home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Удача Симона

На новых местах Розе бывает одиноко; ей хочется, чтобы кто-нибудь пригласил ее в гости. Она бродит по улицам и подглядывает в освещенные окна за субботними вечеринками, воскресными семейными ужинами. Она тщетно убеждает себя, что вытерпела бы там совсем недолго — наливаясь спиртным за непринужденной беседой или раскладывая мясо с подливой по тарелкам, — прежде чем ее опять потянуло бы на улицы. Она думает, что к кому угодно пошла бы в гости. Пошла бы на вечеринку в комнату, увешанную афишами и освещенную лампами с рекламой кока-колы на абажурах, где все ветхое и кривое; или в теплую уютную гостиную, принадлежащую врачу или адвокату, со множеством книг, копиями латунных мемориальных табличек и, может быть, парочкой черепов; даже в комнату для приема гостей, оборудованную в подвале, — от этих ей видно только верхнюю часть в подвальное окно: ряды пивных кружек, охотничьи рога, рога для питья, охотничьи ружья. Она сидела бы на мебели, обитой люрексом, под картинами на бархате, изображающими горы, парусники, белых медведей. Она была бы счастлива раскладывать дорогой пудинг «дипломат» из хрустальной вазы в богато обставленной столовой, чтобы рядом сверкало выпуклое брюхо буфета, под едва видной картиной с изображением пасущихся лошадей, коров или овец на плохо нарисованной фиолетовой траве. Она удовлетворилась бы и йоркширским пудингом на кухне, вот в этом маленьком оштукатуренном домике у автобусной остановки — стены украшены гипсовыми грушами и персиками, а из медных горшочков лезет плющ. Роза — актриса: она впишется куда угодно.

Впрочем, нельзя сказать, что ее вообще никуда не приглашают. Года два назад она была на вечеринке в многоквартирном доме в Кингстоне. Окна квартиры выходили на озеро Онтарио и остров Вольфа. Роза не жила в Кингстоне. Она жила севернее, подальше от озера, и там уже два года преподавала сценическое искусство в местном колледже. Некоторые удивлялись такому карьерному ходу. Они не знали, как мало платят актрисам; они думали, что все знаменитости обязательно хорошо зарабатывают.

Роза тогда поехала в Кингстон специально на ту вечеринку; ей было немножко неудобно об этом думать. Хозяйку дома она раньше не знала; с хозяином была знакома с прошлого года, когда он преподавал в том же колледже, что и Роза, и жил с другой девушкой.

Хозяйка — ее звали Шелли — отвела Розу в спальню, показывая ей, где можно оставить пальто. Шелли была худая серьезная девушка, натуральная блондинка, с почти белыми бровями и такими прямыми, длинными, густыми волосами, словно их вырезали из дерева. По-видимому, она очень старалась поддерживать имидж бедной худенькой сиротки. Голос у нее был тихий и грустный, и по сравнению с ним собственный голос Розы, ее только что прозвучавшее приветствие казались настолько преувеличенно бодрыми, что резанули ухо ей самой.

В корзинке у изножья кровати трехцветная кошка кормила четырех крохотных слепых котят.

— Это Таша, — сказала хозяйка дома. — На котят можно смотреть, но трогать нельзя, а то она перестанет их кормить.

Она опустилась на колени у корзинки, воркуя с кошкой-матерью; в этом ворковании слышалась горячая любовь, которую Роза сочла фальшивой. Девушка куталась в шаль — черную, отделанную бисером. Местами бисерины сидели криво или вообще потерялись. Это была настоящая старинная шаль, не имитация. Потерявшее форму, слегка пожелтевшее платье с вышивкой ришелье — тоже настоящее, старинное, хотя первоначально, скорее всего, это была нижняя юбка. За винтажной одеждой надо уметь ухаживать.

По ту сторону кровати с точеными балясинами, похожими на составленные вместе деревянные катушки из-под ниток, висело большое зеркало. Висело оно странно высоко и криво. Пока хозяйка сюсюкала над кошкой, Роза попыталась посмотреть на себя. Очень тяжело смотреться в зеркало, если рядом другая женщина, и особенно — если она моложе. На Розе было хлопчатобумажное платье в цветочек, длинное, с облегающим корсажем и рукавами-фонариками, со слишком коротким лифом, тесное в груди и потому неудобное. В нем было что-то фальшиво-молодежное или театральное: может, Розе недоставало стройности для этого фасона. Рыжевато-каштановые волосы она красила сама, дома. Под глазами виднелась сеточка морщин — они пересекались, образуя маленькие ромбики темноватой кожи.

Роза уже научилась понимать, что, если чужое поведение (как сейчас — хозяйки дома) кажется ей наигранным, обстановка — жеманной, образ жизни — раздражающим (это зеркало, лоскутное одеяло на кровати, японская эротическая гравюра над кроватью, африканская музыка, доносящаяся из гостиной), это значит, что она, Роза, не получила и боится так и не получить желанного ей внимания, не вписалась в компанию и чувствует, что так и будет весь вечер околачиваться с краю, сурово осуждая всех подряд.

В гостиной она приободрилась — кое-кто из гостей был ей знаком, и среди них были люди ее возраста. Она сразу налегла на спиртное и скоро уже использовала только что виденных котят как вступление к своей истории. Нечто ужасное случилось с ее собственным котом прямо сегодня, сказала она.

— Хуже всего то, что я никогда его особо не любила. Я не собиралась заводить кота. Это он меня завел. В один прекрасный день увязался за мной на улице и добился, чтобы я взяла его в дом. Он был как какой-то хронически безработный здоровяк, уверенный, что его обязаны содержать. Ну вот, он всегда любил сушильную машину для белья. Когда я вытаскивала белье после сушки, он сразу прыгал туда, в тепло. Обычно я сушу одну партию белья, а сегодня — две. И вот я сунула туда руку и что-то такое нащупала и думаю: «Что это я сегодня такое стирала, с мехом?»

Слушатели стонали или смеялись, сочувственно и с ужасом. Роза искательно глядела на них. Ей стало значительно лучше. Гостиная с видом на озеро и тщательно подобранным декором (музыкальный автомат, зеркала как в парикмахерской, реклама начала века — «Кури, это полезно для горла», — старые шелковые абажуры, деревенские кувшины и миски, африканские маски и скульптуры) уже не казалась такой враждебной. Роза отхлебнула еще джина, зная, что сейчас начнется короткий отрезок времени, когда она будет чувствовать себя легкой и всюду привечаемой, как колибри; уверенной, что многие из собравшихся умны, многие добры, а некоторые умны и добры одновременно.

— Я подумала: «Ох, только не это». Но к сожалению… Смерть в сушилке.

— Таков печальный конец всех искателей удовольствий, — сказал стоящий рядом с Розой остролицый человечек.

Роза знала его давно, но неблизко. Он был профессором английского языка в университете, где преподавал сейчас и хозяин дома и где хозяйка дома была аспиранткой.

— Это ужасно, — сказала хозяйка, у которой на лице застыло холодное выражение «ах, я такая чувствительная»; те, кто смеялся, немного устыдились, словно боясь, что их сочтут бессердечными. — Кот. Это ужасно. Как же вы смогли сегодня прийти?

По правде сказать, происшествие с котом случилось отнюдь не сегодня, а на прошлой неделе. Уж не хочет ли эта девица выставить меня в плохом свете, подумала Роза. Она сказала искренне и печально, что не очень любила кота и от этого ей почему-то еще тяжелее. Она сказала, что именно это и пытается объяснить.

— Мне казалось, что это все моя вина. Может, если бы я его любила сильнее, этого не случилось бы.

— Конечно не случилось бы, — сказал стоящий рядом. — Он искал в сушилке тепла. То есть любви. Ах, Роза!

— Теперь вам больше не трахаться с этой кошкой, — произнес высокий юноша, которого Роза до сих пор не замечала. Он будто вырос из-под земли. — С кем вы там трахаетесь, Роза, я не знаю, с кошками, с собаками.

Она попыталась вспомнить, как его зовут. Это определенно был ее студент или бывший студент.

— Дэвид, — сказала она. — Здравствуйте, Дэвид.

Она так обрадовалась, вспомнив имя юноши, что смысл его реплики дошел до нее не сразу.

— Трахаться с кошками, с собаками, — повторил он, возвышаясь над ней и слегка пошатываясь.

— Извините, что? — спросила Роза, сделав милое, вопросительное, снисходительное лицо.

До окружающих, как и до самой Розы, смысл слов юноши дошел не сразу. Когда вокруг царит общительность, дружелюбие, ожидание всеобщей доброй воли, этот настрой не так легко переломить; он продолжался, хотя было ясно, что происходит что-то плохое и разлитому в воздухе добродушию осталось недолго.

— Извиняюсь, Роза, — сказал юноша хамовато и враждебно. — В рот вам ноги.

Он был очень бледен, отчаянно пьян и, кажется, на грани срыва. Вероятно, вырос в утонченной семье, где туалет называли «одно местечко», а если кто-нибудь чихал, ему говорили «будьте здоровы».

Невысокий крепкий мужчина с курчавыми черными волосами взял юношу за плечо.

— Пойдем-ка, — сказал он почти нежно.

Он говорил с нечетко выраженным европейским акцентом — Розе показалось, что французским, хотя она в этом плохо разбиралась. Ей казалось — впрочем, она знала, что на самом деле заблуждается, — что такой акцент говорит о мужественности, более богатой и сложной, чем у уроженцев Северной Америки, и в частности городков типа Хэнрэтти, где выросла сама Роза. Он обещал мужественность, приправленную страданием, нежностью и лукавством.

Появился хозяин дома — в бархатном комбинезоне — и взял юношу за другую руку, более-менее символически, одновременно чмокнув Розу в щеку — он не видел ее, когда она пришла.

— Роза, надо будет поговорить, — неискренне пробормотал он.

На самом деле он надеялся отвертеться от разговора, слишком уж сложно все было — и то, что в прошлом году он жил с другой девушкой, и то, что в конце прошлого семестра он провел ночь с Розой. Той ночью было много спиртного, похвальбы и жалоб на неверность, а также некоторое количество странно унизительного, но все же приятного секса. Сейчас хозяин дома похудел, но стал как-то мягче, причесанный и ухоженный, с летящими волнистыми волосами, в костюме из бутылочно-зеленого бархата. Он всего на три года моложе Розы, а поглядите-ка на него. Скинул с себя жену, семью, дом, унылое будущее, обзавелся новой одеждой, новой мебелью и чередой любовниц-студенток. Мужчинам такое удается.

— Ничего себе. — Роза привалилась к стене. — Что это было?

Стоящий рядом гость, который все это время улыбался и смотрел к себе в стакан, сказал:

— О, эта утонченная современная молодежь! Какое грациозное владение языком, какая глубина чувств! Нам остается лишь склониться перед ними.

Вернулся курчавый черноволосый мужчина, молча забрал у Розы пустой стакан и протянул ей новый, полный.

Хозяин дома тоже вернулся:

— Роза, милая, я даже не знаю, как он сюда пролез. Я сказал, никаких студентов, блин. Должны же мы хоть где-то от них отдыхать.

— Он у меня учился в прошлом году, — сказала Роза.

Больше она в самом деле ничего не помнила. Она поняла: все думают, что между нею и этим мальчиком было что-то большее.

— Что, метил в актеры? — спросил стоящий рядом. — Наверняка. Помните старое доброе время, когда вся молодежь хотела быть юристами, инженерами и топ-менеджерами? Говорят, те дни возвращаются. Надеюсь. Очень надеюсь. Роза, я уверен, что вы позволили ему поплакаться вам в жилетку. Этого никогда нельзя делать. Наверняка все именно так и было.

— Ну… может быть.

— Они вечно ищут заместителя мамочки. Что может быть банальней. Потом они таскаются за вами, боготворят вас, дергают постоянно, и вдруг — бабах! — пришло время поднять бунт против мамочки-заместителя!

Роза выпила, снова прислонилась к стене и стала слушать общий разговор о том, чего нынешние студенты ожидают как должного, как они колотятся к преподавателям в дверь, чтобы поведать о своих абортах, попытках самоубийства, творческих кризисах, проблемах с весом. И вечно одни и те же слова: личность, ценности, отвержение.

— Я тебя не отвергаю, болван, я говорю, что ты провалил этот курс! — произнес остролицый человечек, торжествующе пересказывая историю своей стычки с одним таким студентом.

Все посмеялись. Потом опять посмеялись после реплики одной молодой женщины:

— Боже, какой контраст с моими студенческими годами! Для нас было так же немыслимо употребить слово «аборт» в разговоре с преподавателем, как насрать на пол в помещении кафедры.

Роза тоже смеялась, но в глубине души была раздавлена. В каком-то смысле было бы лучше, если бы тут в самом деле что-то крылось, как заподозрили все. Если бы у нее что-то было с этим мальчиком. Если бы она ему что-то обещала, предала его, унизила. Но она ничего не помнила. Он вырос как из-под земли и обвинил ее. Наверняка она ему что-то сделала, но она ничего не помнила. Если честно сказать, она не запоминала ничего связанного со студентами. Она была заботлива и очаровательна, воплощенная душевность и терпимость к чужим недостаткам; она выслушивала и давала советы; а потом даже имя студента забывала. И из того, что им говорила, не помнила ни слова.

Какая-то женщина коснулась ее руки.

— Проснитесь, — сказала она хитро-интимным тоном, и Роза подумала, что, видимо, и с этой женщиной уже когда-то встречалась.

Еще одна студентка? Но нет, та назвала свое имя.

— Я пишу исследование о женских самоубийствах. То есть о самоубийствах женщин-художников.

Она сказала, что видела Розу по телевизору и жаждет с ней поговорить. Она упомянула Диану Арбус, Вирджинию Вулф, Сильвию Плат, Энн Секстон, Кристиану Пфлюг. Она много знала. Роза подумала, что женщина и сама выглядит вероятной кандидаткой в самоубийцы: иссохшая, бескровная, одержимая. Роза сказала, что хочет есть, и женщина пошла за ней на кухню.

— А уж актрис столько, что и не сосчитать, — продолжала та. — Маргарет Саллаван…

— Я теперь только преподаю.

— О, ерунда. Я не сомневаюсь, вы актриса до мозга костей.

Хозяйка напекла хлеба: глазированного, плетеного, с узорами. Роза изумилась усилиям, которые тратились на хозяйство в этом доме. Хлеб, паштет, цветы в подвесных горшках, котята — и все во имя зыбкого и шаткого домашнего очага. Роза жалела, часто жалела, что сама не способна на такие усилия, что не может совершать ритуалы, задавать тон, печь хлеб.

Она заметила группу преподавателей помоложе — она сочла бы их студентами, если бы не слова хозяина чуть раньше. Молодые люди сидели на кухонных столах и стояли у раковины, ведя общий тихий и серьезный разговор. Один из них посмотрел на Розу. Роза улыбнулась. Ответа на улыбку не было. Еще один-два человека взглянули на нее и вернулись к разговору. Роза не сомневалась: они говорят о ней, о том, что произошло в гостиной. Она предложила женщине хлеба и паштета. Расчет был на то, что, жуя, женщина замолчит и тогда Роза сможет расслышать, о чем говорит молодежь.

— Я никогда не ем в гостях.

Женщина заметно помрачнела, и в ее речи, обращенной к Розе, послышались обвиняющие нотки. Роза узнала, что она — жена кого-то из преподавателей. Возможно, ее приглашение было ходом в офисной политике? А Розу ей обещали как часть этого хода?

— Вы всегда такая голодная? И вам никогда не бывает плохо? — спросила женщина.

— Я всегда голодная, когда кормят так вкусно, — ответила Роза. Она взяла еды только для того, чтобы увлечь собеседницу своим примером, — на самом деле она ужасно волновалась, желая услышать, что о ней говорят, и от волнения ей трудно было жевать и глотать. — И я очень редко болею.

Она с удивлением поняла, что это правда. Раньше у нее все время были то простуды, то грипп, то спазмы, то головные боли; теперь эти четко определенные болезни исчезли, и на их место пришел ровный низкий гул беспокойства, усталости и дурных предчувствий.

«Завистливые сволочи, окопались на тепленьких местечках».

Роза отчетливо услышала эту фразу — или подумала, что услышала. Они бросали на нее быстрые презрительные взгляды. Во всяком случае, так ей казалось: она не могла смотреть прямо на них. Сволочи на тепленьких местечках. Это про нее. Разве? Разве она имеет какое-то отношение к тепленьким местечкам? Она, Роза, которой пришлось взяться за преподавание, потому что актерской работы ей давали мало и ей не хватало на жизнь? Которую взяли преподавать за ее опыт в театре и на ТВ, но срезали ставку, потому что у нее нет диплома по профилю? Она хотела подойти к молодым людям и сказать им об этом. Хотела произнести речь в свою защиту. Годы труда, изнеможения, скитаний, школьные актовые залы, нервы, тоска. Не знать, кто и когда заплатит тебе в следующий раз. Она хотела воззвать к их жалости, чтобы они простили ее, полюбили и приняли к себе. Она хотела быть на их стороне, а не на стороне людей в гостиной, которые за нее заступились. Но Роза сделала выбор из трусости, а не потому, что правда была на стороне этой молодежи. Роза боялась этих молодых людей. Боялась их жестокой добродетели, их холодных презрительных лиц, их тайн, их смеха, их непристойностей.

Она подумала об Анне, своей дочери. Анне семнадцать лет. У нее длинные светлые волосы, а на шее — тонкая золотая цепочка. Очень тонкая — нужно вглядеться, чтобы увидеть, что это именно цепочка, а не просто блик на гладкой, светлой коже. Анна была не такой, как эти молодые люди, но столь же отчужденной. Она каждый день ходила на балетные репетиции и ездила верхом, но не собиралась ни стать балериной, ни участвовать в соревнованиях по выездке. «Почему же?» — «Потому что это было бы глупо».

Что-то в манере Анны, тонкая цепочка, паузы в разговоре напоминали Розе бабушку Анны, мать Патрика. Но с другой стороны, думала Роза, возможно, что Анна так молчалива, придирчива и неприветлива только с матерью.

Черноволосый курчавый мужчина стоял в дверях кухни, глядя на Розу нахально, с иронией.

— Вы знаете, кто это? — спросила Роза у специалистки по самоубийствам. — Тот, кто увел этого пьяного?

— Это Симон. Я не думаю, что мальчишка был пьян, — мне кажется, это наркотики.

— Чем он занимается?

— Ну, наверно, студент какой-нибудь.

— Нет, — сказала Роза. — Я про Симона.

— А, Симон. Он работает на кафедре классической литературы. По-моему, он не всегда преподавал.

— Как и я, — сказала Роза и послала Симону улыбку, только что не сработавшую на молодых людях. Усталая, зависшая в пустоте, ничего не соображающая Роза начала ощущать знакомые шевеления, признаки, что ветер скоро переменится.

Если он улыбнется в ответ, значит жизнь начинает налаживаться.

Он улыбнулся, а специалистка по самоубийствам резко произнесла:

— Вы что, ходите в гости, только чтобы знакомиться с мужчинами?


* * * | Ты кем себя воображаешь? | * * *