, а для мелкого письма чиненые пестренькие перья лесного кулика, которого посол немецкий вальшнепом называет.

— Будет! Все-то ты знаешь!.. Некогда нам, давай книгу, я ее для Дмитрия Ивановича в серебряный оклад наряжу.

Федор Андреевич Кошка слыл большим мастером ювелирного дела. Пристрастил к этому занятию и Василия. Нынче он начал лицевую серебряную доску для книги отчеканивать, а Василий подавал инструмент, наблюдал, учился.

— А сам я смогу сделать… ну, например, перстень? — спросил Василий будто невзначай и ни за чем.

— Перстень? И какой же перстень ты хочешь смастерить? — не удивился Федор Андреевич.

— Золотой, с каким-нибудь многоценным камнем, яхонтом или изумрудом. Или вот этим камешком — «соколиным глазом». — И вытащил из кармана опять же будто невзначай небольшую круглую бусинку. — Да, лучше с этим…

— Почему же это «лучше»? — равнодушно поинтересовался Федор Андреевич, а Василий вспомнил опять — в который уж раз! — ту соколиную потеху весной, когда Крапчатый сбил в воздухе любимого мытаря дяди Владимира Андреевича…

Его сокол пал на землю смертельно раненным. Серпуховской держал на руках умирающую птицу, сердце которой, видно, вовсе не знало, что такое страх. Сокол, будто понимая все и понимая, что не жить уж ему, не охотиться на белых лебедей, не сидеть на золотых колодах, смотрел на Василия спокойным и мудрым взором, без смертельной тоски, без бессильной ярости, без выражения боли. Он, казалось, знал нечто такое, чего не знал Василий, и ждал смерть спокойно, не боясь ее.

— Так чего же хорошего ты в нем нашел? — не отрываясь от дела, допытывался Кошка.

— Да ведь говорят, что это колдовской камень.

— A-а, тогда ладно. Только к нему лучше пойдет серебряная оправа.

— А из серебра легче, чем из золота делать?

— Все едино… Кому перстень-то? Сам будешь носить?

— Нет, это я хочу Янге подарить. Я ее один раз-ударил…

— Янгу ударил? И сильно? — все так ж$ не отрываясь от серебряного листа, спрашивал Федор Андреевич.

— Сильно. По лицу.

— Тогда одного перстня может оказаться мало…

— Так я ей еще что-нибудь подарю! — пообещал Василий, не уловив грустно-простодушной усмешки в голосе Кошки, рад был, что оказалось вполне возможным осуществить то, что задумал он еще в тот вечер, когда Янга показала ему светлячка.

Они стучали вразнобой маленькими молоточками, выбивая пунзелями и пунсонами — стальными зубильцами — тонкие узоры, рассматривали свою работу через увеличивающие стекла и так увлеклись, что не сразу услышали медный гул главного кремлевского колокола. А услышав, отбросили в сторону свое рукомесло, не став, как обычно, укладывать драгоценности и инструмент в шкатулку, заторопились во дворец: прибыл долгожданный вестник.


предыдущая глава | Василий I. Книга первая | cледующая глава