home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

ПЕРЕЧЕНЬ ДОКУМЕНТОВ «СЛЕДСТВЕННОГО ДЕЛА ПО ОБВИНЕНИЮ КОЛЧАКА АЛЕКСАНДРА ВАСИЛЬЕВИЧА И ДРУГИХ»

Первые 12 из 19 дел «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» содержат около 475 документов на 1668 нестандартных листах (согласно заверительным надписям в конце каждого тома). Комплекс документов расположен с нарушением хронологической последовательности, что объясняется предметным комплектованием.

Восстанавливая документированную хронологию событий, можно установить следующие временные рамки и количество документов, без учета копий и дублетов:

Адмирал Колчак и суд истории

Адмирал Колчак и суд истории

Хронологические рамки комплекса документов: 26 октября 1917 г. – 30 июля 1963 г. Приблизительное соотношение подлинных и копийных документов: подлинных – 261, копийных (заверенных и незаверенных), дублетных – 158, фотографий – 56.

Состав «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» целесообразно разбить на основные группы.

Первая группа. Декларация председателя Совета министров Временного Сибирского правительства П.В. Вологодского и документы к декларации.

Декларация Вологодского, зачитанная на заседании Сибирской областной думы. (Машинопись, автограф, печать, подлинник), г. Омск. (1918 г.)

Служебная записка управляющего министерством труда Л.И. Шумиловского в канцелярию Совета министров о штатном расписании и планах деятельности отделов министерства. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (17 июля 1918 г.)

Правила реквизиции скоропортящихся грузов на станциях ж/д сибирской сети, задержанных в связи с перерывом сообщения с европейской частью России. (Машинопись, копия). Б. м. (18 июля 1918 г.)

Распоряжение министра финансов о составлении бюджета на 2-е полугодие 1918 г., с приложением указаний по составлению и рассмотрению смет. (Машинопись, копия). Б. м. (24 июля 1918 г.)

Циркулярное письмо министерства финансов и отдела государственного казначейства казенным палатам о немедленном закрытии всех кредитов на 1 июля 1918 г.; об открытии новых счетов, составлении доходных и расходных смет на 1919 г. (Машинопись, копия). Б. м. (25 июля 1918 г.)

Доклад управляющего министерством народного просвещения профессора В. Сапожникова Вологодскому о состоянии дел высшей и средней школ в Сибири. (Машинопись, копия). Б. м. (31 июля 1918 г.)

Правила реквизиции грузов для нужд армии и населения на станциях ж/д сибирской сети. (Машинопись, копия). Б. м. (июль – август 1918 г.)

Доклад уполномоченного по заготовке сена в Западной Сибири Я. Клявина в организационный отдел министерства продовольствия о деятельности. (Машинопись, копия), г. Омск. (02 августа 1918 г.)

Доклад управляющего министерством путей сообщения Г.М. Степаненко Вологодскому о деятельности министерства. (Машинопись, копия), г. Омск. (02 августа 1918 г.)

Доклад управляющего министерством земледелия и колонизации Н. Петрова Вологодскому о деятельности министерства. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (02 августа 1918 г.)

Доклад управляющего министерством труда Л. Шумиловского Вологодскому о деятельности министерства. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (02 августа 1918 г.)

Доклад члена комитета по заготовке мяса в Сибири (подпись неразборчива) в оргкомитет министерства продовольствия о деятельности комитета. (Машинопись, подлинник). Б. м. (02 августа 1918 г.)

Доклад заведующего финансово-счетным отделом министерства продовольствия (подпись неразборчива) о деятельности отдела. (Машинопись, копия). Б. м. (02 августа 1918 г.)

Доклад зам. начальника отдела снабжения министерства продовольствия (подпись неразборчива) о деятельности отдела. (Машинопись, подлинник). Б. м. (06 августа 1918 г.)

Доклад управляющего МВД, товарища министра МВД А. Грацианова о деятельности и предстоящих задачах МВД. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (06 августа 1918 г.)

Доклад министра туземных дел М. Шатилова Вологодскому о деятельности министерства. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (8 августа 1918 г.)

Распоряжение директора отдела (ФИО и название отдела не указаны) о пересмотре окладов работников местных учреждений к 20 августа 1918 г. (Машинопись, копия). Б. м. (09 августа 1918 г.)

Сведения министерства финансов о деятельности отдела госказначейства по открытию счетов и выдачи ссуд, бюджетных работах, пенсионном деле. (Машинопись, копия). Б. м. (09 августа 1918 г.)

Доклад министра юстиции Г.Б. Патушинского о состоянии дел сибирских судебных учреждений, принятых мерах к деятельности судебного аппарата и программе предстоящей деятельности министерства. (Машинопись, подлинник), г. Омск. (10 августа 1918 г.)

Перечень узаконений и распоряжений по окладному отделению отдела сборов, изданных до 9 августа 1918 г. (Рукопись, подлинник). Б. м. (23 августа 1918 г.)

Доклад секретаря хлебно-фуражного отдела (ФИО не указаны) министерства продовольствия о деятельности отдела с 8 июня по 1 августа 1918 г. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Доклад начальника мясного отдела министерства продовольствия Морозова о деятельности отдела с 10 июня по 2 августа 1918 г. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Доклад начальника холодильного отдела министерства продовольствия Н. Тулунина о деятельности отдела, образованного 17 июня 1918 г. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Докладная записка неизвестного лица о задачах и деятельности экономического отдела МИД (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Докладная записка неизвестного лица о задачах Восточного отдела МИД. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Доклад управляющего министерством торговли и промышленности (подпись неразборчива) о деятельности министерства и перспективных планах. (Машинопись, подлинник). Б. м. (август 1918 г.)

Сведения секретаря отдела (подпись неразборчива) о наличии хлеба, зернового фуража и о свободных остатках на 3 августа 1918 г., по районам и губерниям Сибири. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Сведения секретаря отдела (подпись неразборчива) о выданных нарядах хлебно-фуражного отделения с 8 июня по 1 августа 1918 г. (Машинопись, копия). Б. м. (август 1918 г.)

Доклад и. о. начальника главного управления почт и телеграфа Сибири В. Миронова о деятельности управления. (Машинопись, подлинник), г. Томск. (август 1918 г.)

Доклад неизвестного лица о деятельности министерства туземных дел. (Машинопись). Б. м. (Б. д.)

Справка председателя Иркутского окружного комитета Союза служащих народной связи С.И. Агеева и товарища председателя Иргубчека К.А. Попова, удостоверяющая в том, что материалы к Декларации Вологодского доставлены Агеевым и изъяты из папки и. о. начальника главного управления почт и телеграфа В. Миронова… (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (01 апреля 1920 г.)

Постановление товарища председателя Губчека К. Попова о приобщении документов, доставленных Агеевым к следственным делам П.В. Вологодского и Совета министров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (5 апреля 1920 г.)

Вторая группа. Документы, составленные членами колчаковского правительства по пути отступления из Омска в Иркутск.

Докладная записка чиновника особых поручений (ФИО не указаны) председателю Совета министров об условиях, при соблюдении которых чехи готовы выступить на фронте против большевиков. (Машинопись, копия), г. Омск. (октябрь 1919 г.)

Телеграмма Колчака в Иркутск председателю Совета министров и управляющему делами МИД с требованием прекратить отношения с лицами, подписавшими меморандум от 13 ноября 1919 г. (Машинопись, копия). Поезд Колчака… (25 ноября 1919 г.)

Выписка из переговоров по прямому проводу Данилова (должность не указана) с представителем министерства финансов (ФИО не указаны) об уничтожении всех распоряжений по открытию текущих счетов и переадресовки счетов. (Машинопись, копия). Б. м. (28 ноября 1919 г.)

Телеграмма генерала М.И. Занкевича в Иркутск о распоряжении Колчака пропускать литерные поезда по четному ж/д пути. (Бланк телеграммы, машинопись). Поезд литер «Б», ст. Мариинск. (13 декабря 1919 г.)

Телеграмма генерала М.И. Занкевича генералам М. Жанену, Сыровому и заместителю председателя Совета министров о требовании Колчака не отбирать паровозы от литерных поездов, пропуская литерные вне очереди. (Бланк телеграммы, машинопись). Б. м. (15 декабря 1919 г.)

Телеграмма товарища министра иностранных дел В.Г. Жуковского (адресат не указан) об утверждении правительственного сообщения, которое будет опубликовано от Совета министров. (Машинопись, копия). Поезд Колчака. (16 декабря 1919 г.)

Телеграмма генерала Занкевича в Иркутск заместителю председателя Совета министров Третьякову и генералу Сыровому о задержании чехами на ст. Красноярск паровозов для Колчака и просьбе дать срочное распоряжение о беспрепятственном следовании всех литерных поездов Колчака. (Бланк телеграммы, машинопись, копия). Поезд Колчака. (17 декабря 1919 г.)

Телеграмма генерала Занкевича заместителю председателя Совета министров, генералам Жанену, Сыровому, Гейчке и Зих об инциденте с паровозом на ст. Каштан 17 декабря 1919 г. (Бланк телеграммы, машинопись). Поезд Колчака. (17 декабря 1919 г.)

Телеграмма Колчака, генералов Занкевича и А.А. Мартьянова в Иркутск заместителю председателя Совета министров с протестом против задержки поезда и нанесения оскорблений Верховному правителю. (Бланк телеграммы, машинопись). Поезд Колчака. (17 декабря 1919 г.)

Телеграмма главнокомандующего армиями Восточного фронта генерал-лейтенанта В.О. Каппеля генералу Сыровому в Иркутск с требованием незамедлительно извинений перед Колчаком и принятия вызова на дуэль. (Бланк телеграммы, подлинник). Б. м. (19 декабря 1919 г.)

Телеграмма полковника Чулина в Иркутск генералу Сыровому с просьбой дождаться русских частей для несения охраны ж/д. (Бланк телеграммы, подлинник). Б. м. (19 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу А.А. Червен-Водали со старшим инспектором путей сообщения Глухаревым. (Машинопись, копия). Б. м. (20 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу старшего юрисконсульта Антропова с секретарем председателя Совета министров Черниховским. (Машинопись, подлинник). Б. м. (20 декабря 1919 г.)

Телеграмма генерал-майора Г.М. Семенова генералу Каппелю с приветствием его «рыцарского патриотического» поступка и готовностью заменить его место у барьера (о вызове на дуэль Каппелем Сырового). (Бланк телеграммы, машинопись). Б. м. (21 декабря 1919 г.)

Телеграмма В.Н. Пепеляева Червен-Водали о срыве разговора по прямому проводу. (Бланк телеграммы, подлинник). Поезд Колчака. (22 декабря 1919 г.)

Телеграмма В.Н. Пепеляева Червен-Водали о своем решении приехать в Красноярск и отказе следовать впереди поезда Колчака. (Бланк телеграммы, подлинник), [ст. Красноярск]. (22 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу В.Н. Пепеляева с Червен-Водали. (Машинопись, копия). Б. м. (23 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу Г.К. Гинса с директором канцелярии генералом Мартьяновым. (Машинопись, копия). Б. м (23 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу Троицкого (должность не указана) с Червен-Водали. (Рукопись, подлинник). Б. м. (24 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу командарма 1-й Сибирской армии генерала А. Пепеляева с Червен-Водали. (Машинопись, копия). Б. м. (25 декабря 1919 г.)

Телеграмма атамана Семенова в Иркутск председателю Совета министров с приказом продержаться до прибытия отряда генерала Скипетрова. (Бланк телеграммы, машинопись, копия). Б. м. (25 декабря 1919 г.)

Разговор по прямому проводу Червен-Водали с дипломатическим представителем от чехов доктором Гирза. (Машинопись, копия). Б. м. (декабрь 1919 г.)

Телеграмма атамана Семенова к чехам с призывом не чинить препятствий в продвижении поезда Колчака. (Бланк телеграммы, машинопись, копия). Б. м. (декабрь 1919 г.)

Распоряжение генерала Скипетрова с объявлением необязательными для него переговоров Совета министров с мятежниками и перехода гарнизона под его прямое подчинение. (Машинопись, копия). Б. м. (03 января 1920 г.)

Опись № 9-а телеграмм и разговоров по прямому проводу, относящихся ко времени, предшествующему перевороту 4–5 января 1920 г., составленная К.А. Поповым. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

То же, № 4/9-а. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Третья группа. Документы арестов А.В. Колчака, В.Н. Пепеляева и А.В. Тимиревой.

Расписка дежурного офицера 6-го чехословацкого полка Боровичка в принятии акта ареста Верховного правителя и председателя Совета министров. (Рукопись, подлинник), ст. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Протокол обыска Колчака, Пепеляева и Тимиревой, составленный уполномоченным Политического центра В. Мерхалевым. (Рукопись, подлинник), ст. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Расписка начальника гарнизона Иркутска есаула (подпись неразборчива) о принятии от Колчака 35 тысяч рублей. (Рукопись, подлинник), ст. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Расписка начальника Иркутской губернской тюрьмы (подпись неразборчива), выданная члену Политического центра М.С. Фельдману, в принятии под стражу Колчака, Пепеляева и Тимиревой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Четвертая группа. Документы арестов, касающиеся пассажиров, обслуживающего персонала и охраны, прибывших на ст. Иркутск с поездом А.В. Колчака, и порядке распределения ценностей и вещей, обнаруженных в поезде.

Постановление ЧСК № 27 о задержании 112 человек из поезда Колчака и препровождении их в Иркутскую тюрьму с зачислением за ЧСК и начальником штаба народно-революционной армии. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (16 января 1920 г.)

Копия акта в принятии от коменданта Иркутска мешка с золотом и бриллиантами, изъятыми из поезда Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (24 января 1920 г.)

Служебная записка председателя ЧСК Политического центра К.А. Попова начальнику тюрьмы с препровождением списка лиц, прибывших с поездом Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (январь 1920 г.)

Списки лиц, задержанных при аресте поезда Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (январь 1920 г.)

Препроводительное письмо секретаря губревкома (ФИО неразборчивы) к постановлению Ревкома от 26 февраля 1920 г. о порядке распределения ценностей и вещей, изъятых из поезда Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (27 февраля 1920 г.)

Пятая группа. Документы к следственному делу А.В. Колчака.

Фотография адмирала. (01 мая 1919 г.)

Проект сводки вопросов по ведению допроса. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (январь 1920 г.)

Протокол допроса № 1. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (20 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 1. (Правленая машинопись, подлинники, копии), г. Иркутск. (21 января 1920 г.)

Служебная записка К.А. Попова в Правительствующий сенат с просьбой прислать все указы, приказы и документы по делу Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (22 января 1920 г.)

Протокол допроса № 2. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 2. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (23 января 1920 г.)

Протокол допроса № 3. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 3. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (24 января 1920 г.)

Протокол допроса № 4. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (26 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 4. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (26 января 1920 г.)

Протокол допроса № 5. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (27 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 5. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (27 января 1920 г.)

Протокол допроса № 6. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (28 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 6. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (28 января 1920 г.)

Заявление Колчака с просьбой выдать ему белье и сапоги. (Рукопись, подлинник). Иркутская тюрьма. (28 января 1920 г.)

Служебная записка Попова в комендатуру Иркутска с просьбой вернуть вещи, изъятые у Колчака и Тимиревой. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (28 января 1920 г.)

Мандат, выданный члену ЧСК А.Н. Алексеевскому, на право разбора документов в сенате, относящихся к делу Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (29 января 1920 г.)

Протокол допроса № 7. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (30 января 1920 г.)

Стенограмма допроса № 7. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (30 января 1920 г.)

Протокол допроса № 8. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (04 февраля 1920 г.)

Стенограмма допроса № 8. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (04 февраля 1920 г.)

Рапорт коменданта Иркутской тюрьмы (подпись неразборчива) о найденной при обыске Колчака переписке с Тимиревой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (05 февраля 1920 г.)

Протокол допроса № 9. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (06 февраля 1920 г.)

Стенограмма допроса № 9. (Машинопись, подлинник, копия), г. Иркутск. (06 февраля 1920 г.)

Выписки из стенограммы допроса № 9. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (06 февраля 1920 г.)

Постановление губревкома о распределении вещей Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (26 февраля 1920 г.)

Записка Колчака Тимиревой. (Рукопись, карандаш, подлинник), г. Иркутск. (январь – февраль 1920 г.)

Расписка Попова в принятии от стенографистки С. Каминской разорванной стенограммы допросов Колчака, доставленной из квартиры стенографистки Дробышевской. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 марта 1920 г.)

Постановление Попова о распределении четырех экземпляров отпечатанного стенографического отчета допросов Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 марта 1920 г.)

Опись № 1/9 документов личной папки Колчака, изъятых из поезда из папки одного из адъютантов (ФИО не указаны). (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (26 марта 1920 г.)

Акт, составленный уполномоченным II отделения СО ВЧК Релишевским об изъятии из квартиры Б.И. Николаевского показаний Верховного правителя на 171 лл. (Машинопись, копия). Б. м. (08 апреля 1921 г.)

Препроводительное письмо заместителя начальника 2-го отделения Шимажевского в архив ГПУ к стенографическому отчету протоколов допроса Колчака на 218 лл. (Машинопись, подлинник). Б. м. (23 марта 1922 г.)

Вырезка из газеты (название не указано) со статьей С. Чудновского «Расстрел Колчака и Пепеляева. Из воспоминаний бывшего председателя Иркутской ЧК». (Газета). Б. м. (16 января 1935 г.)

Расшифровка текста записки Колчака к Тимиревой, выполненная уполномоченным 7-м отделением УСО ГУГБ НКВД. (Машинопись, подлинник), г. Москва… (03 мая 1935 г.)

Шестая группа. Документы к следственному делу В.Н. Пепеляева.

ПаспортВ.Н. Пепеляева… (Фирменный бланк). Б. м. (16 сентября 1918 г.)

Служебный билет 1-го класса для бесплатного проезда по всей сети Российских ж/д, выданный управляющему МВД В.Н. Пепеляеву. (Фирменный бланк), г. Омск. (09 мая 1919 г.)

Удостоверение № 4 о том, что Пепеляев не подлежит призыву в армию. (Фирменный бланк). Б. м. (16 августа 1919 г.)

Удостоверение об отсрочке от призыва в армию. (Фирменный бланк), г. Омск. (25 сентября 1919 г.)

Заявление Пепеляева в ЧСК о нежелании своего освобождения из тюрьмы в ожидании суда. (Рукопись, подлинник). Иркутская тюрьма. (03 февраля 1920 г.)

Прошение вдовы Е. Пепеляевой с просьбой выдать ей вещи мужа. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (09 февраля 1920 г.)

Расписка Е. Пепеляевой в получении вещей мужа. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (11 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК о прекращении следственного дела на Пепеляева ввиду его казни, с выдачей предсмертной записки Е. Пепеляевой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (12 февраля 1920 г.)

Расписка Е. Пепеляевой в получении переписки и бумаг, относящихся к делу ее мужа. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК о препровождении заявления Е. Пепеляевой в губревком с просьбой о выдаче тела мужа, с заключением, что со стороны ЧСК препятствий к ее просьбе не имеется. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (20 февраля 1920 г.)

Служебная записка управляющего делами губревкома (подпись неразборчива) о том, что тело В.Н. Пепеляева погребено и выдано быть не может. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (23 февраля 1920 г.)

Расписка Е. Пепеляевой в получении часов мужа. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 февраля 1920 г.)

Справка, составленная товарищем председателя ЧСК Поповым о том, что с В.Н. Пепеляева не снято ни одного допроса ввиду смертного приговора… (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (10 марта 1920 г.)

Опись документов и переписки В.Н. Пепеляева. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Опись № 4 документов бывшего председателя Совета министров. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Седьмая группа. Документы о расстреле Верховного правителя и председателя Совета министров.

Постановление № 27 иргубревкома о расстреле Колчака и Пепеляева… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (06 февраля 1920 г.)

Опись вещей Колчака и Пепеляева, хранившихся в Иркутской тюрьме. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (07 февраля 1920 г.)

Восьмая группа. Документы к следственному делу А.В. Тимиревой.

Свидетельство Приморской земской управы, выданное взамен загранпаспорта, гражданке Российской Республики А.В. Тимиревой. (Фирменный бланк, фотография), г. Владивосток. (15 июля 1918 г.)

Заявление Тимиревой в ЧСК с просьбой о свидании с Колчаком. (Рукопись, карандаш, подлинник). Иркутская тюрьма. (16 января 1920 г.)

Протокол допроса № 1. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 января 1920 г.)

Протокол допроса № 2. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (26 января 1920 г.)

Постановление ЧСК о содержании Тимиревой под стражей в тюрьме. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (26 января 1920 г.)

Служебная записка уполномоченного Политического центра М. Гордона в ЧСК с просьбой выслать постановление о содержании под стражей Тимиревой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (январь 1920 г.)

Записка Тимиревой (адресат не указан) с просьбой прислать ей и Колчаку теплые вещи и одежду. (Рукопись, карандаш, подлинник). Иркутская тюрьма. (январь – февраль1920 г.)

Распоряжение К.А. Попова о направлении прошения Тимиревой с просьбой о выдаче тела Колчака в иргубревком. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (19 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК № 722 о высылке Тимиревой под надзор милиции на проживание в Верхоленск. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (22 февраля 1920 г.)

Служебная записка управляющего делами иргубревкома (подпись неразборчива) в ЧСК с ответом на прошение Тимиревой о выдаче тела Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 февраля 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику тюрьмы с просьбой сообщить Тимиревой, что ее прошение о выдаче тела Колчака направлено в иргубревком (Машинопись, копия), г. Иркутск. ([февраль] 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику тюрьмы с просьбой сообщить Тимиревой, что тело Колчака погребено и никому выдано быть не может. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (февраль 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику милиции Иркутска о порядке препровождения Тимиревой к месту высылки. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (25 февраля 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику Верхоленской городской милиции о порядке надзора над Тимиревой во время ее проживания в городе. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (25 февраля 1920 г.)

Арестантское препроводительное письмо начальника Иркутской городской милиции на этапирование Тимиревой к месту высылки. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. ([02] марта 1920 г.)

Служебная записка начальника Иркутской уездной милиции в ЧСК о невозможности отправки Тимиревой в ссылку ввиду ее болезни. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (06 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК о содержании Тимиревой в Иркутске без предъявления каких-либо обвинений, ввиду отсутствия связи с Верхоленском и напряженной революционной обстановки. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (10 марта 1920 г.)

Расписка товарища председателя ирчека (подпись неразборчива) о принятии вещей самоарестовавшейся Тимиревой. (Рукопись, копия), г. Иркутск. (12 марта 1920 г.)

Справка врача Иркутской тюрьмы Давыдова о направлении Тимиревой в больницу по подозрению на тиф. (Рукопись, копия), г. Иркутск. (16 марта 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику Иркутской милиции (ФИО не указаны) об отмене постановления о высылке Тимиревой в Верхоленск и возврате ему всей переписки. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (19 марта 1920 г.)

Препроводительное письмо начальника Иркутской уездной милиции (ФИО не указаны) в ЧСК к представляемой переписке по вопросу высылки Тимиревой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Постановление иргубчека о направлении Тимиревой в Омск. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (28 марта 1920 г.)

Расшифрованная записка Тимиревой (адресат не указан) с просьбой прислать ей и Колчаку теплые вещи и одежду. (Машинопись), г. Москва. (3 мая 1935 г.)

Девятая группа. Документы к следственному делу A.A. Червен-Водали.

Удостоверение члена Государственного экономического совещания Червен-Водали. (Машинопись, подлинник). Б. м. (07 августа 1919 г.)

Воззвание правительства, за подписью Червен-Водали. (Рукопись, копия), г. Иркутск. (26 декабря 1919 г.)

Обращение к населению, за подписью Червен-Водали. (Рукопись, копия), г. Иркутск. (27 декабря 1920 г.)

Записка Червен-Водали Я.Н. Ходукину о том, что он на пароходе «Сибиряк» переплыл через Ангару. (Рукопись, подлинник), ст. Иркутск. (05 января 1920 г.)

Пропуск Червен-Водали на право проезда на правый берег Ангары. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (до 6 января 1920 г.)

Расписка врид начальника Иркутской тюрьмы (подпись неразборчива) о принятии под стражу Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (06 января 1920 г.)

Постановление члена Политического центра А.А. Иваницкого-Василенко о предварительном задержании и аресте Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (07 января 1920 г.)

Протокол, составленный Иваницким-Василенко в том, что им было изъято у Червен-Водали 79 100 рублей. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (07 января 1920 г.)

Протокол допроса Червен-Водали № 1. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (12 января 1920 г.)

Служебная записка К. Попова начальнику 1-го района Иркутской городской милиции с просьбой найти пропавшие в гостинице «Модерн» вещи Червен-Водали. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (13 января 1920 г.)

Акт, составленный К.А. Поповым о результатах осмотра гостиницы «Модерн» на предмет выявления бумаг и вещей Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (13 января 1920 г.)

Протокол допроса Червен-Водали № 2. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (14 января 1920 г.)

Протокол допроса Червен-Водали № 3. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Постановление ЧСК о мерах по розыску денег, изъятых при аресте Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Постановление ЧСК с разрешением Червен-Водали написать особое заявление о своей прошлой политической деятельности. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 января 1920 г.)

Ордер на обыск помещений Оренбургского военного юнкерского училища с целью выявления трех ящиков с деньгами. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (18 января 1920 г.)

Заявление Червен-Водали в ЧСК с просьбой разрешить предоставить следствию сведения о своей прошлой общественно-политической деятельности в России и автобиографию. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (19 января 1920 г.)

Выписка из протокола допроса № 3 Червен-Водали о 9 миллионах 80 тысячах рублей, находящихся в Оренбургском военном училище, и 380 тысячах рублей у директора департамента милиции г. Иркутска Казакова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (19 января 1920 г.)

Протокол обыска помещений Оренбургского военного училища, составленный М.Ф. Миллионщиковым. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (19 января 1920 г.)

Служебная записка уполномоченного Политического центра начальнику Оренбургского военного училища с просьбой подтвердить получение 200 тысяч рублей на расходы. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (21 января 1920 г.)

Служебная записка уполномоченного Политического центра в ЧСК о результатах запросов по суммам в 300 и 200 тысяч рублей, выданных Иркутскому казачьему войску. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (21 января 1920 г.)

Заявление Червен-Водали с просьбой купить для него белье. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (до 18 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК о выдаче племяннице Червен-Водали Т.А. Агте 10 тысяч рублей керенками для покупки ему белья. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (18 февраля 1920 г.)

Свидетельство тюремного врача о состоянии здоровья Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (21 февраля 1920 г.)

Прошение Червен-Водали в ЧСК с просьбой оказать ему доверие и отпустить на лечение домой. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (22 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК о выдаче Т.А. Агте 10 тысяч рублей керенками для покупки белья Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 февраля 1920 г.)

Прошение Т.А. Агте в ЧСК с просьбой заменить Червен-Водали тюремное заключение на домашний арест. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (26 февраля 1920 г.)

Записка Червен-Водали с просьбой разрешить посещение племянницы в тюрьме. (Рукопись, карандаш, подлинник), г. Иркутск. (февраль 1920 г.)

Повестка товарища председателя ЧСК К. Попова ряду лиц с вызовом для опроса в качестве свидетелей по делу Червен-Водали. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (до 4 марта 1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали П.В. Зицермана. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (04 марта1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали Я.Н. Ходукина. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (04 марта 1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали Я.Н. Ходукина. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (05 марта 1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали А.Я. Гончарова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (11 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК об отклонении просьбы Червен-Водали об освобождении его из тюрьмы на 2–3 дня для «устройства личных дел». (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 марта 1920 г.)

Постановление К. Попова о приобщении лент прямых переговоров генерала Вагина к делу Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (22 марта 1920 г.)

Опись документов, изъятых у Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (29 марта 1920 г.)

Опись № 8 документов и переписки, изъятых у Червен-Водали. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (29 марта 1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали И.И. Ахматова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (30 марта 1920 г.)

Протокол опроса в качестве свидетеля по делу Червен-Водали А.Н. Алексеевского. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Опись № 8/3 документов, изъятых у Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (30 марта 1920 г.)

Опись № 2 документов Червен-Водали и П.А. Бурышкина. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Опись № 5 документов и переписки Червен-Водали и П.А. Бурышкина. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Справка К.А. Попова о том, что документы, перечисленные в описи № 9-а, приобщены к делу Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Постановление К. Попова о составе дополнительных обвинений, предъявленных Червен-Водали. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (8 апреля 1920 г.)

Протокол допроса Червен-Водали № 4 в форме заявления о прошлой общественно-политической деятельности в России. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 апреля 1920 г.)

Протокол допроса без номера Червен-Водали о событиях в Александровской каторжной тюрьме в декабре 1919 г. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 апреля 1920 г.)

Опись № 6 (зачеркнуто и надписано № 41) документов и переписки, изъятых из папки Червен-Водали. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Справка уполномоченного 7-го отделения УСО ГУГБ НКВД о том, что протоколы допросов Червен-Водали № 1–3 и часть его заявления изъедены крысами. (Рукопись, подлинник), г. Москва. (3 мая 1935 г.)

Десятая группа. Документы к следственному делу П.В. Вологодского.

Заявление председателя Совета министров Временного Сибирского правительства Вологодского председателю Административного совета об отказе формировать Совет министров, если на совете не пройдет обсуждение назначения Е.Ф. Роговского на пост товарища министра внутренних дел. (Рукопись, подлинник), г. Омск. (31 октября 1918 г.)

Телеграмма Совета управляющих ведомствами Вологодскому и Колчаку с требованием освободить арестованных членов правительства и восстановить права Всероссийского Временного правительства. (Машинопись, копия). Б. м. ([18] ноября 1918 г.)

Служебная записка Вологодского Верховному правителю с предъявлением условий своего дальнейшего пребывания на посту. (Машинопись, копия). Б. м. (19 ноября 1918 г.)

Опись документов Вологодского, изъятых при обыске фабрики В.С. Иванова в г. Иркутске. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (январь 1920 г.)

Одиннадцатая группа. Документы к следственному делу студента Иркутского университета, переводчика и секретаря А.И. Венедиктова, арестованного по делу П.В. Вологодского.

Ордер на обыск квартиры и арест А.И. Венедиктова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (27 февраля 1920 г.)

Протокол обыска квартиры с изъятием переписки колчаковского правительства. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (28 февраля 1920 г.)

Постановление об аресте Венедиктова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (28 февраля 1920 г.)

Постановление заведующего отделом разведки (организация и ФИО не указаны) об освобождении из-под стражи Венедиктова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (29 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК о производстве допроса Венедиктова о деятельности Вологодского. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (02 марта 1920 г.)

Повестка следователя ЧСК В. Юновесдова Венедиктову с требованием прибыть для дачи показаний. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (10 марта 1920 г.)

Протокол допроса Венедиктова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (13 марта 1920 г.)

Газетная вырезка о назначении Венедиктова членом жюри по премированию победителя конкурса на [лучшие] слова и музыку гимна колчаковского правительства. (Газета). Б. м. (Б. д.)

Письмо неизвестного лица Венедиктову. (Рукопись, подлинник), ст. Кузино, Пермская губ. (26 октября 1917 г.)

Письмо П.В. Вологодского отцу Венедиктова с приглашением зайти для переговоров об устройстве А.И. Венедиктова на работу в МИД. (Машинопись, подлинник). Б. м. (08 августа 1918 г.)

Письмо отца. (Рукопись, подлинник). Б. м. (17 ноября 1918 г.)

Письмо полкового адъютанта [И. Тихомирова]. (Рукопись, подлинник), г. Пермь. (11 января 1919 г.)

Письмо отца. (Рукопись, подлинник). Б. м. (31 января 1919 г.)

Письмо полкового адъютанта [И. Тихомирова]. (Рукопись, подлинник), дер. Голяшка. (01 февраля 1919 г.)

Письмо отца. (Рукопись, подлинник), г. Томск. (21 марта 1919 г.)

Письмо отца. (Рукопись, подлинник), г. Томск. (28 марта 1919 г.)

Записка неизвестного лица. (Рукопись, подлинник). Б. м. (Б. д.)

Двенадцатая группа. Послужные формулярные списки, биографии членов правительства и документы к производству следственных дел на арестованных членов правительства.

Биография управляющего делами Совета министров Г.К. Гинса. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Омск. (13 сентября 1918 г.)

Послужной формулярный список государственного контролера Г.А. Краснова… (Фирменный бланк, копия), г. Омск. (31 декабря 1918 г.)

Послужной формулярный список министра путей сообщения, коллежского асессора Л.А. Устругова. (Фирменный бланк, копия), г. Омск. ([1918 г.])

Послужной формулярный список товарища министра юстиции А.П. Морозова… (Фирменный бланк, копия), г. Омск. (01 января 1919 г.)

Краткая записка о прохождении службы контр-адмирала М.И. Смирнова. (Машинопись, копия), г. Омск. (26 февраля 1919 г.)

Послужной формулярный список товарища министра внутренних дел В.Н. Пепеляева. (Машинопись, копия). Б. м. (26 апреля 1919 г.)

Послужной формулярный список товарища министра снабжения и продовольствия К.Н. Неклютина. (Фирменный бланк, копия), г. Омск. (30 апреля 1919 г.)

Биография управляющего МИД С.Н. Третьякова. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (27 ноября 1919 г.)

Биография управляющего МВД А.А. Червен-Водали. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (27 ноября 1919 г.)

Биография министра земледелия Н.И. Петрова. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (09 декабря 1919 г.)

Биография министра народного просвещения П.П. Преображенского. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (09 декабря 1919 г.)

Биография заместителя председателя Совета министра и управляющего МИД С.Н. Третьякова. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (09 декабря 1919 г.)

Биография председателя Совета министров и министра внутренних дел В.Н. Пепеляева. (Машинопись, копия газетной статьи), г. Иркутск. (09 декабря 1919 г.)

Послужной формулярный список генерала от артиллерии военного министра М.В. Ханжина. (Фирменный бланк, копия). Б. м. (Б. д.)

Послужной формулярный список товарища министра торговли и промышленности А.М. Окорокова. (Фирменный бланк, копия). Б. м. (Б. д.)

Биография управляющего министерством народного просвещения П. Преображенского. (Машинопись, копия). Б. м. (Б. д.)

Биография министра труда Л.И. Шумиловского. (Машинопись, копия). Б. м. (Б. д.)

Записка неизвестного автора под названием «Состав Совета министров» с краткими биографиями: Г.К. Гинса, И.А. Михайлова, Т.В. Бутова, П.В. Вологодского, Зефирова, Молодых, Сапожникова, Старынкевича, А.Н. Гаттенбергера, Грацианова, Новомбергского, Коропачинского, В.Н. Пепеляева, Щукина, Шумиловского, Тельберга, И.В. Павлова, А.Н. Неверова. (Машинопись, копия). Б. м. (Б. д.)

Служебная записка неизвестного автора по вопросу признания иностранными государствами правительства Колчака. (Машинопись, автограф Тельберга). Б. м. (Б. д.)

Список адресов и телефонов министров и министерств колчаковского правительства. (Машинопись, подлинник). Б. м. (Б. д.)

Постановление К.А. Попова о приобщении биографий и послужных формулярных списков членов правительства к следственному делу Совета министров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 марта1920 г.)

Опись биографий и послужных формулярных списков членов правительства, изъятых из бумаг министра внутренних дел, обнаруженных у Н.И. Бевад. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Протокол осмотра вещей И.А. Благовещенского, В.Н. Казакова, Л.И. Шумиловского, А.П. Морозова, А.А. Нератова, К.А. Бодиско, Н.И. Бевад, А.И. Писарева, П.И. Шмидта, В.у. Язвицкого, Ф.Ф. Петрова, М.М. Лойкаш, А.Н. Скрябина, М.Н. Шулыгина, К.Г. Вернеховского, В.Л. Кострицына, А.И. Яглинова и Н.Н. Сергеева. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (07 января 1920 г.)

Постановление ЧСК о выводе производства дознания 29 членов правительства из ведения гражданской следственной комиссии в ведение ЧСК. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (09 января 1920 г.)

Постановление ЧСК о составе вопросов к первоначальному формальному опросу арестованных членов правительства. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (10 января 1920 г.)

Постановление ЧСК об освобождении под поручительство Качаева. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (16 января 1920 г.)

Постановление ЧСК № 25 об оставлении под арестом 27 членов колчаковского правительства. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (17 января 1920 г.)

Служебная записка К.А. Попова уполномоченному Политического центра по финансовому ведомству (ФИО не указаны) с просьбой сообщить сведения о расходовании 9 миллионов рублей. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (19 января 1920 г.)

Подтверждение управляющего делами (организация не указана) Оборина в получении 1 504 752 рублей, изъятых у разных лиц. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (23 января 1920 г.)

Служебная записка К. Попова в иргубревком об исправлении списка изъятых денежных сумм. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (29 января 1920 г.)

Постановление ЧСК с формулировкой обвинений к арестованным членам колчаковского правительства. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (30 января 1920 г.)

Выписка из протокола заседания губревкома с решением о конфискации всех ценностей и денег у лиц, причастных к колчаковскому правительству. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (01 марта 1920 г.)

Разъяснение иргубревкома для ЧСК, кого следует понимать под лицами, «причастными к бывшему правительству». (Машинопись, копия), г. Иркутск. (05 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК о направлении в отдел юстиции при Сибревкоме 22 арестованных и дел на них. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (08 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК о розыске Бутова, Вологодского, Шевелева, Руденского, Зефирова, Мильтонова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (10 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК об освидетельствовании состояния здоровья заключенных в тюрьме Гришиной-Алмазовой, Кэнэ, Янсон, Ковязиной и Тимофеевой. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (13 марта 1920 г.)

Телеграмма представителя ВЧК при Сибревкоме Павлуновского в Иркутск о немедленном направлении под конвоем в Омск арестованных членов колчаковского правительства. (Машинопись, бланк телеграммы, копия), г. Омск. (20 марта 1920 г.)

Шифрованная телеграмма по делу арестованных членов колчаковского правительства. (Шифр не указан, машинопись, копия), г. Омск. (23 марта 1920 г.)

Постановление ЧСК о возобновлении розыска Прокушева, Устругова, Мельникова и Окорокова. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (25 марта 1920 г.)

Справка К.А. Попова о том, что записка под заголовком «Состав Совета министров» обнаружена среди документов в поезде Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (29 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении к следственному делу Совета министров записки «Состав Совета министров». (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (05 апреля 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о предъявлении обвинений в преступной деятельности Краснову, Грацианову, Ячевскому, Жуковскому, Морозову, Малиновскому, Ларионову, Степаненко, Преображенскому, Палечеку, Шумиловскому, Василевскому, Введенскому и Писареву. (Рукопись, подлинник, автографы всех упомянутых лиц, удостоверяющие их ознакомление с постановлением). [г. Иркутск]. (10 апреля 1920 г.)

Справка следователя Сибоблревтрибунала (ФИО не указаны) об установлении участия в деятельности правительства товарища министра народного просвещения Палечека. (Машинопись, копия), г. Омск. (28 апреля 1920 г.)

Список денег, находящихся в ЧСК, изъятых при арестах разных лиц на сумму 1,5 миллиона рублей, составленный С.Г. Чудновским. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Тринадцатая группа. Документы юридического совещания при Политическом центре, приобщенные к следственному делу о валютном обмене членами правительства Колчака рублей на японские иены по льготному курсу.

Телеграмма товарища министра финансов Новицкого во Владивосток с просьбой перевода в Харбин (Русско-Азиатский банк) 50 тысяч иен в распоряжение Вологодского и Краснова, с правом каждого из них распоряжаться данным счетом. (Машинопись, копия). Б. м. (03 ноября 1919 г.)

Телеграмма министра финансов Л.В. фон Гойера во Владивосток с просьбой кредитовать счет в Харбине на сумму 50 тысяч иен. (Машинопись, копия). Б. м. (24 ноября 1919 г.)

Распоряжение председателя Совета министров В.Н. Пепеляева с требованием докладывать о случаях обмена рублей на иены. (Машинопись, копия). Б. м. (29 ноября 1919 г.)

Выписка из разговора по прямому проводу товарища министра финансов Данилова о кредитовании счетов Г.Г. Тельберга на сумму 14 400 иен, Н.И. Петрова на сумму 7300 иен, А.П. Мальцева на сумму 3150 иен, путем списания счета Данилова. (Машинопись, копия). Б. м. (30 ноября 1919 г.)

Заявление П.В. Вологодского Совету министров о списании инфляционной разницы с обмененных им 85 тысяч рублей на иены во избежание нареканий, что обмен прошел по инициативе министров, оставивших свои посты при отступлении из Омска. (Рукопись, подлинник). Б. м. (12 декабря 1919 г.)

Доклад директора департамента госказначейства (ФИО не указаны) уполномоченному Политического центра по ведомству финансов о внесении им 31 500 рублей для открытия счета на 3150 иен в Харбинском отделении Русско-Азиатского банка. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (09 января 1920 г.)

Служебная записка уполномоченного Политического центра по финансам (ФИО не указаны) председателю юридического совещания при Политцентре о результате опроса служащих кредитной канцелярии и поиске документов о получении членами правительства иен по льготному курсу. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (10 января 1920 г.)

Четырнадцатая группа. Документы обысков пимокатной фабрики В.С. Иванова и допросов свидетелей по делу сокрытия ценных вещей и документов Г.К. Гинса.

Протокол допроса владельца пимокатной фабрики В.С. Иванова по поводу сокрытия вещей и документов Гинса на его фабрике. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Протокол № 3 обыска помещений фабрики, с нахождением ящика денщика Гинса. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (28 января 1920 г.)

Протокол допроса в качестве свидетеля по делу Иванова И.А. Волкова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (31 [января] 1920 г.)

Протокол допроса в качестве свидетеля по делу Иванова солдата Н.И. Колыско. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (31 [января] 1920 г.)

Постановление ЧСК о заключении под стражу В.С. Иванова, И.А. Волкова и Н.И. Колыско. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (31 [января] 1920 г.)

Протокол обыска дома Иванова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (31 [января] 1920 г.)

Протокол очной ставки Иванова, Колыско и Волкова по вопросу завоза на фабрику некоторых вещей. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (январь – февраль 1920 г.)

Постановление ЧСК об освобождении из-под стражи В.С. Иванова под залог в 500 тысяч рублей (Машинопись, копия), г. Иркутск. (04 февраля 1920 г.)

Постановление ЧСК об освобождении из-под стражи В.С. Иванова под поручительство недвижимого имущества. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (19 февраля 1920 г.)

Пятнадцатая группа. Протоколы и выписки из протоколов служащих контрразведки при штабе Иркутского военного округа колчаковского правительства о событиях в декабре 1919 г. и январе 1920 г.

Протокол допроса штатного преподавателя Академии Генштаба А.Д. Сыромятникова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (11 января 1920 г.)

Выписка из протокола допроса № 1 начальника отделения контрразведки штабс-капитана Д.П. Черепанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (23 января 1920 г.)

Протокол допроса № 1 капитана А.В. Шемякина. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (24 января 1920 г.)

Протокол допроса № 4 Д.П. Черепанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (27 января 1920 г.)

Протокол допроса № 2 А.В. Шемякина… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (11 февраля 1920 г.)

Протокол допроса № 3 А.В. Шемякина… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (12 февраля 1920 г.)

Протокол допроса № 5 Д.П. Черепанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (13 февраля 1920 г.)

Выписка из протокола допроса В.П. Базанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (16 февраля 1920 г.)

Выписка из протокола допроса № 6 Д.П. Черепанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (18 февраля 1920 г.)

Выписка из протокола допроса В.М. Полканова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (18 февраля 1920 г.)

Протокол допроса № 4 А.В. Шемякина… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (01 марта 1920 г.)

Протокол допроса Ф.К. Цыганкова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (07 марта 1920 г.)

Выписка из протокола допроса № 3 Д.П. Черепанова. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Шестнадцатая группа. Документы к следственному делу генерал-лейтенанта Г.Е. Катанаева.

Протокол допроса Г.Е. Катанаева… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (13 марта 1920 г.)

Заявление Катанаева о пропаже книг и вещей при обыске его номера в гостинице «Модерн». (Машинопись, копия), г. Иркутск (15 марта1920 г.)

Опись № 7 дел и переписки о полковнике Г.М. Семенове, поступившая в ЧСК из ликвидационной комиссии Иркутского отдела юстиции; дел Совета министров; документов, изъятых у Катанаева. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (27 марта 1920 г.)

Дополнение к показаниям Катанаева. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (15 мая 1920 г.)

Опись документов, изъятых у Катанаева при обыске его номера в гостинице «Модерн». (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Семнадцатая группа. Описи документов, изъятых из поезда Колчака, отдельных членов правительства, осмотры журналов заседаний Совета министров, собраний узаконений и распоряжений колчаковского правительства, приобщенные к следственному делу Совета министров в качестве вещественных доказательств.

Журнал № 196/3 заседания Совета министров. (Машинопись, копия), г. [Омск]. (19 ноября 1919 г.)

Осмотр № 1 собраний узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства (постатейный). (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 марта 1920 г.)

Осмотр № 1-а собраний узаконений и распоряжений Западно-Сибирского комиссариата Временного правительства. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (15 марта 1920 г.)

Осмотр № 2 собраний узаконений и распоряжений правительства Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (20 марта 1920 г.)

Осмотр № 4 закрытых заседаний Совета министров правительства Колчака с 18 ноября 1918 г. по 7 декабря 1919 г. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (22 марта 1920 г.)

Акт осмотра свертка с лентами прямых переговоров генерала Вагина… (Машинопись, копия), г. Иркутск. (22 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении лент переговоров по прямому проводу генерала Вагина к вещественным доказательствам по следственным делам Совета министров и Червен-Водали. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Опись № 3 приложений к журналам Совета министров правительства Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Опись № 4 журналов Совета министров правительства Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении перечисленных в описи № 4/9-а документов к следственному делу Совета министров. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Осмотр журналов № 5 открытых заседаний Совета министров с № 1 от 5 ноября 1918 г. по 44 от 28 января 1919 г., 46 от 31 января по 66 от 20 марта 1919 г., 68 от 25 марта по журнал от 15 декабря 1919 г. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении к следственному делу Совета министров документов по описям № 1, 1-а, 2, 3, 4, 5, 4/9-а, а также пакета с лентами прямых переговоров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении к следственному делу Совета министров документов по описи № 9/4. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении к следственному делу Совета министров документов по описи № 9-а. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (23 марта 1920 г.)

Опись № 2 дел с указами Верховного правителя и постановления Совета министров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 марта1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении дел по описи № 2 к следственному делу Совета министров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (24 марта 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении дел по описи № 9 к следственным делам Совета министров и Колчака. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (26 марта 1920 г.)

Опись № 10 документов, изъятых из поезда Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (30 марта 1920 г.)

Опись № 13 документов канцелярии МВД, изъятых у Бевад. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (март 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении документов по описи № 7 к следственному делу Совета министров. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 апреля 1920 г.)

Постановление К.А. Попова о приобщении к следственному делу Совета министров документов, описанных в описях. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (17 апреля 1920 г.)

Осмотр № 3 журналов заседаний Административного совета Временного Сибирского правительства № 1—38 с 3 сентября по 3 ноября 1918 г. (Машинопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись документов, изъятых у товарища министра путей сообщения Ларионова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 1 документов различных правительственных учреждений Верховного правителя, приобщенных к следственному делу Совета министров. (Машинопись, копия), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 2/14 документов МИД, изъятых из поезда Колчака (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 3/15 документов, изъятых из поезда Колчака. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 11 телеграмм, доставленных в ЧСК с Центрального телеграфа после событий 4–5 января 1920 г. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 12 документов министра путей сообщения Устругова, доставленных со ст. Иннокентьевская. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Опись № 16 документов, изъятых при обыске товарища министра путей сообщения Ларионова. (Рукопись, подлинник), г. Иркутск. (Б. д.)

Восемнадцатая группа. Стенограммы заседаний Чрезвычайного революционного трибунала при Сибревкоме по делу Временного Сибирского правительства и правительства адмирала Колчака (г. Омск, Атамановский хутор).

Стенограмма № 1 судебного заседания. (Машинопись, копия). (20 мая 1920 г.)

Стенограмма № 2 судебного заседания. (Машинопись, копия). (21 мая 1920 г.)

Стенограмма № 3 судебного заседания. (Машинопись, копия). (22 мая 1920 г.)

Стенограмма № 4 судебного заседания. (Машинопись, копия). (23 мая 1920 г.)

Стенограмма № 5 судебного заседания. (Машинопись, копия). (24 мая 1920 г.)

Стенограмма № 6 судебного заседания. (Машинопись, копия). (26 мая 1920 г.)

Стенограмма № 7 судебного заседания. (Машинопись, копия). (27 мая 1920 г.)

Стенограмма № 8 судебного заседания. (Машинопись, копия). (28 мая 1920 г.)

Стенограмма № 9 судебного заседания. (Машинопись, копия). (28 мая 1920 г.)

Стенограмма № 10 судебного заседания. (Машинопись, копия). (29 мая 1920 г.)

Стенограмма № 11 судебного заседания. (Машинопись, копия). (30 мая 1920 г.)

Девятнадцатая группа. Разрозненные документы. Показания посадского Оглобина о составе и подпольной работе Сибирского бюро ЦК РКП(б) в Уфе. (Машинопись, копия). Б. м. ([сентябрь] 1918 г.)

Заявление присяжного поверенного И.А. Самойлова председателю Семипалатинского биржевого комитета о принуждении в даче взятки. (Машинопись, копия), г. Семипалатинск. (06 октября 1919 г.)

Постановление помощника командира 2-го отделения степного Сибирского корпуса полковника Караева о выселении присяжного поверенного И.А. Самойлова из района корпуса за разглашение сведений о работе военного контроля и подрыв авторитета властей. (Машинопись, копия), г. Семипалатинск. (13 октября 1919 г.)

Телеграмма чиновника для особых поручений А.А. Кузьминского в Совет министров о негативной огласке дела о высылке Самойлова из военного района. (Машинопись, копия). Б. м. (19 октября 1919 г.)

Служебная записка председателя ЧСК в Политический центр о производстве предварительного следствия по Колчаку, В. Пепеляеву и Червен-Водали в двухнедельный срок (первоначально – недельный). (Машинопись, копия), г. Иркутск. ([20] января 1920 г.)

Двадцатая группа. Альбом с фотографиями. (Альбом имеет помету: «Приложение к 2-й части доклада по разборке белогвардейских архивов»).

Три фотографии А.В. Колчака с надписью «Сибирский Бог в 3-х лицах». Б. м. (Б. д.)

6

Двадцать первая группа. Документы по комплектованию «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» и по описанию состава документов дела. (Не публикуется.)

В состав условно выделенной 21-й группы документов (первые 12 дел) «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» не включены дублетные документы, а также сопроводительные письма. Общее количество составляет 346 документов и 56 фотографий.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

При подведении итогов исторической фактологии, оказавшейся вне зоны внимания следователей и Военной коллегии Верховного суда Российской Федерации, рассматривавших вопрос о реабилитации Верховного правителя России А.В. Колчака в 1999 г., напрашиваются следующие выводы.

Первый – инициатива ареста и следствия по «делу самозваного и мятежного правительства Колчака» принадлежала земско-эсеро-меньшевистскому Политическому центру.

Второй – образованный 22 января 1920 г. (приказом № 1) Иркутский ревком к следствию имел опосредованное отношение.

Третий – к моменту подписания официального акта мирной передачи власти земско-эсеро-меньшевистский состав ЧСК при Политцентре (под председательством К.А. Попова) выработал основные направления в сборе вещественных доказательств.

Четвертый – соблюдена важная сторона процессуального порядка: адмирал Колчак был ознакомлен с протоколами допросов, на тексте которых самолично расписался.

Пятый – отсутствие публично заявленной конечной цели, которую преследовал центр при производстве следствия, позволило иркутским большевикам перехватить инициативу и 27 января всенародно объявить: «Чрезвычайная следственная комиссия Ревкома спешно собирает материалы, относящиеся к деятельности Колчака и Пепеляева, с целью предания их суду»[585].

Данные выводы свидетельствуют о том, что произведенные Политцентром аресты и следствие (не только Верховного правителя и председателя правительства, но официантов, кочегаров, вестовых и т. п.) разрабатывались им как возможный «плацдарм» для отхода в тень «личной неприкосновенности демократии». Не случайно видные деятели антибольшевистского движения в Сибири (министр юстиции Временного Сибирского правительства Г.Б. Патушинский[586], директор канцелярии Верховного правителя А.А. Мартьянов и даже председатель Совета министров Временного правительства автономной Сибири П.Я. Дербер) на майском судебном процессе 1920 г. выступили в роли свидетелей, а подсудимый товарищ министра труда С.М. Третьяк[587] «ввиду его активного участия в борьбе за свержение самозваного правительства Колчака в Иркутске» был приговорен всего лишь к условному лишению свободы[588].

«Советский» этап следствия практически ничего существенного в ход сбора вещественных доказательств, выработки программы, заключений и предъявленных обвинений адмиралу не внес. Все расследование осуществлялось и юридически оформлялось теми же членами комиссии, что и при Политцентре. Единственное «достижение» этого этапа – расстрел Колчака и Пепеляева. С другой стороны, следствие определило намечавшуюся цель судебного процесса на Атамановском хуторе, которая не ограничивалась попытками установления, какая же из противоборствовавших сторон антидемократична: власть местных большевиков или так называемая «колчаковщина».

Главным являлось стремление иркутских большевиков нанести удар третьей (земское и городское самоуправления) и четвертой (социал-демократическая и социал-революционная партии) сторонам, опасность которых они еще с января 1920 г. приравнивали к опасности, исходившей от каппелевских и семеновских «банд», вкупе с иностранной интервенцией.

20 июня 1920 г. на первом заседании Временного Народного собрания Дальнего Востока председатель Временного правительства Приморского края А.С. Медведев[589] говорил: «Вам памятно, что воля народа всегда высказывалась за то, чтобы сам народ и весь народ решал судьбы своей родины […] Вы помните, когда все надежды, все чаяния возлагались на Уфимское собрание, потом на деятельность Директории; и все это закончилось тем, что в Сибири образовалась единоличная власть Колчака, и никакие указания с мест, никакие протесты, ни борьба, возникшая по всей Сибири, не убедили правительство Колчака, что нельзя в настоящее время решать вопрос единолично, нельзя лишать население возможности устраивать свою жизнь по своему желанию. Поэтому власть единоличная, власть Колчака, с самого первого дня своего существования стала идти на убыль […]

Никто не мог предполагать, рассуждая более или менее разумно, что население Сибири, объявившее войну европейской России, победит эту Россию и придет в Москву с тем, чтобы зазвонить в московские колокола. Власть Колчака постепенно сходила на нет, никакие протесты общественности, земских и городских самоуправлений не были услышаны в Омске […] в Сибири все чаще и чаще и смелее стали раздаваться голоса о том, что вопросы русского народа должен разрешить сам и весь народ […]

Я помню, что земские организации пришли еще в августе месяце прошлого года (1919. — С. Д.) к тому положению, что дальше так идти не может. Земские организации настаивали на созыве городских и земских съездов – то, [что] единственно было возможно в то время. Однако земство не остановилось перед отказом, и многие земства, в том числе и Приморское областное земство, решили созвать Земско-городской съезд в Иркутске. Избрали своих представителей, но только в октябре месяце конспиративно, тайно съезд мог открыться в Иркутске. На этом съезде было решено, что тем путем, каким идет правительство Колчака, идти нельзя; необходимо искать новые пути, согласованные с волей русского народа […] на этом съезде вылилось одно решение, что с правительством нужно только бороться […]»[590]

До подписания акта о мирной передаче «государственной власти на всей территории, освобожденной от власти реакции» 22 января 1920 г., делегация Политического центра на переговорах в Томске предложила Совнаркому и ЦИКу решить характер взаимоотношений центральной советской власти с Восточной Сибирью для сохранения последней за революционной Россией и избежания протектората Японии. Задачи государства-буфера не изменились даже после смены власти, укрепившись циркуляром ЦК ПСР от 28 января 1920 г.:

«Признавая, что основной фронт новой местной республики есть фронт ее против разбитой, но еще не добитой контрреволюции и союзных с нею империалистических хищников, ЦК одобряет ее примирительную политику по отношению к наступающим большевикам, в случае же, если центральная советская власть, вопреки интересам революционной России, не пойдет навстречу этой политике и уступит соблазну немедленным нападением разрушить неокрепшую демократию Восточной Сибири, ЦК возлагает всю ответственность за дальнейшие внутренние смуты и роковые международные осложнения на Дальнем Востоке – всецело на совесть безответственных диктаторов правящей партии»[591].

В выработанном итоговом постановлении ЦК ПСР была одобрена занятая Сибирским краевым комитетом партии позиция по отношению к местной советской власти, а также его решение об образовании независимого временного демократического государства-буфера между советской Россией и Японией. «…II. Признать правильным отказ от власти краевого комитета партии и членов последних, входящих в Иркутский Политический центр, и передачу ими этой власти местным коммунистам, стремившихся утвердить советский режим, не считаясь с опасностью японской оккупации и рисковавших вызвать борьбу внутри демократии, несмотря на наличность еще некоторой контрреволюционной угрозы. Вся ответственность за последствие этих событий должна быть возложена на большевиков и их авантюристическую попытку.

III. Признать политически правильным, целесообразным решение Сибирского краевого комитета партии вопроса об образовании из Восточной Сибири и Дальнего Востока временного независимого демократического государства-буфера между советской Россией, могущего фактом своего существования охранить указанные территории за революционной Россией и предохранить их как от хищнической оккупации японцев, так и от разрушительного хозяйничанья большевиков.

В срыве местной организацией коммунистической партии этого плана, уже санкционированного Томским договором 19 января и утвержденного центральной советской властью, ЦК ПСР усматривает новую угрозу территориальной целости России и заявление о возможности уступки правительством народных комиссаров части российских земель Японии. Считать, что намеченная в Томске западная граница буферного государства по р[екам] Ока – Ангара является крайне невыгодной и могла быть санкционирована только при исключительных условиях.

IV. Одобрить отказ краевого комитета взять на себя, согласно распоряжения Сибревкома, организацию государства-буфера, в урезанных границах (зап[адных] границ р[ек] Чикой – Селенга), ибо государственное существование в указанных пределах было бы до крайности затруднительным и подобный буфер не мог бы выполнить задач, для которых он создается, и стал бы простым орудием для прикрытия советской политики и захватнических устремлений Японии […]»[592]

Как известно, события 4–5 апреля 1920 г. во Владивостоке и Николаевске-на-Амуре[593], которые завершились подписанием 29-го числа соглашения между Владивостокским правительством и японцами (первая из двух подписей под этим документом принадлежала одному из бывших членов ЧСК при Политцентре А.Н. Алексеевскому[594]), и подтолкнули центральную советскую власть предпринять шаги навстречу организации государств-буферов, исключив при этом Иркутскую губернию.

Таким образом, местная советская власть Восточной Сибири нуждалась в показательном судебном процессе, чтобы «кукушечьим» приемом подменить собою главных инициаторов разгрома «право-большевистской атамановщины», вскрыть «контрреволюционную» деятельность третьей и четвертой сторон, но так, чтобы не поссориться с временными союзниками центральной советской власти в создании государств-буферов на Дальнем Востоке. Предлогом для реализации этого плана и послужило предварительное следствие над бывшими министрами и их товарищами из правительства Колчака, начатое 7 января 1920 г. членами Политического центра.

Сибирский краевой комитет ПСР рассматривал предварительное следствие как исполнение решения IX Совета ПСР: «…осветить перед лицом как русских трудовых масс, так и Западно-Европейского общественного мнения действительную природу колчаковской власти и ее формы выявления». Как выяснилось, «освещение» было реализовано в 1923 г. публикацией социал-демократом Б.И. Николаевским[595] «протоколов» допросов адмирала А.В. Колчака[596].

«Обособить» Сибирь от общественно-политического движения, развернувшегося на Дальнем Востоке, требовали также следующие факторы: а) безболезненный переход власти в конце января 1920 г. в городах Владивостоке, Никольск-Уссурийске, Амурской и Сахалинской областях к земским и городским самоуправлениям, под крыло Сибирских краевых комитетов ПСР, партии Народной свободы, крестьянской и социал-демократическим фракциям левых: социалистов-революционеров, социалистов-революционеров интернационалистов, Трудовой народно-социалистической партии; б) объединение земств в краевом масштабе с отказом от классовой борьбы[597]; в) возложение политической ответственности за события 4–5 апреля 1920 г. на провозгласивших себя «вождями масс» местных коммунистов.

Обвинительное заключение «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей» являлось в большей степени эмоциональным политическим сочинением, нежели судебным документом. Оно обвиняло весь общественный строй, политическую и экономическую системы, сложившиеся к началу 1920 г. в Сибири. Аргументация выдвинутых обвинений для юрисдикции базировалась на источниках третьего порядка: одном из вариантов стенографической записи (не протоколов) допросов А.В. Колчака и на 10 процентах предварительных следственных материалов.

Этот факт был установлен 24 мая 1920 г. на пятом заседании, когда председатель ЧРТ И.П. Павлуновский заявил: «Я удостоверяю, что около 2-х тысяч пудов (документов. – С. Д.) имеется в ящиках, которые не были еще представлены ни защите, ни обвинению». А также А.Г. Гойхбаргом: «Дело в том, что из Иркутска привезено огромное количество всяких документов и бумаг, которые не только защита, но и я в своем распоряжении не имели…»[598]

Три этапа «продажности и измены», сформулированные в качестве конкретных обвинений Верховного правителя, не имеют под собой никаких оснований. Более того, уместна постановка вопроса о преднамеренной фальсификации исторически установленных биографических фактов, дискредитации имени и клевете, бездоказательно порочащих честь и достоинство российского адмирала. Кстати, заключение Военной коллегии Верховного суда Российской Федерации о «преступлениях против мира и человечности» Верховного правителя России вполне применимо и в отношении инициаторов создания советского государства, узурпировавших власть в октябре 1917 г.

Между тем проблема реабилитации Колчака обладает немаловажной этической стороной: будет ли она означать бессмысленность принесенных человеческих жертв, нравственных и идейных идеалов, двигавших героями Белого движения?.. Для такой личности, как адмирал, ответ один, безусловно. Здесь уместно привести характеристику нескольких персонажей российской «контрреволюционной генеральской галереи», данную П.Б. Струве[599]: «М.В. Алексеев[600] это – массивная железная балка-стропило, на которое в упорядоченном строе и строительстве можно возложить огромное бремя, и оно легко подъемлет это бремя. Каледин[601] это – мощный камень, как бы вросший в свою историческую почву, и вне ее беспомощный и слабый. Колчак это – сосредоточенный в целую даровитую личность нерв, чувствительная струна, которой угрожало порваться или быть порванной. Корнилов это – стальная и живая пружина, которая, будучи способна к величайшему напряжению, всегда возвращается к исходному положению»[602].

Отдавая дань должного уважения заслугам перед Отечеством Александра Васильевича Колчака, видимо, следует учитывать вышеизложенное обстоятельство и если говорить о его реабилитации, то прежде всего в отношении снятия обвинений в «продажности и измене» России.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1

СЛУЖБА ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

СООБЩЕНИЕ НА ДОПОЛНИТЕЛЬНОМ КУРСЕ ВОЕННО-МОРСКОГО ОТДЕЛА НИКОЛАЕВСКОЙ МОРСКОЙ АКАДЕМИИ[603]

Капитана 2-го ранга Колчака

1911–1912 год

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. КОМАНДОВАНИЕ КАК ИДЕЯ ВОЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ

Военный замысел как искусство командования

Обстановка или совокупность всех условий для действия

Изучение обстановки

Оценка данных по обстановке как подготовка решения

Военный замысел

Выражение военного замысла в план действия (оперативная работа)

Выражение плана действия в распоряжения и приказания (распорядительная работа)

Штаб командования как вспомогательный орган

Единство работы командования и его штаба

Развитие вспомогательных органов командования во флоте

Глава 2. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ

Определение термина «Генеральный штаб»

Эволюция сухопутного Генерального штаба

Прусский Генеральный штаб Русский Генеральный штаб

Военные академии как школы офицеров Генерального штаба

Фельдмаршал Мольтке[604] как создатель современного Генерального штаба

Большой Генеральный штаб как орган подготовки вооруженной силы к войне

Глава 3. ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ

Универсальность учения о войне в применении к государственной деятельности

Генеральный штаб как государственное учреждение

Мирное время как период подготовительной деятельности к войне

Принципы штабной деятельности в применении к Генеральному штабу

Ведомство (министерство) как совокупность исполнительных органов подготовительных операций

Положение Генерального штаба как органа ведомства

Отношение Генерального штаба к вооруженной силе

Подготовительные операции как главный объект деятельности Генерального штаба

Создание силы

Создание средств, обеспечивающих использование силы

Создание исходного положения

О подготовительной операции, выполняемой вооруженной силой

О связи подготовительных операций с главными

Установление связи Генерального штаба с вооруженной силой

Необходимость связи морского Генерального штаба с Генеральным штабом армии

Подготовка государства к войне

Глава 4. МОРСКОЙ ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ

Образование морского Генерального штаба в России

Краткий очерк морских Генеральных штабов европейских государств: Германия, Англия, Франция, Италия, Соединенные Штаты Северной Америки, Япония

Теоретическая организация морского Генерального штаба

Связь организации Генерального штаба с организацией министерства

Организационная и мобилизационная части

Глава 5. СЛУЖБА МОРСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА, КАК ШТАБА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ

Служба информационного отдела

Работа русского военно-статистического отделения

Работа иностранного отделения военно-статистического органа

Открытый способ получения военных сведений об иностранных государствах. Военная агентура. Посещение военных судов. Печать

Тайные разведочные органы Генерального штаба

Тайная военная агентура (военное шпионство)

Участие офицеров в тайной разведке:

Оперативное шпионство

Военно-политическое шпионство

Тайная подготовительная работа на территории противника

Подготовка шпионства для периода военных действий

Глава 6. РАБОТА ОПЕРАТИВНОЙ ЧАСТИ МОРСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

Основания оперативной работы

Общий план подготовки к войне

Планы отдельных подготовительных операций

Развитие оперативной работы

Список некоторых сочинений, полезных для изучения службы Генерального штаба

Для понимания смысла и содержания службы Генерального штаба наибольшее значение имеет изучение военных сочинений фельдмаршала Мольтке, собранных в:

1) Militarische Werke Moltke's. Berlin. 1892—94 гг.

2) Moltkes Militarische korrespondenz. 1864, 66,70.

3) Moltkes gesammelte Schriften.

4) Moltkes Kriegslehren. Die operativen Vorberitungen zur Schlacht. Berlin (главным управлением Генерального штаба готовится к изданию перевод на русский язык).

5) Freiherr V. Fircks[605] «Feldmarschall Graf V. Moltke und der preussishe Generalstab». Berlin. 1887.

Остальные сочинения вообще не касаются работы большого Генерального штаба или говорят о ней весьма неопределенно.

6) Bronsart von Schellendorf P[606]. Der Dienst des generalstabes. Переведено на русский язык под названием «Служба Генерального Штаба», под редакцией генерал-лейтенанта Михневича[607]. 1908 г.

7) Janson[608]. Der dienst des Truppen-Generalstabes im Frieden. 1899.

Из русских сочинений можно указать на:

8) Э. Калнин[609]. Генеральный штаб и его специальность. 1909.

9) В. Борисов[610]. Работа большого Генерального штаба. 1908.

10) Ф. Макшеев[611]. Генеральный штаб. Сравнительный очерк современного его устройства в армиях: русской, германской, французской и австрийской.

11) Чернозубов[612]. Служба Генерального штаба. Разведывательные органы армии. Служба в военное время. 1901.

Сочинения, специально трактующие о разведочной службе и организации шпионства:

12) Клембовский[613]. Тайные разведки (военное шпионство). 1911.

13) Клембовский. Шпионство при Наполеоне 1-м[614]. Карл Шульмейстер[615]. 1897.

14) Лануар[616]. Немецкое шпионство во Франции. 1910.

15) Numa de Chily. L'Espionnage.

16) Fromont. L'Espionnage militaire et les fonds secrets de la guerre.

17) Zewal. Factique des renseignements.

Глава 1

КОМАНДОВАНИЕ КАК ИДЕЯ ВОЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ

В основании учения об управлении вооруженной силой лежит идея единой творческой воли начальника-командующего, облеченного абсолютной властью как средством выражения этой воли. Идея военного управления есть идея совершенного абсолютизма, вытекающего из сущности военного дела, как борьбы, руководство которой не допускает никакого другого начала, кроме начала единой воли и единой власти.

Это основное положение, проникающее все военное миросозерцание, выражающееся в понятии «командования», как отношения начальника к окружающему, определяется известной формулой: «полная мощь командующему», т. е. полная возможность в отношении всех средств борьбы применить их сообразно своей единой воле. Понятие о единой военной власти проходит через всю историю человечества: в те периоды, когда неизменная борьба, характеризующая всю мировую историю, принимала конкретную форму войны, управление вооруженной силой всегда сосредоточивалось в лице единого начальника или командующего. Совершенно бессознательно история говорит о войнах и походах Александра Македонского[617], Цезаря[618], Суворова[619], Наполеона, ставя даже понятие о государстве и национальности в этом случае на второе место.

Подразделение или дифференциация вооруженной силы, вероятно, с первых дней ее появления вызвавшее, в свою очередь, требования организации этой силы, установило и военную иерархию, подчиненную единой высшей власти и, известным образом, уполномоченную ее в отношении управления своими частями. Установление высшего командования, вероятно, столь же давнее и естественное, как и сама война и вытекает из ее сущности. Оно создавалось само собой не только в войнах определенных народностей или государств, но неизменно появлялось и в союзных организациях, где всегда в военное время проводился принцип единой власти.

По мере развития военного дела, а следовательно, и тех условий и требований, которые предъявляло оно к своим руководителям, явилась необходимость, сначала со стороны высшего командования, а впоследствии и на других ступенях военной иерархии, в особых средствах для управления вооруженной силой, как в смысле рационального ее применения или использования, так и в прямом смысле – распоряжения ее действиями. Каждое проявление воли подразумевает, прежде всего, понятие о волевом импульсе, выражающееся в идее, основанной на представлении об обстановке (как совокупности всех условий, в которых надлежит действовать), цели, в логической связи между обстановкой и целью, определяющей ряд действий, служащих для достижения этой цели.

Военный замысел как искусство командования

Развитие упомянутой логической связи между военной обстановкой и целью, из которой вытекает представление о последовательности определенных действий, составляет то, что называется военным замыслом. Искусство высшего, вернее, всякого командования есть искусство военного замысла, – это есть та творческая работа, которая, в силу своей сущности, может принадлежать только одному лицу, так как понятие о всякой идейной творческой деятельности не допускает возможности двойственности и вообще участия в ней второго лица.

Итак, военный замысел определяется, прежде всего, обстановкой, как известным исходным положением для творческой работы начальника или командующего. Я умышленно не говорю о высшем командовании, ибо понятие об обстановке и творческой деятельности в военном смысле является универсальным или всеобщим, независимо от ступени военной иерархии, на которой находятся рассматриваемый начальник или командующий; масштабы или размеры этой обстановки и сообразно с нею и творческой деятельности в деле войны крайне разнообразны, но сущность остается одна и та же.

Обстановка или совокупность всех условий для действия

Рассмотрим несколько подробнее вопрос об обстановке, как совокупности всех условий, при которых надлежит действовать. Мы выше упоминали, что обстановка или, точнее, уяснение ее, правильное представление ее, является основанием для творческой работы по военному замыслу. Это представление об обстановке выражается в ее оценке, как известном подразделении ее на категории, на части, определение взаимной связи между ее отделами и установлении значения этих отделов или частей с точки зрения достижения поставленной основной цели.

Оценка обстановки естественно предполагает ее изучение, начиная от элементарных форм знания и кончая представлениями о внутренней связи между отдельными факторами или условиями, совокупность которых создает обстановку. Оценка обстановки является по существу функцией командования как «подготовка решения», как основание творческой работы по военному замыслу, неразрывно с ним связанное. От правильной оценки обстановки непосредственно зависит вся дальнейшая творческая работа командующего, а потому эта оценка должна быть сделана им единолично, как и сама выработка военного замысла.

Вспомним из стратегии афоризм, что «обстановка есть то начало, которое повелевает», которому подчиняются разум и воля командующего, и, в то же время, она является основанием всей творческой деятельности начальника в области искусства военного замысла. Понятно само собой представление о необходимости правильной оценки этой обстановки, так как неверное начало определит и ложные действия, даже при условии их последовательности и логичности.

Но обстановка не только повелевает, она зачастую и подавляет обыкновенного человека, особенно в высших проявлениях, своею сложностью, запутанностью, участием воли противника и третьих лиц; военное дело, которое неразрывно связуется со всею жизнью государства или народа, со всеми условиями его существования, начиная с географических и кончая политическими, определяется обстановкой, в которой самостоятельно разобраться и составить верное представление дается в удел очень немногим.

История человечества есть история непрерывных войн, – мирные периоды являются только исключениями, а между тем, число великих деятелей в области военного творчества – великих полководцев – ограничивается на всю историю единицами. Величайшие полководцы Александр Македонский, Цезарь, Чингисхан[620], Тимур[621], Наполеон являются в истории не только как военные деятели, но, в то же время, и как устроители, законодатели и организаторы государств, короче говоря, как гении в области самых больших масштабов творчества, доступного человеку.

Подражать их приемам в оценке обстановки и в искусстве военного замысла, конечно, невозможно – война не ждет появления гения военного творчества, будучи явлением самым обычным, самым естественным; жизнь и участь государств решались зачастую и без великих полководцев, и самый обширный опыт войны уже в отдаленнейшие времена вырабатывал известные формы, облегчающие и способствующие деятельности военного творчества, в котором, применяя слова Наполеона, трудом можно достигнуть того же, что и гениальностью.

Изучение обстановки

Первой и основной функцией командующего мы признали изучение и познавание обстановки для составления ее оценки, как фундамента по созданию военного замысла. В самые отдаленные времена требования, предъявляемые изучением обстановки, вызывали создание известных военных организаций, временного или постоянного характера, имевших целью собирание и разработку элементарных сведений по обстановке: о театре военных действий, в смысле выбора операционных направлений, о силах и состоянии их у противника и т. п.

Получаемые сведения, имевшие вообще характер результатов военной разведки, поступали в распоряжение высшего командования, как элементы обстановки, на основании которых вырабатывались им и соответствующие решения. С развитием этих организаций явилась естественная необходимость объединения их деятельности определенным лицом или группою лиц, состоящих непосредственно при высшем командовании, на которых легла обязанность представлять высшему командованию сведения об обстановке в более законченном или обработанном виде, чем тот, который могли дать непосредственно отдельные агенты военной разведки.

Такие организации существовали уже в римских войсках, но особенное развитие получили в блестящую военную эпоху монгольских мировых завоеваний. Великие монгольские завоеватели, давшие военной истории такие колоссальные образы, как Чингисхан или Тимур, основывали свои военные замыслы на весьма тщательном и детальном изучении обстановки, не стесняясь отправлением целых военных экспедиций, имевших задачей изучить намеченный театр действий и собрать на месте все сведения для основы величайших военных замыслов, которые ставили конечной целью ни более, ни менее как завоевание мира.

Я умышленно избегаю давать название этим постоянным органам, стоявшим при высшем командовании в эпоху монгольских завоеваний, я только хочу обратить внимание на факт их существования, тем более поучительный, что одновременное развитие военной деятельности Западной Европы, выразившееся в крестовых походах, не дает никаких указаний на что-либо подобное. Насколько обоснованы были военные замыслы у монгольских завоевателей, настолько же управляемы были «его – величеством – случаем» руководители западноевропейской вооруженной силы в одну и ту же эпоху.

Можно сказать, что творческая деятельность командующего практически всегда вызывала необходимость предоставления в его распоряжение данных по обстановке, которые, в силу непрерывного увеличения сложности и объема, определяли потребность в надлежащей их обработке, как материала, могущего быть оцененным лично командующим, и оценка которого дала бы творческой способности командующего возможность создать военный замысел.

Для этой цели постепенно образовался при высшем командовании орган, носящий постоянный характер с ясно определенными функциями для разработки вопросов по обстановке, который в своей элементарной форме может быть назван органом военной разведки.

Оценка данных по обстановке как подготовка решения

Само появление такого специального органа, имеющего чисто вспомогательное значение для командования, оставило за последним 2-ю функцию – оценку данных по обстановке, как подготовку решения. В самые отдаленные времена высшее командование прибегало к вспомогательному органу для оценки обстановки, а иногда и для выбора цели и решения образа действия, известному под именем военного совета или, говоря языком петровской эпохи, «консилиума».

Обсуждение или совещание лежит в природе человека – отрицать это, конечно, невозможно. Во все времена у всех народов в военное время собирались, и будут собираться, военные советы. Не будучи обязательным учреждением для высшего командования, военный совет всегда образовывался по его инициативе, в качестве вспомогательного органа, решения которого, в принципе, никогда не были для высшего командования обязательными. На практике военный совет иногда представлялся с настолько расширенной компетенцией, что принимал на себя функции высшего командования. Военный совет вообще имел назначение помочь высшему командованию разобраться в обстановке и способствовать надлежащей его оценке, а в такой форме он является вполне законным и естественным, применяемым с отдаленнейших, известных военной истории, времен большинством военных начальников, среди которых полное отрицание военного совета мы встречаем скорее как исключение, только со стороны великих вождей – военных гениев.

Военный совет в лице своих членов может пойти и дальше суждений об обстановке и перейти к решениям, т. е. уже войти в сферу творчества военного замысла и, тем самым, влиять на эту сторону деятельности высшего командования. Однако при сохранении совещательного характера совета даже и такая его деятельность может оказаться полезной, при условии сохранения свободы выбора предлагаемого решения со стороны высшего командования. Такая форма деятельности военного совета также имела практическое применение во все времена военной истории.

Наконец, как упоминалось выше, военный совет может получить значение инстанции решающей, или в военном смысле командующей, принимающей на себя роль коллективного органа по выработке военного замысла и выражения его в определенных действиях. Эта форма ложная по существу самого дела, самой идейной творческой работы, нарушающая принцип единства идеи, долженствующей быть выработанной одним лицом, в котором выражается высшее командование, всегда единое и нераздельное. В этом случае высшее командование является подчиненным фактически лицом и теряет тем самым смысл этого понятия.

Существование такого совета указывает на падение военной идеи, является признаком разложения военной мысли и всегда ведет к верному проигрышу и поражению. Классический пример австрийского гофкригсрата достаточно всем известен и, тем не менее, не далее как в 1911 году во Франции серьезно обсуждался вопрос об организации высшего командования в виде коллективного органа из случайных представителей правительства, нечто гораздо хуже гофкригсрата, состоявшего все-таки из военных членов.

Отрицательное отношение к военному совету принца Евгения Савойского[622], Фридриха Великого[623], Наполеона, Суворова знакомо, конечно, всем из лекций стратегии. Однако эти великие полководцы собирали военные советы, находясь в критических положениях: Фридрих Великий собирал такой совет под Лейтеном, Наполеон – на острове Лобау в 1809 году после неудачного сражения под Асперном, Суворов – в Мутенской долине. Но смысл всех этих советов был совершенно иной, о нем я буду говорить ниже: пока необходимо заметить, что на упомянутых советах не только не постановлялись решения, но даже не выяснялась обстановка, которая была известна и понятна высшему командованию лучше, чем кому-либо другому, и советы эти собирались не для вспомогательной деятельности по отношению к высшему командованию, а для разъяснения последним своим подчиненным сущности обстановки, сообщения им уже готового решения (решения Суворова идти на Гларис в Мутенской долине) и морального на них воздействия.

Вообще же переходя к обычной жизненной практике, военный совет, с точки зрения военной, вполне законен, но при условии формулированном Леером[624], что военный совет не должен решать, а только подготовлять решения. Таким образом собранные данные по обстановке оцениваются высшим командованием или единолично, или при помощи военного совета, ни в каком случае не принимающего на себя каких-либо функций в отношении военного замысла. Далее уже начинается область единоличного идейного творчества командующего, который, исходя из оценки обстановки и основной цели военных действий, должен создатьвоенный замысел.

Мы выше определили военный замысел как логическую связь между обстановкой и поставленной целью, определяющую действия, ведущие к достижению этой цели. С точки зрения конкретной, так сказать стратегической, военный замысел выражается в виде одной или нескольких операционных линий, понимаемых как идеи ряда подготовительных операций (в буквальном смысле – действий), предшествующих и заканчивающихся главной операцией (решающей). Я не буду касаться учения об операционных линиях, составляющего отдел стратегии, тем не менее, я намерен вдаваться в анализ самого идейного творчества, по существу являющегося вопросом психологическим и не имеющим значения для предмета моего сообщения. Мы примем, что высшее или иное командование выработало военный замысел, и рассмотрим дальнейшие функции высшего командования по реализации этого замысла в определенные действия или операции.

Идея операции (операционная линия), выработанная высшим командованием, определяет собою сами операции. Для того чтобы выполнить операцию, необходимо создать определенные формы действий, необходимо установить последовательную связь между этими действиями во времени и пространстве и, наконец, установить порядок или организацию этих действий в виде определенного плана операций. Разработка идеи операции (операционной линии) в плане операции, определяющей последовательность действий для ее выполнения, составляет сущность, так называемой, оперативной работы. Для перехода от оперативного плана к самим действиям является естественная необходимость в соответствующих распоряжениях, выражающихся в конечной форме определенными приказаниями. Эту деятельность мы назовемраспорядительной.

Итак, на высшем командовании лежат функции оперативные и распорядительные, общее назначение которых заключается в реализации военного замысла, как идеи в конкретные формы отдельных действий. Совершенно так же, как и по отношению к функциям высшего командования по подготовке военного замысла, заключающихся в изучении и оценке обстановки, оперативная и распорядительная деятельность когда-то выполнялась командующим единолично. Первоначально высшее командование в лице вождя вооруженной силы или полководца вело армию лично, находясь фактически в голове ее, и при решении главной операции – боя – командующие вступали в бой впереди всех. Оперативный план создавался лично командующим, и, при указанных условиях, говорить об организации распоряжения или управления операцией не приходилось. Создав военный замысел, высшее командование обыкновенно собирало уже упомянутый военный совет, на котором разъясняло подчиненным свои намерения, свой план образа действия, в который совет иногда вносил свои поправки, и далее военный замысел переходил в действие непосредственно примером и деятельностью командования. По мере расширения масштаба военной деятельности и появления начал определенной военной организации, являющейся выражением выработанного опытом образа действий, мы видим, что для высшего командования явилась необходимость сначала в органах распорядительных, а впоследствии и в оперативных.

Эволюция военного дела, появление резервов в боевом порядке, авангардов в марш-маневре, наконец, увеличение чисто пространственное походного и боевого порядка определили необходимость в органе, при помощи которого военный замысел высшего командования мог бы претвориться в отвечающие ему действия. В те времена, когда рыцарская организация вооруженной силы Западной Европы не нуждалась еще в таком органе, когда командующий вел непосредственно свои войска в бой, как магистр Тевтонского ордена под Грюнвальдом в 1410 году, т. е. тогда, когда управление боем почти не существовало, монгольские завоеватели уже ввели организацию резерва, при котором находилось высшее командование, руководившее боем до того момента, когда военный замысел и вытекающий из него план действий требовал решительного удара, наносимого командующим непосредственно. Во времена, близкие к упомянутому Грюнвальдскому сражению, как пример боя без управления, мы видим в 1402 году управление массовыми армиями в Ангорском сражении со стороны величайших военных деятелей той эпохи – Тимура и Баязета[625].

Эволюция в указанном смысле продолжалась и продолжается с общей эволюцией военного дела. Для управления походным движением и боем при высшем командовании появилась постоянная организация, принимающая непосредственно приказания и передающая их соответствующим частям вооруженной силы для выполнения оперативного плана. Первоначально эта организация, весьма определенная у монголов уже в XIII веке, имела форму ординарческую или даже механическую, как вид связи, и главное значение получила в бою, следующей формой явилась адъютантская, с несколько расширенными функциями, на которой лежали обязанности не только по передаче приказаний, но и по вопросам марш-маневра, походного движения, расквартирования войск, составления диспозиции и проч.

Оперативная же сторона работы по военному замыслу лежала, вообще говоря, всецело на высшем командовании, и средством сообщения подчиненным инстанциям оперативного плана в виде уже готовых решений был тот же, упомянутый выше, военный совет. Последний собирался зачастую принципиальными противниками его, как органа подготовки решения, для указанной цели. Мы выше упоминали о таких военных советах, которые собирали Евгений Савойский, Фридрих Великий, Наполеон, Суворов… В действительности военные советы в Лейтене, на о-ве Лобау, в Мутенской долине не были «советами» в буквальном смысле этого слова. На них никто не спрашивал и подавал советов, а это были скорее военные собрания, на которых высшие командующие разъясняли свои оперативные, выработанные ими единолично, соображения, отдавали соответствующие распоряжения и оказывали моральное воздействие на подчиненных. Такая форма оперативной деятельности высшего командования сохранилась даже в эпоху Наполеоновских войн. Этот всеобъемлющий военный гений разрабатывал лично планы операций и диктовал уже готовые решения зачастую в конкретной форме определенных приказаний.

Достаточно вспомнить хотя бы выполнение тактического развертывания армии в виде боевого порядка, устанавливаемого лично императором, имевшим возможность объезжать поле сражения и руководить боем с какого-нибудь возвышенного пункта, когда принятый им метод действий (например, по внутренним операционным линиям), наконец, условия пространства и времени, допускали такую оперативную работу. Военный замысел, выливавшийся в форму идеи главной операции – боя, самим Наполеоном выражался планом боевого развертывания или диспозицией, и если и была необходимость во вспомогательном органе, то только в виде распорядительной части, ведающей технической стороной передачи приказаний и наблюдений за их выполнением. Я не буду останавливаться более на этом вопросе. Достаточно элементарного знакомства с системой управления вооруженной силой и руководства боем в эпоху Наполеоновских войн, чтобы уяснить себе на примерах только что сказанное.

XIX столетие составило новую эпоху в методе ведения войны. Явилось учение о войне – стратегия – как наука о методах ее ведения. Появление в конце XVIII века основателя современной стратегии Ллойда[626] положило начало научному военному мышлению. Создались школы, которые я позволю назвать франко-русской, с основателем в лице Жомини[627], и выразителем которой у нас явился Леер, и германской с Клаузевицем[628] и Мольтке. Военный опыт XIX столетия, связанный с научным исследованием, выдвинул на первый план значение подготовки к войне, в деле же ведения войны определил развитие подготовительных операций. Сами операции, выполняемые массовыми армиями при крайне сложных технических условиях, вызвали необходимость огромной оперативной работы, выполнение которой во всем объеме одним лицом явилось фактически невозможным. Высшее командование, за которым неизменно оставалась выработка военного замысла, должно было получить вспомогательные органы, принявшие на себя обязанность детальной разработки оперативных директив высшего командования, в виде планов операций, реализующих военный замысел.

Итак, деятельность командования состоит:

1. В подготовительной работе по изучению обстановки как совокупности всех условий, при которых надлежит действовать.

2. Оценке этой обстановки.

3. Творческой работе по созданию военного замысла, основанного на понятной и оцененной обстановке, определяющей цель и логически связанные между обстановкой и целью действия.

4. В разработке военного замысла как идеи в оперативную форму – плана операций.

5. Составлении и отдаче соответствующих распоряжений и указаний.

Творческая работа по созданию военного замысла является по существу единоличной и принадлежит всецело командующему безраздельно, всякое влияние на нее со стороны вторых лиц является недопустимым, никакой помощи или совместной деятельности в этой работе быть не должно. Подготовительная работа по изучению обстановки в широком понятии этого слова с очень отдаленного времени вызывала потребность в специальном органе, состоящем при командовании. Оценка обстановки в принципе должна производиться командованием единолично, как подготовка решения. На практике командование всегда прибегало к случайному вспомогательному органу по подготовке решения – военному совету, который ни в каком случае не должен оказывать влияния на последующую единоличную работу командования по созданию военного замысла. Для осуществления военного замысла является необходимость в другом вспомогательном органе, состоящем при командовании для выражения этого замысла в оперативную форму, в конечном виде, как план операций, и, наконец, в органе, ведающем выработкой и технической стороной распоряжений и приказаний. Элементарная форма вспомогательной организации при командовании, следовательно, состоит из частей:

а) разведочной,

б) оперативной и

в) распорядительной.

Эта организация составляетштаб командования. Указанная элементарная форма штаба, как вспомогательного органа управления (в военном понятии – командования), свойственна не только чисто военной организации, но и всякой другой, в основании которой положена идея борьбы. Промышленные и торговые предприятия, действующие на началах конкуренции, т. е. известной формы борьбы, всевозможные общества, экспедиции, во главе которых находится определенное управление, образуют при последнем вспомогательный орган, основанный на вышеизложенных принципах. Формальная сторона этой организации может изменяться как угодно, но сущность остается одна и та же, так как она вытекает из функций всякого управления. Разведочная часть получает наименование осведомительной, справочной; оперативная – встречается в виде административной, организационной или технической; распорядительная часть носит названия исполнительной, экспедиционной и прочей, одна часть может быть сорганизована с другой или совсем отсутствовать; могут явиться дальнейшие их подразделения и дополнения, но функции управления остаются неизменными вне зависимости от организации.

Единство работы командования и его штаба

Высказанная точка зрения на единство военного управления, понимаемого как «командование», с основанием в виде единоличной творческой работы по военному замыслу, определяет и сущность работы штаба как специального вспомогательного органа, деятельность которого всецело ограничивается волею командования. Исходя из положения об идейном творчестве, мы обращали внимание на совершенную недопустимость постороннего влияния на эту сторону деятельности командования, и штаб, по своей сущности, ни в каком случае не должен ее касаться.

Дело штаба – дать сведения об обстановке в той форме, которая могла бы быть с наименьшим трудом усвоена и использована командованием, и, на основании директив последнего, разработать оперативный план, составить определенные распоряжения, из этого плана вытекающие, и следить за их выполнением. Работа штаба поэтому должна являться совершенно лишенной чьей-либо субъективности или индивидуальности – она должна составлять одно целое с деятельностью командования. Штаб есть только средство командования, но ни в каком случае не что-либо самостоятельное, так как уже само представление о штабе, как коллективной организации, исключает всякую допустимость этой самостоятельности в деле военного управления. Точно так же совершенно несвойственны штабу, как военному органу, какие-либо функции совещательного характера – его работа должна быть определенной и строго ограниченной свободой творческой деятельности командования. Короче говоря, штаб должен понимать, видеть и действовать во всех случаях так, как его командование. Таково теоретическое положение штаба… На практике мы, несомненно, встречаем уклонение от этого идеала.

Никакая другая организация не зависит в такой степени от индивидуальности командования, как его штаб, и, с другой стороны, нигде не может сказаться такого влияния, как со стороны работы штаба на командование. Действительно, изучение обстановки и представление изученного материала в распоряжение командования очень легко может носить отпечаток индивидуальной работы лиц, которые этим делом занимаются. Установить границу между безличной обработкой материала и его оценкой, всегда тесно связанной с личностью работника, его развитием, его понятиями и проч., очень трудно, а следовательно, всегда возможно влияние этой работы штаба на командование. Конечно, за последним остается всегда свобода выбора и оценки, но уже сам характер работы по обстановке обыкновенно носит отпечаток индивидуальности его составителя. Так как мы признаем крайнюю нежелательность такого влияния, то является основное требование к штабной работе по обстановке: это возможно объективное и беспристрастное отношение к ней со стороны составителей и выполнение этой работы в определенной установленной форме, дающей ясные ответы на все вопросы, которые могут явиться со стороны командования, исключающей всякую возможность толкования или двойственности.

Точно так же оперативная работа штаба, выливающаяся в конечную форму «плана операций», является как бы выражением оперативной линии – результата творческой деятельности по военному замыслу. Установить определенную границу между идейной стороной операции и конкретным выражением этой идеи в плане весьма затруднительно. Здесь основную роль играет выражение этой идеи, созданное командованием в виде директив или указаний оперативной части штаба… Понятно, что в зависимости от индивидуальности командующего директивы, исходящие из военного замысла, в зависимости от того, насколько этот военный замысел разработан самим командующим, могут быть весьма разнообразны: начиная от отвлеченной идеи операции и кончая точными указаниями, сводящимися почти непосредственно к распоряжениям. Поэтому и оперативная деятельность штаба получает весьма неопределенный, в смысле свойства и размера работ, характер. Говоря принципиально, командующий должен дать оперативной части основания плана операций в виде ряда определенных категорических положений, выражающих задания для действия. Оперативная работа штаба выразится тогда в разработке этих оснований в детальный план операций, утверждаемый командованием.

Здесь также может сказаться влияние на командование лиц, занятых оперативной деятельностью, причем вероятность и значение этого влияния будут находиться в прямой зависимости от степени ясности и определенности оснований, которые дало командование, и вообще от достоинства результата работ его по военному замыслу. Что же касается до распорядительных функций штаба, то они менее других вызывают какие-либо вопросы, так как эта часть штаба является учреждением чисто техническим, деятельность которого легче всего может быть регламентирована. Из практики военных действий наблюдается неизменное явление: развитие штаба и его деятельности в самостоятельные формы находятся в прямой зависимости от личных качеств командования. Чем последнее выше, тем более узкой, более специальной и безличной становится работа штаба и наоборот. В последнем случае бывали положения, когда штаб являлся не только совещательным органом командования, но изображал и само командование в коллективной, а стало быть, совершенно недопустимой, с военной точки зрения, форме. Основаниями штабной работы являются следующие положения:

1. Штаб есть вспомогательный орган командования и никаких самостоятельных функций не имеет.

2. Работа штаба должна производиться строго в духе его командования.

3. Работа штаба должна быть по возможности безлична и не носить следов индивидуальности его состава.

4. Работа штаба должна вестись в определенной установленной форме, ограничивающей воззрения личного его состава и обеспечивающей командование от влияния этого состава на самостоятельную деятельность начальника.

5. Как нельзя регламентировать личность командующего, от которой всецело зависит работа штаба, точно так же нельзя регламентировать совершенно определенно эту последнюю. Единственной нормой штабной работы является свобода творчества командующего по выработке военного замысла, на которую штаб не должен иметь какого бы то ни было влияния.

Развитие вспомогательных органов командования во флоте

До сего времени я старался держаться общей военной точки зрения на командование и его штаб, не рассматривая эти вопросы со стороны военно-морской деятельности. Во флотах штабные организации определялись гораздо позднее и в более узких формах, чем в сухопутных вооруженных силах. Если морская война, как самостоятельный вид военных действий, совершенно не подчиненных и не связанных с сухопутными, появилась только в конце XVI века, то учение о морской войне, морская стратегия, возникла почти на наших глазах. Общность военных принципов, конечно, сознавалась уже давно, но формулировка их применительно к морской войне является делом последних десятилетий. Эпоха парусных флотов очень мало дает указаний на развитие органов командования морской вооруженной силы. В зависимости от особенностей обстановки морской войны и организации морской силы, командование, до последнего времени, имело большую возможность удовлетворяться личной работой по обстановке, в которой упрощался в значительной мере вопрос о местности и его влиянии на ход операций, столь важный в сухопутной войне. Все вопросы передвижения, базирования, связи, обеспечения операций в период парусного флота являлись значительно упрощенными, и личный опыт командования достаточно обеспечивал ему все необходимые данные для единоличной выработки военного замысла.

Вопросы разведки точно так же были весьма примитивны и не требовали специальных органов по обработке тех фактических данных, которые получались непосредственно командующим от лица несущих разведочную службу. Как была поставлена организация разведочной службы даже в эпоху англо-французских войн в XVIII и начале XIX столетий, достаточно указывают факты из Булонской и Египетской операций. Точно так же, в силу особенностей положения командования морской силой, не представлялось особенной надобности и в специальном органе для осуществления военного замысла.

Присутствие командования в лице адмирала-флагмана, возможность последнего сигналами руководить движениями флота на марш-маневре и в первые фазы боевого маневрирования, при общей сравнительной медленности передвижения, значительно упрощало все вопросы по осуществлению военного замысла. Если сигнал не был понятен, если обстановка не позволяла его сделать, у командования оставалась всегда в запасе известная формула, понятная всем: «следовать движению адмирала». Эта формула особенно резко подчеркнута одним из величайших морских военачальников, генерал-адмиралом Рюйтером[629] на собрании флагманов и командиров голландского флота перед 4-х дневным боем в канале. Рюйтер очень мало касался изложения своего плана ведения боя, – он преимущественно старался поднять нравственный элемент командного состава в своем обращении к нему, которое заключил выражением уверенности, что все последуют его примеру.

Появление свода сигналов, непосредственно связанного с установлением известных тактических норм и положений, наконец, общее развитие вопросов по управлению морской силой определили и первоначальные штабы морского командования в виде распорядительного органа. Мы видим в конце XVI века появление секретарей при высшем командовании, примером которых может служить всем известный Павел Гост[630] при адмирале Турвиле[631]. Аналогично адъютантской организации на сухом пути – на море явился флаг-офицерский штаб, с чисто распорядительными функциями, впоследствии расширенными еще и строевыми обязанностями по личному составу. Военный совет, как вспомогательный орган командования, имел тоже значение и применение, как в деле управления сухопутной вооруженной силой. Классическими примерами могут служить военные советы, собираемые Рюйтером перед 4-х дневным сражением в канале, Нельсоном[632] перед Трафальгарским боем. Эти советы носили характер собраний, на которых командующие сообщали свои оперативные планы и делали соответствующие распоряжения (Нельсон) или имели целью личное нравственное воздействие на подчиненных (Рюйтер), и гораздо реже собирались для рассмотрения обстановки и подготовки решения (совет перед боем в Лепанто). Чаще всего, ввиду упрощенных представлений об обстановке, военный совет собирался на море, для выслушивания распоряжений со стороны командования, и постепенно вылился в форму собрания флагманов и капитанов, существующую до настоящих дней во всех флотах и имеющую именно характер собрания, а не совета.

До последнего времени в организации командования морской вооруженной силой штаб носил чисто строевой распорядительный характер, оперативная и разведочная части существовали совершенно не дифференцированными и их работа выполнялась одною флаг-офицерской организацией. Усложнение технической стороны управления вооруженной силой и развитие специальных технических отраслей морского дела обусловили появление флагманских специалистов в штабах в виде флагманского артиллериста, минера, штурмана, механика, врача, а в недавнее время и интенданта… Существование специалистов-техников в штабе флагмана имело своим назначением техническо-хозяйственные функции, сливавшиеся и с учебно-распорядительными по специальностям. Объединение строевой распорядительной части с флаг-капитаном во главе, техническо-хозяйственной и учебной в виде флагманских специалистов производилось в лице начальника штаба, которому морской устав придавал функции заместителя высшего командования данной морской части, в случае его смерти или тяжелой раны в бою и вообще в тех условиях, когда нельзя было допустить иной преемственности в главном руководительстве операцией.

Что же касается до оперативных и разведочных функций (понимая под последним всю деятельность, относящуюся к вопросам по обстановке), то они не дифференцировались до последнего времени не только в нашем, но и в других более организованных флотах. Они, несомненно, существовали, но только не были регламентированы достаточно ясно и выполнялись или флаг-офицерами, или флагманскими специалистами: оперативные, обыкновенно, – артиллерийским, а разведочные – штурманским, у которого сосредоточивались сведения по театру военных действий.

Первое оперативно-разведочное отделение штаба у нас было сформировано в штабе I-й Тихоокеанской эскадры адмирала Макарова[633], и только с организацией высшего командования флотами наших морей в 1911 году и [после] выхода положения о командующих морскими силами оперативные отделения появились при штабах этих последних, причем обе функции – разведочная и оперативная – не были резко разделены, но практически определялись подчинением флагманского штурмана начальнику оперативного отделения как лица, на которого возлагалась, в силу специальности, обработка данных, хотя бы по одной из частей обстановки – театра военных действий. В данном случае важна именно не формальная сторона, а сущность подразделения штаба высшего флагмана на оперативную, строевую распорядительную и техническо-хозяйственную, совершенно определенно предусматриваемую последним положением о штабах командующего морскими силами. Мы не будет пока более подробно разбирать вопрос о флагманских штабах, так как впоследствии мы вернемся к нему при рассмотрении службы Генерального штаба во флоте.

[Глава] 2

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ

Определение термина «Генеральный штаб»

В военной организации до настоящего времени нет более неопределенного и неясного вопроса, как положение Генерального штаба. До последнего времени под Генеральным штабом подразумевали собрание чинов высших войсковых штабов, имеющих назначением быть помощниками строевых начальников при разработке операций и руководстве их выполнением, совокупность лиц, занимающих высшее военное образование и несущих службу в войсковых штабах, причем служба Генерального штаба понималась как прохождение службы офицеров этого корпуса и т. д. До наших дней организация Генеральных штабов различных государств имеет свои особенности, что уже одно само по себе указывает на неустановившийся взгляд на это учреждение.

Основным определением Генерального штаба, принятым большинством военных академий, является характеристика Клаузевица: «Генеральный штаб назначается для того, чтобы превращать в приказания идеи командующего генерала, не только сообщая последние войскам, но скорее обрабатывая все детали и освобождая самого генерала от этого бесплодного труда». Такое определение, в сущности говоря, касается части назначения Генерального штаба и подходит к каждому штабу отряда, да и то относится только до некоторых его функций. Уже указывалось, что такие функции явились совершенно определенными, задолго до появления самого термина – Генеральный штаб. Генерал от инфантерии Бронзарт фон Шеллендорф, профессор Берлинской военной академии, ученик фельдмаршала Мольтке, в своем важнейшем из существующих трудов по службе Генерального штаба говорит: «Довольно трудно дать точное определение, какую часть назвать Генеральным штабом. В некоторых армиях под этим именем подразумевают все штабы. Но везде пришли к необходимости привлечь к разработке, так называемых, операций, часть Генерального штаба, специально для того призванную». Эту часть штаба высшего командования называют в германской армии «Генеральным штабом».

Если мы обратимся к «Энциклопедии военных и морских наук», изданной под редакцией нашего самого выдающегося военного ученого генерала Леера, то мы найдем там тоже определение Клаузевица: назначение Генерального штаба – разрабатывать и излагать идеи высших строевых начальников в форме приказаний со всеми необходимыми для исполнения деталями; кроме того, Генеральный штаб заботится о боевой готовности и материальных нуждах войск, для чего, не вмешиваясь в деятельность специальных органов (интендантских, санитарных и проч.), он должен сообщать им необходимые указания, вытекающие из общего хода военных действий; с другой стороны, Генеральный штаб получает от этих органов сведения о степени обеспечения войск соответствующими предметами довольствия и содержит означенные сведения в полноте и подробности, необходимых для общих военных соображений.

Это определение, в сущности, также мало отвечает разбираемому вопросу, поясняя назначение любого штаба командования, но совершенно не говорит о Генеральном штабе, как самостоятельном органе. Можно ограничиться этими определениями, излишне приводить мнения хотя бы других наших военных авторитетов по этому вопросу, которые надо признать совершенно неудовлетворительными. Достаточно упомянуть, что начальник бывшей Николаевской Академии Генерального штаба в1905 году признал, что у нас нет даже определенно установившегося взгляда вообще на специальную службу Генерального штаба и на то, чем должен быть Генеральный штаб. Если мы обратимся опять к генералу Бронзарт фон Шеллендорф, то на стр. 26-й его труда «Служба Генерального штаба» мы увидим замечание о расчленении прусского Генерального штаба, после войны 1813–1815 гг. и Парижского мира, на «большой Генеральный штаб», с определенным начальником во главе, оставшийся в Берлине, и «Генеральный штаб армии», под наименованием которого образовался корпус офицеров, получивших назначение при командующих корпусами и дивизиями.

В этой двойственности понятия Генерального штаба, как «большого» или центрального учреждения, и корпуса офицеров, несущих известные функции в войсковых штабах, и заключается вся неясность и кажущаяся ошибочность вышеприведенных определений Клаузевица, Леера и даже Шеллендорфа, признающего изречение Клаузевица: «посейчас, вполне исчерпывающим сущность вопроса, если принять во внимание обязанность Генерального штаба со своей стороны непрестанно, по всем направлениям не терять из виду сохранение боевой готовности и здоровья войск». «Правда, в каждом более крупном штабе, – говорит генерал Шеллендорф, – все жизненные отрасли армии представлены особыми лицами и учреждениями и на их обязанности, естественно, лежит, прежде всего, забота о сбережении сил. Но часто эти управления бывают не в состоянии, вследствие недостаточного знания общего положения дел на театре военных действий или вследствие неправильной оценки данного положения, выполнить желаемое. Поэтому на обязанности Генерального штаба лежит и здесь действовать возбуждающим и выясняющим образом, посредством сохранения постоянной связи с соответствующими лицами, причем начальник Генерального штаба должен тоже стоять связующим элементом во главе всего штаба».

Этой цитаты совершенно достаточно, чтобы понять, что Клаузевиц, а за ним Леер и Шеллендорф говорят о Генеральном штабе как корпусе офицеров, несущих службу в войсковых штабах. Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса о Генеральном штабе как центральном учреждении, отвечающем германскому «большому Генеральному штабу», мы вспомним в общих чертах историю его развития. Не будем вдаваться в детальный разбор возникновения и развития Генерального штаба, так как высокоавторитетный труд генерала Шеллендорфа совершенно достаточно уясняет этот вопрос.

Эволюция сухопутного Генерального штаба

В самые отдаленные времена военной истории мы встречаемся с лицами, исполнявшими обязанности Генерального штаба. В средние века в армиях ландскнехтов явилась должность генерал-квартирмейстера – помощника высшего командования (маршала или фельдмаршала) по вопросам передвижения войск, осмотра местности, расположения войск на квартирах и биваках. В непосредственном подчинении ему состояли полковые и даже ротные квартирмейстеры, в совокупности образовавшие квартирмейстерский корпус офицеров. Эпоха 30-летней войны, явившаяся основной военной школой Западной Европы 1618–1648 гг., в которой профессорами были такие имена, как Валленштейн[634], Тилли[635], Мансфельд[636], Густав-Адольф[637], Тюренн[638] и другие, послужила наряду с развитием военного искусства и упрочению службы Генерального штаба в войсках как постоянной организации. Шведская армия, по-видимому, первая установила у себя постоянную организацию квартирмейстерской части, откуда она перешла в 1655 году в Бранденбургскую армию великого Курфюрста.

Прусский Генеральный штаб

При Фридрихе II-м генерал-квартирмейстерский штаб, как это ни странно, по словам Шеллендорфа, едва существовал даже по названию. Это обстоятельство совершенно определяется личностью Фридриха II-го как «великого полководца». Шеллендорф говорит, что «король был не только сам начальником Генерального штаба, но часто совместно с другими исполнял служебные обязанности офицеров Генерального штаба низших ступеней. Все планы военных действий, все приказы и указания низшим начальникам он вырабатывал сам». Не лишены, однако, интереса слова Фридриха Великого в истории 7-летней войны: «Армия перенесла много походов, но часто недоставало в главной квартире хорошего штаба генерал-квартирмейстера». Положение Генерального штаба при Фридрихе II-м в высшей степени характерно и совершенно аналогично значению этого учреждения при двух величайших военных деятелях, стоящих в конце XVIII и начале XIX столетий – Наполеоне и Суворове. Наполеон, Суворов, как и Фридрих II-й, были сами начальниками своих Генеральных штабов, они лично выполняли большую часть работы Генерального штаба по обстановке, оперативной деятельности, не говоря уже о специальной работе полководцев в творческой области военного замысла, и их штабы носили преимущественно распорядительный или исполнительный характер.

После войны 1813–1815 гг., окончившейся Парижским миром, прусский Генеральный штаб, как уже было сказано, подразделялся на «большой Генеральный штаб» – центральное учреждение в Берлине и на «Генеральный штаб армии», под наименованием которого явился корпус офицеров, несущих известные обязанности в войсковых штабах (корпусных и дивизионных). В 1821 г. прусский Генеральный штаб, с назначением начальника генерала фон Миффлинга[639], был освобожден от подчинения военному министерству и получил непосредственное подчинение королю, как верховному вождю прусской армии. Это положение прусский большой Генеральный штаб сохранил и до настоящего времени. Отметим эту дату, как имеющую огромное значение, разработать которое постараемся в дальнейшем, пока же обратимся к краткому очерку развития Генерального штаба в нашем отечестве.

Русский Генеральный штаб

Учреждение Генерального штаба в форме генерал-квартирмейстерской у нас относится к царствованию Петра Великого[640], назначившего первого генерал-квартирмейстера князя Шаховского[641] в 1701 году. При императрице Екатерине II-й[642] был сформирован Генеральный штаб, в который вошли чины квартирмейстерской части, подчиненной вице-президенту военной коллегии в 1763 году. Император Павел I-й[643] упразднил Генеральный штаб в той форме, в какой он был преобразован генералом Бауром[644], как самостоятельное учреждение, и вслед затем (через три дня) сформировал его в виде «свиты Его Величества по квартирмейстерской части», с первым начальником ее, в звании генерал-квартирмейстера, в лице Аракчеева[645] в 1797 году. Таким образом, при императоре Павле I-м Генеральный штаб получил и у нас непосредственное подчинение верховному вождю вооруженной силы Империи. Из дальнейших преобразований необходимо отметить появление в 1814 году гвардейского Генерального штаба, просуществовавшего до 1864 года. Это наименование, впрочем, имело чисто формальное значение, как часть «свиты Его Величества для квартирмейстерской службы», со служебными правами старой гвардии. «Свита Его Величества для квартирмейстерской службы» просуществовала до 1827 года, выделив в 1815 году еще и «Главный штаб Его Императорского Величества» с начальником князем Волконским[646], на котором лежали функции высшего руководства квартирмейстерской службой.

«Свита Его Величества для квартирмейстерской службы» с этого времени явилась только наименованием корпуса офицеров, несущих службу Генерального штаба и получивших подготовку в частном «училище для колонновожатых», первоначально образованном в 1810 году генералом Муравьевым[647] при Московском университете. Вскоре по вступлении на престол императора Николая I[648] «Свита Его Величества для квартирмейстерской службы» была преобразована в «Генеральный штаб». При этом было выполнено подразделение Генерального штаба на: «отделение Генерального штаба с генерал-квартирмейстером», как часть военного министерства, с подчинением военному министру, и «войсковой Генеральный штаб», имевший установленные штаты в штабах корпусов и дивизий.

Военные академии как школы офицеров Генерального штаба

Необходимо еще сказать несколько слов о военной академии как высшем военно-учебном заведении, которое почти всегда и везде являлось как бы подготовительной школой для Генерального штаба. Непосредственно в связи с Генеральным штабом у нас в 1832 году была учреждена, по предложению генерала Жомини, военная академия, состоящая под высшим руководством начальника Генерального штаба, которая получила с 1857 года наименование Николаевской Академии Генерального штаба, чем совершенно ясно определялось ее назначение, как подготовка контингента офицеров с высшим военным образованием, предназначаемого для комплектования Генерального штаба. В 1911 году Николаевская Академия Генерального штаба была переименована в Николаевскую военную Академию, чем как бы указывалось на расширение ее задач не только ограничительными] потребностями Генерального штаба, но определяемыми общей необходимостью высшего военного образования для офицеров русской армии, причем сохранило подчинение и высшее руководство Академии за начальником Генерального штаба. Со времени возникновения военной академии Генеральный штаб комплектовался исключительно офицерами, окончившими ее курсы.

В Пруссии еще в 1810 году было учреждено «Общее военное училище», имевшее целью заменить все ранее существовавшие специальные академии, причем высшее наблюдение за ним поручалось начальнику Генерального штаба. В 1819 году оно перешло в ведение генерал-инспектора военного образования и воспитания и сохранило эту форму подчинения до 1872 года, при переименовании в 1859 году в «военную академию». В 1872 году «военная академия» поступила в непосредственное наблюдение начальнику Генерального штаба армии и сохранила это положение до настоящего времени.

Мы ограничимся пока этой краткой исторической заметкой о возникновении и первоначальном развитии Генеральных штабов в Германии и России и перейдем к рассмотрению периода, имевшего основное значение для современных Генеральных штабов. Этот период определяется 30-летней деятельностью прусского Генерального штаба, во главе которого с 1857 года по 1888 год стоял генерал-фельдмаршал Мольтке, справедливо называемый создателем современного Генерального штаба.

Фельдмаршал Мольтке как создатель современного Генерального штаба

Напомним в нескольких словах биографию этого великого военного деятеля. Гельмут Карл Бернгард Мольтке родился в 1800 году в Мекленбурге. Военное воспитание он получил в военном училище в Копенгагене, по окончании которого поступил офицером в датскую армию, откуда в 1822 году перешел на прусскую службу. В 1835 году он поступил инструктором в турецкую армию, где принялся за ее реорганизацию. Кроме организации турецкой армии Мольтке принимал большое участие в вопросах фортификационных и, под его ближайшим руководством, были перевооружены и вновь построены Дарданелльские и Босфорские операции. Он лично участвовал в военных экспедициях против курдов и в Сирийском походе, во время турецко-египетской войны в 1839 году. В том же году, после смерти султана Махмуда II-го[649], по личному предложению которого он перешел в турецкую армию, Мольтке вернулся в Пруссию. В 1848 году он принял участие в качестве начальника дивизии в Шлезвиг-гольштинской войне 1848–1850 гг. В 1857 году Мольтке был назначен начальником прусского Генерального штаба, в должности которого состоял 31 год до 1888 года. За это время Пруссия вела три победоносные войны: Датскую в 1864 году, австро-прусскую в 1886 году и, наконец, франко-прусскую в 1870—71 гг. Эти войны, послужившие превращению Пруссии в Германскую империю, были подготовлены и руководимы самим Мольтке, оставшимся начальником Генерального штаба, и победы германского оружия являются победами Мольтке. Территориальные приобретения в виде Гольштинии и Шлезвига, Эльзаса и Лотарингии и объединение Германии связаны с именем Мольтке, поскольку же, постольку с Бисмарком[650] и Императором Вильгельмом I-м[651]. Имя фельдмаршала Мольтке неразрывно связано с большим Генеральным штабом, начальником которого он состоял без перерыва 31 год (1857—88), и победы Мольтке в то же время являются победами его штаба.

Из краткого вышеприведенного очерка мы видим, что большой Генеральный штаб возник в Пруссии в 1815 году, с 1821 года он явился независимым учреждением, подчиненным одной верховной власти и Мольтке был четвертым его начальником. В чем же заключается творчество Мольтке в отношении Генерального штаба? Необходимо вдуматься в те глубокие изменения в военном деле, которые совпали с периодом начальствования Мольтке над Генеральным штабом. Достаточно указать на железные дороги, дальнобойное нарезное оружие, применение общей воинской повинности и появление массовых армий, электрический телеграф – все эти факторы коренным образом отразились на стратегии, и та форма стратегии, которая возникла в рассматриваемый период, сохранилась до наших дней, и ее выразителем в войнах 66 года и 70—71-х годов явился Мольтке, называемый Шлихтингом[652], основателем современной стратегии.

Одновременно с новыми факторами военного дела, преимущественно технического характера, явилась потребность в систематической заблаговременной подготовке к войне; эта потребность стала возрастать непрерывно с того времени, когда военное дело пошло в тесной связи с техникой, получившей совершенно новый и необычный прогресс во второй половине XIX века. До этого времени большой Генеральный штаб, являясь штабом высшего командования, имел характер организационно-распорядительный, как и большинство штабов того времени. Если мы вспомним характеристику назначения Генерального штаба, высказанную Клаузевицем, то увидим, что он говорит о войсковом Генеральном штабе; большой Генеральный штаб носил тот же характер, и о нем Клаузевиц не упоминает вовсе; деятельность большого Генерального штаба в мирное время состояла преимущественно в изучении обстановки и в подготовке самого штаба, его личного состава к войне, как органа высшего командования – которым неизменно являлся король Пруссии. Со времени Мольтке значение подготовки к войне заняло первенствующее место, совершенно отличное от предшествующей эпохи, – явились новые формы стратегии, и явился новый Генеральный штаб, как орган имеющий основную задачу в мирное время – подготовку к войне.

Подготовка к войне получила значение не общего места, а как учения о ряде подготовительных операций, заканчивающихся мобилизацией и стратегическим развертыванием, как исходным положением для начала военных действий. Мольтке является выразителем этого учения, и его метод, его система практического приложения этого учения, выполнявшаяся большим Генеральным штабом, является и до наших дней образцовой. Мольтке не только создал теоретические формы этого учения, обоснованные глубоким пониманием стратегии, он дал практическое применение им в двух больших европейских войнах, которые доказали справедливость его метода.

Большой Генеральный штаб как орган подготовки вооруженной силы к войне

Мольтке не оставил нам определения, что такое большой Генеральный штаб. Формы и организация прусского штаба стали известными, и почти все государства приняли их для своих Генеральных штабов, но, по-видимому, далеко не все усвоили сущность и работу этого учреждения – приведенное выше признание бывшего начальника нашей Академии Генерального штаба в совершенном незнании, чем должен быть Генеральный штаб, подтверждает это положение.

Наиболее авторитетный по вопросам службы Генерального штаба, генерал Бронзарт фон Шеллендорф, бывший у Мольтке долгое время в большом Генеральном штабе в качестве офицера штаба, а потом начальника отделения, в своем обширном труде почти ничего не говорит о службе большого Генерального штаба. Его сочинение трактует преимущественно о службе войскового Генерального штаба, о службе штаба в поле, но все, что касается службы центрального учреждения, Шеллендорф обходит молчанием или ограничивается очень неясными и туманными намеками. Совершенно невольно приходит в голову мысль, что говорить о большом Генеральном штабе избегал как его основатель, так и его ученики.

Во время празднования 87-й годовщины дня своего рождения фельдмаршал Мольтке на собрании офицеров Берлинского гарнизона сказал: «В будущей войне самую важную роль будут играть стратегия и искусство управления войсками. Наши войны и победы научили наших врагов, и они теперь не уступают нам в числе, вооружении и мужестве. Наша сила будет заключаться в ведении, в командовании, словом, в большом Генеральном штабе, которому я посвятил последние дни моей жизни. Этой силе наши враги могут завидовать, но ее у них нет».

Понятно, что Мольтке не желал пояснять сущность той силы, которой враги Германии, по его мнению, не располагали, приведя только неясную характеристику большого Генерального штаба как органа командования, т. е. то, чем вообще является всякий штаб, в своей сущности неотделимый от своего командования. Попробуем, однако, разобрать хотя бы то, что сказал ученик и сотрудник Мольтке – генерал Шеллендорф в своем высокоавторитетном труде про большой Генеральный штаб, как специальный орган, в чем заключается его назначение и цель его существования. На стр. 6-й этого сочинения мы читаем: «Большой Генеральный штаб, в состав которого входят офицеры Генерального штаба, не распределенные по войсковым штабам, обрабатывает под высшим руководством начальника Генерального штаба армии подготовку к возможным военным действиям посредством урегулирования движений и перевозок по железным дорогам, занимается изучением и сравнительной оценкой законоположений различных армий Европы, возможных театров военных действий и составлением карт. На его попечении лежат заботы о развитии военных наук, особенно военной истории и по образованию младших офицеров».

Если мы выбросим совершенно ненужные и ничего не поясняющие слова об урегулировании движений и перевозках по железным дорогам, так как эта частность заведомо не исчерпывает компетенцию Генерального штаба по подготовке к войне (на что есть совершенно определенные сведения по данным части 2-го обер-квартирмейстера нашего главного управления Генерального штаба), равно как об изучении и оценке законоположений европейских армий и составлении карт, чем ведает, как и у нас, особый военно-топографический отдел, состоящий при Генеральном штабе, то получим следующее определение: большой Генеральный штаб имеет своим назначением: 1) подготовку к войне, 2) изучение обстановки, т. е. вооруженной силы собственной, иностранных государств и театров военных действий.

Еще определение говорит Бронзарт фон Шеллендорф на стр. 42-й того же труда о служебном распорядке большого Генерального штаба, имеющем целью: 1) Подготовку в военном отношении германской армии и крепостей, перевозку войск во время мобилизаций и «стратегическое развертывание армии». 2) Изучение иностранных армий и флота, обязанность следить за их дальнейшим развитием и наблюдение за военными событиями за границей. Можно свободно опустить пункт 3-й, трактующий о совершенствовании офицеров Генерального штаба, пункт 4-й – о разработке новейших вопросов относительно крепостей, оружия и орудий, как частный и входящий равно и в 1-й и во 2-й пункты; пункт 5-й, упоминающий о разработке больших маневров, являющихся поверкой работы по пункту 1-му, а также назначения военно-исторического и топографического отделов.

Здесь подтверждается вышеприведенное назначение большого Генерального штаба как органа по подготовке к войне, основанного на изучении обстановки, в котором подчеркнуто изучение вероятного противника. Если мы внимательнее вдумаемся в эти два пункта, то увидим, что подготовка к войне, составляющая цель работы большого Генерального штаба, заканчивается «стратегическим развертыванием армии», как наиболее благоприятным исходным положением для начала военных действий, а пункт 2-й, говоря об изучении вероятных противников, совершенно ясно указывает на военную разведку, названную наблюдением за военными событиями за границей, под которым, очевидно, подразумевается военная деятельность иностранных государств. Мы говорим пока о прусском большом Генеральном штабе, созданном фельдмаршалом Мольтке, и цитируем его ближайшего сотрудника и ученика Бронзарт фон Шеллендорф, имея в виду положение прусского большого Генерального штаба, послужившего образцом, с которого скопировали все другие государства организацию (хотя бы только внешние ее формы) своих сухопутных Генеральных штабов, по отношению к которым морские Генеральные штабы являются только формальными приложениями идеи Генерального штаба к военно-морскому делу.

Мы не будем более вдаваться в рассмотрение вопроса о том, что такое прусский большой Генеральный штаб, а закончим общей характеристикой его, что большой Генеральный штаб есть специальный орган, ведающий подготовкой вооруженной силы государства к войне. В свое время мы рассмотрим в применении к флоту значение и роль Генерального штаба во время войны, равно как постараемся выяснить службу его в обоих случаях, как центрального учреждения, так и со стороны службы Генерального штаба во флоте. Мы также оставим пока положения организационного свойства, которые разберем в дальнейших сообщениях, а теперь перейдем к рассмотрению вопроса, что такое подготовка к войне, так как с уяснением его связуется непосредственно и понятие о Генеральном штабе.

[Глава] 3

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ

Универсальность учения о войне в применении к государственной деятельности

Война, принимая классическим определением Клаузевица, есть «проявление насилия с целью вынудить противника исполнить нашу волю». Будучи, таким образом, одним из средств политики, которая является учением о проведении государственной воли в жизнь, война определяется политической уверенностью в необходимости применения, в соответствующем случае, силы, связанной с употреблением оружия. Таким образом, политика определяет необходимость и цель применения к определенному противнику вооруженного насилия или, короче говоря, войны.

Война есть одно из неизменных проявлений общественной жизни в широком смысле этого понятия. Подчиняясь, как таковая, законам и нормам, которые управляют созданием, жизнью и развитием общества, война является одной из наиболее частых форм человеческой деятельности, в которой агенты разрушения и уничтожения переплетаются и сливаются с агентами творчества и развития, с прогрессом, культурой и цивилизацией. «Война есть приложение в жизнь человеческих обществ всемирного закона борьбы за существование, высшее, наиболее яркое, проявление принципа этой борьбы», – говорит генерал Михневич в своем исследовании войны как явления в жизни общества. «Если история, – говорит он далее, – показывает, что на 13 лет войны приходится один год мира, то война – более нормальное явление в жизни общества, чем мир». (Михневич. Стратегия. Том 1, стр. 90.)

Эта последняя фраза является основанием военного миросозерцания, которое рассматривает жизнь человеческого общества как непрерывную борьбу, в которой война является только одной из наиболее частых форм, а мир есть только ее видоизменение. Понятие о войне неотделимо от понятия о государстве. Если определение Чичерина[653] государства «Как групп народов, связанных законом в одно юридическое целое, управляемых верховною властью для общего блага», справедливо с отвлеченной точки зрения государственного права, то с точки зрения военной, основанной на представлении жизни как непрерывной борьбы, независимой от понятия о «общем благе» как цели государственного бытия, государство определится в виде организации общества, наиболее отвечающей задачам борьбы, которой достигается упомянутая цель – общее благо.

Понятие о «всеобщем благе» не имеет практического значения, и в жизни человечества приходится считаться только с теми представлениями, которые определяют существование отдельных единиц, называемых государствами. Огромное различие в условиях и обстановке, в которых создалась и протекает жизнь каждого государства, показывает, что если даже общее благо отдельных народов одно и то же, то пути и способы его достижения не могут быть одни и те же. Отсюда является понятие о различии интересов, о различии представлений о выгоде, о благе в более узком смысле слова, которые управляют в каждый данный момент жизнью государства и для достижения которых направляется его воля, олицетворяемая понятием – «власть». Приемы и способы осуществления государственной воли для достижения государственного блага составляют сущность политики, как учения, в которой война является одним из средств.

Если мы признаем взгляд на жизнь государства как борьбу, то одновременно возникает вопрос, как надо вести эту борьбу с наибольшим успехом для достижения поставленных целей. С этой точки зрения политику можно рассматривать как учение о борьбе в приложении к государственной жизни. Из принципиальной стороны учения о войне нам известны, так называемые, принципы военного искусства. В нашу задачу совершенно не входит их рассмотрение. Будут ли это четыре принципа Клаузевица или двенадцать принципов Леера, их сущность исчерпывается одной военной аксиомой, которую мы позволим назвать аксиомой о превосходстве сил. Чтобы победить, надо быть сильнее противника, и как выполнить эту задачу – указывают упомянутые военные принципы. Принципы эти покоятся на неизменных началах, будучи выражением сущности не только конкретного случая – войны, но и общего представления о борьбе.

Если мы определили политику как учение о борьбе в приложении к государственной жизни, то a priori можно быть уверенным, что принципы войны, как таковые, целиком приложимы и к политике. Совершенно одинаковое значение для политики, как и для стратегии, имеет учение об операционной линии, как подготовка цели и выбор направления операции (действия). Этот вопрос очень подробно разобран в работе капитана 2-го ранга Макалинского[654] «Наша политика и операционные линии в связи с Дальневосточным вопросом», где он, говоря об условии «достижения важной цели», указывает на наибольшие результаты при совпадении операционных линий политической и стратегической по цели и направлению.

Нас очень далеко завело бы дальнейшее рассмотрение этого вопроса. Он не является новым по существу, но чрезвычайно мало распространен. Я напомню, что сочинение основателя современной стратегии Ллойда носит название «Memoires poliques et militaires»; те же идеи высказаны и Жомини в его труде «Аналитический обзор главных соображений военного искусства и об отношениях оных с политикой государств». Наша задача заключается в указании, что сущность государственной политики покоится на тех же началах, что и военное дело, так как политика является лишь формой основного представления о борьбе, общего в применении к решению государственных задач, достижению стратегических и тактических целей.

Генеральный штаб как государственное учреждение

Отсюда является и военная идея высшей государственной организации, основанной на неизменном военном начале единства власти, вытекающем из представления о единстве творчества замысла государственного или военного. Те же соображения, которые приводились в первой [главе], когда выяснялся вопрос о сущности военного управления и штаба, как вспомогательного органа командования, приложим целиком и к военной организации государства. Последняя неизменно должна обладать органом, дающим основания по политической обстановке, оперативным органом по выражению единоличного государственного замысла в оперативный план и, наконец, исполнительными или распорядительными органами, претворяющими план действия в форму директив, указаний и распоряжений.

Таковым государственным учреждением является германский большой Генеральный штаб, непосредственно подчиненный верховной государственной власти в лице Императора, начальник которого, с государственным канцлером, как руководителем внешней политики государства, входит в состав императорской главной квартиры или штаба Его Величества, когда Император принимает на себя функции главнокомандующего. Эта форма высшей государственной организации практически применяется в Германии, и была испытана в период войны 60-х и 70-х годов, когда верховное управление государством выражалось Императором Вильгельмом I-м и тремя военными деятелями: в сфере политической обстановки – Бисмарком, в области высшей оперативной работы – Мольтке и в деле организации и создания силы, как выражения оперативной работы, – военным министром Рооном[655]. Если политическая жизнь государства есть форма борьбы, то орган внешней политики должен быть создан на военных началах и иметь самую тесную связь с Генеральным штабом или соответствующим ему учреждением.

Генерал-майор Борисов в своем сочинении «Работа большого Генерального штаба» на стр. 9-й говорит: «Из Германии руководство общей политикой, имеющей целью достижения государственных задач путем или соглашений или вооруженной силы, лежало на Бисмарке. Но уже давно сознано, что вооруженная сила, чтобы быть пущенной в ход, нуждается в особых специальных условиях, определяемых политическими и военными требованиями». «Определение этих условий относится к области военной политики, руководство которой входило в деятельность начальника Генерального штаба – Мольтке». «Мольтке все время ориентирует Бисмарка в военном положении Пруссии, сообщает о вооружениях соседей, выясняет военное значение их, настаивает, чтобы объявление войны не опоздало против конца развертывания, и особенно выясняет Бисмарку значение наступательных и оборонительных союзов».

Все сказанное уясняет нам роль Генерального штаба как общеимперского учреждения, имеющего неизменную схему вспомогательного органа высшего командования. Если мы вспомним основную схему штаба как вспомогательного органа, основанного на следующем подразделении функций командования:

Изучение обстановки;

Оценка обстановки;

Единоличный замысел;

Оперативные работы по выражению замысла в план действия;

Выражение плана действий в распоряжениях и приказаниях.

То получим элементарную форму:

Адмирал Колчак и суд истории

которая в приложении к высшей государственной организации примет такой вид:

Адмирал Колчак и суд истории

Таково значение Генерального штаба как государственного или общеимперского учреждения. Подобная форма Генерального штаба принята, напр[имер] германской, японской государственной организацией, более подробно мы коснемся этого вопроса при рассмотрении устройств Генеральных штабов.

У нас существовало государственное учреждение под именем «Совета государственной обороны», образование которого имело целью: создать орган, подчиненный непосредственно верховной власти, ведающий вопросами военной политики государства; состав этого совета определялся обязательными членами: министрами военным, морским, начальниками обоих Генеральных штабов, министром иностранных дел, и членами по назначению из числа высших представителей военного, морского ведомств и командования. В силу такового состава «Совет государственной обороны» был лишен специализации и определенного назначения, и хотя был основан на правильной идее, но форму получил совершенно не военную. Военный совет никогда не может являться в качестве постоянного органа высшего командования – он всегда имеет временный, совещательный характер; единственная постоянная форма такого вспомогательного органа есть штабная, а не временная – совета. Выше указывалось на истинное значение военного совета и отличие его от штаба командования, и потому не будем вдаваться в рассмотрение этого вопроса. «Совет государственной обороны» не был по своей организации военным учреждением, и после нескольких лет существования он перестал функционировать.

Мирное время как период подготовительной деятельности к войне

С общей государственной точки зрения, имея в основании высказанный взгляд на существование государства как непрерывную борьбу, война есть явление чисто эпизодического характера. С этой точки зрения совершенно безразлично, понесла ли политика государства удары под Мукденом и Цусимой или в течение так называемого мира, как, например, во время недавней аннексии Боснии и Герцеговины. Политика осуществляет свои операционные линии без войны и при ее помощи, и может нести победы и поражения в мирное время одинаково, как и в военное. Сущность остается все-таки неизменной – она сводится к вопросу о реальной государственной силе, безразлично, имеет ли эта сила потенциальный характер во время мира или кинетический в период войны. Последнее состояние вооруженной силы связуется с расходом ее энергии, не только в отвлеченной, но и в высшей степени конкретной форме, в виде убыли личного состава, расхода материальной части, финансовых средств и проч. Уже в силу этого война не может быть постоянной, а требует перерывов в виде мирных периодов, когда расходуемая в ней энергия должна быть пополнена..

По выражению германской военной школы, любящей образные сравнения, война должна уподобляться молнии, исходящей из грозовой тучи, а для этого необходима известная работа во времени для накопления энергии, которая называется подготовкой к войне. Итак, период мира, с военной точки зрения, есть период подготовки к войне.

Являясь предшествующим и последующим войне актом, подготовка неотделима по своей сущности от войны, – это есть совокупность действий, которые выливаются в войну как энергия грозовой тучи в молнию. Образование этой энергии, равно как и молния, есть явление одного и того же порядка, а потому законы войны являются законами и для подготовки к ней. Следует обратить внимание на совершенную необходимость не отделять внутреннее содержание деятельности военного периода от мирного, разграничение между которыми является совершенно условным, так как война всегда будет продолжением политики и работы мирного времени и обратно, причем формальный переход от мира к войне в наши дни может произойти совершенно неожиданно. Если, с общей государственной точки зрения, различие между миром и войной существует только формальное, то тем большее значение имеет этот взгляд со стороны военной деятельности. Поэтому рассмотрим период мира или период подготовки к войне с точки зрения учения о войне.

Подготовка к войне есть военная операция или их совокупность, совершенно такая же, как и всякая другая. Будет ли это постройка боевых судов, обучение ли стрельбе, мобилизация, марш-маневр и проч., это безразлично. Все эти действия являются военными операциями, подчиняемыми общим военным принципам, как неизменным началом всякой военной деятельности. В силу этого вся организация военного дела должна быть неизменной и постоянной. Руководство всякой операцией мы называем командованием, как формой военного управления. Как уже указывалось, основанием военного управления является представление об единстве командования, вытекающее из категорического требования со стороны идейной творческой работы по военному замыслу, – работы всегда единоличной. Подготовка к войне, как операция, должна исходить из единоличной творческой работы высшего командования, которая выражается в основной идее операции – операционной линии, характеризующей операцию по цели и направлению. Вспомогательный орган этого высшего командования в деле подготовки к войне, как операции, есть Генеральный штаб.

Если только мы признаем правильным этот взгляд на Генеральный штаб, то вопросы о его назначении, организации, деятельности и проч. становятся совершенно ясными. Генеральный штаб есть, прежде всего, штаб, т. е. вспомогательный орган какого-то командования, военного управления подготовительными операциями, и к нему целиком приложимы те положения, о которых говорилось в первой [главе], где выяснялись вопросы о сущности командования и штабе как его вспомогательном органе.

Принципы штабной деятельности в применении к Генеральному штабу

Выше, при рассмотрении вопроса о положении штаба, как вспомогательного органа командования, указывалось на основное принципиальное положение – единство работы командования и штаба.

Эта работа должна быть совершенно едина не только по форме, но и по духу и неотделима от единоличной работы командования, как основание и развитие его творческой деятельности по военному замыслу.

В деле подготовительных операций, как и всяких других, руководство ими сводится к военному управлению или командованию. Выше говорилось об универсальности военных принципов, о необходимости отсутствия разделения военной деятельности, в зависимости от чисто внешней формальной стороны мирного или военного период[ов], и признании взгляда на период мира как период подготовки к неизбежной и неизменной войне. Отсюда вытекает требование постоянной военной организации тех органов, которые призваны к руководству операциями подготовительного периода, командования и его штабу, т. е. высшему начальнику, выполняющему функции командования или управления подготовительными операциями, располагающему вспомогательным органом – Генеральным штабом. В основание работы командования ложится представление о единоличной творческой деятельности по созданию военного замысла, выражающегося в операционной линии как идеи операции.

В деле государственной подготовки к войне, как подготовительной операции, должно быть положено то же начало. Для выработки идеи операции необходима оценка обстановки как совокупности всех условий для действия, в свою очередь основывающаяся на изучении и познавании этой обстановки, слагающейся из целого ряда отдельных положений и условий. Их изучение и ориентировка командования в этом отношении составляет первую задачу Генерального штаба как вспомогательного органа командования. Второй задачей является выражение операционной линии как идеи операции и директив на ней основанных, преподанных командованием в форму оперативных планов, определяющих последовательность по месту и времени отдельных действий, которые должны вести к цели, указываемой операционной линией. Третьей задачей являются уже составляющие определенных, на основании оперативных планов, распоряжений и приказаний для непосредственного управления исполнительными органами, на которые возлагается производство отдельных действий, объединенных и согласованных оперативным планом в смысле времени, места и последовательности. Совокупность этих исполнительных органов образует ведомство.

Ведомство (министерство) как совокупность исполнительных органов подготовительных операций

Задача ведомства определяется выполнением подготовки вооруженной силы к войне, которая слагается из ряда операций; отсюда является естественная организация ведомства, основанная и подразделенная по отдельным подготовительным операциям. Это теоретическое положение, вытекающее из взгляда на деятельность ведомства как выполнение определенных военных операций, до некоторой степени существует на практике.

Исполнительным органом по операции создания силы, в смысле судового состава, является главное управление кораблестроения, по созданию личного состава – главный морской штаб, оборудование театра военных действий является задачей строительной части, обеспечение флота запасами и материалами – главного морского хозяйственного управления, исполнительная часть мобилизации – специального мобилизационного органа главного штаба и т. д. Нет необходимости утверждать, что существующая организация вполне отвечает высказанным положениям, но последнее преобразование морского ведомства, известное под именем «Временного положения об управлении морским ведомством», представляет уже значительное приближение к рассматриваемой схеме, к которой ведомство подошло чисто практическим путем.

Наиболее существенное отличие этой схемы от действительной организации заключается в отсутствии у Генерального штаба распорядительного органа… Выражение оперативных планов в распоряжения и приказания, на практике выливающихся в форме докладов Генерального штаба министру как высшему командованию, вспомогательным органом которого является Генеральный штаб, и утверждаемых министром, в сущности, и является распорядительной функцией Генерального штаба. Утвержденный министром доклад есть не что иное, как директива министра, являющегося высшим командованием, тем или другим исполнительным органам, ведающим определенной операцией. Можно, конечно, выработать несколько вариантов организации ведомства, но целесообразной из них явится только та, которая будет создана на началах чисто военных, в духе управления как командования, исключающем всякую коллегиальность, совещательный характер. Органы последнего типа также необходимы и существуют в действительности, но они принципиально не могут быть допускаемы в непосредственном деле подготовки флота к войне, которое является рядом военных операций, управление которыми должно быть военным по духу или содержанию.

Положение Генерального штаба как органа ведомства

Из всего вышеизложенного мы видим, что Генеральный штаб занимает совершенно исключительное положение в организации ведомства, являясь единственной формой органа, лишенного по существу исполнительных функций. Все вышеизложенное имеет применение к существующему у нас во флоте положению Генерального штаба. Говоря выше о Генеральном штабе как вспомогательном органе высшего командования, мы неоднократно упоминали о непосредственном подчинении Генерального штаба высшей верховной власти, приводя как пример основание организации военного управления Германии.

Непосредственное принятие верховной властью на себя высшего командования вооруженной силой, естественно, вызывает непосредственное подчинение Генерального штаба верховной власти и выделение его из состава ведомства. Начальник ведомства (министр), при такой организации высшего командования, является только главой исполнительных органов, ведающим отдельными операциями и составляющими министерство или ведомство. Как таковому ему одновременно не является подчиненным и флот, командующий которым также непосредственно подчиняется верховной власти. Такая форма государственной организации, где верховная власть является непосредственным высшим командованием, как уже говорилось, принята в Германии.

У нас верховная власть, сохраняя наименование верховного вождя вооруженных сил страны, выполняет функции высшего командования посредством министров военного и морского, которым, на этом основании, подчинены Генеральные штабы и непосредственные начальники вооруженных сил, которыми у нас во флоте являются командующие морскими силами. Совершенно бесполезно для целей этих сообщений вдаваться в разбор той или другой организации. Для вопроса службы Генерального штаба практически совершенно безразлично, кто является его непосредственным начальником: верховная власть или лицо, ею уполномоченное. В том и в другом случае служба Генерального штаба, или выполнение им своих задач, остается одной и той же.

Основной функцией высшего командования является выработка идеи операции, идеи плана войны, плана подготовки вооруженных сил к войне, как операционная линия, являющаяся созданием единой творческой работы командования. Через какие инстанции эта операционная линия будет дана Генеральному штабу для его работы, как работы вспомогательного органа – безразлично. Практически ее должен дать штабу его непосредственный начальник – начальник Генерального штаба, как основание всей работы последнего, и вопрос, каким образом он ее выработал или получил, для Генерального штаба, с точки зрения его службы, является вопросом уже иного порядка.

Отношение Генерального штаба к вооруженной силе

Наличие Генерального штаба определяет существование высшего командования, которому подчинен флот, как вооруженная сила. Безразлично, будет ли это высшее командование олицетворяться верховной властью, или уполномоченным ею министром, или кем-либо другим. Командование есть не что другое, как командование, и командующий морскими силами есть лицо фактически подчиненное у нас морскому министру. Так как последний является главным начальником флота и морского ведомства, в силу единоличного подчинения ему Генерального штаба, ведомства и флота, и, как таковой, дает операционную линию подготовки вооруженной силы к войне (безразлично вырабатываемую им лично или нет, но, во всяком случае, санкционированную верховной властью или непосредственно от нее исходящую), то о Генеральном штабе как о чем-то самостоятельном говорить не приходится.

Нельзя говорить об отношениях Генерального штаба к вооруженной силе, например, ко флоту по той простой причине, что таких отношений не существует, а можно говорить лишь об соотношениях командования, которому подчинен Генеральный штаб, к командованию, которому подчинен непосредственно флот. Необходимо иметь в виду замечание это, чтобы дальше, где будет говориться о Генеральном штабе как известном органе и его соотношениях, помнить всегда принцип неотделимости штаба от командования.

Являясь вспомогательным органом высшего командования в деле подготовки вооруженной силы к войне, получая от этого высшего командования основную операционную линию, Генеральный штаб разрабатывает и преобразует ее в план войны, как план подготовки к ней в смысле создания силы, обеспечения ее деятельности в военное время и определения исходного положения этой силы для начала военных действий в отношении ее состава, места и времени. Практическое осуществление этих задач связуется, прежде всего, с вопросами общегосударственными, совершенно исключающими влияние на них со стороны какой бы то ни было подчиненной власти; всякое воздействие последней принципиально является недопустимым, уже в силу того, что только единая верховная власть является неизменной, всякая другая может быть сменяема и перемещаема и является вообще случайной. Подготовка государства к войне не может зависеть от случайного лица, ибо ее тогда просто-напросто не будет и практически при таком порядке ее и осуществить нельзя. Поэтому в деле подготовительных операций к войне, вытекающих из основных государственных задач, характеризуемых высшей операционной линией, командование и вся полнота власти должны принадлежать высшему командованию безраздельно, все остальные степени командной иерархии могут иметь только совещательный голос, в тех пределах, которые указываются высшим командованием.

Необходимо иметь в виду, что командующий морской вооруженной силой, равно как и сухопутной, в деле войны и подготовки к ней должны быть объединены высшим общим командованием, ибо, с государственной точки зрения, морские и сухопутные операции являются лишь формами военных действий, сущность которых сводится к единой операционной линии. Наличие морской вооруженной силы в каждый данный момент ее жизни и развития образует флот. В период подготовки государства к войне флот выполняет свою подготовительную операцию, состоящую в обучении как подготовке к военной деятельности. Эта подготовительная операция является единственной прямой задачей вооруженной силы в период подготовки, в лице командующего этой силой, который обязан дать операционную линию как основную идею операции обучения.

В деле этой подготовительной операции командующему должна быть предоставлена полная свобода действий и принципиально высшее командование с Генеральным штабом совершенно не должно входить в нее со своим влиянием. Со стороны высшего командования командующий морскими силами должен получить такую же высшую операционную линию, какая преподается им своему вспомогательному органу – Генеральному штабу – и которая ложится в основание всех подготовительных операций как характеристика их по цели и направлению. Таким образом, в принципе совершенно определяются функции Генерального штаба как органа высшего командования в деле управления определенными подготовительными операциями и функции командования вооруженной силой и его штаба как органа командования, имеющего целью обучение и использование во время войны этой силы. Вопросы о взаимоотношениях Генерального штаба со флотом есть, по существу, вопрос о взаимоотношениях тех командных лиц, которым непосредственно подчинен Генеральный штаб, с одной стороны, а с другой – вооруженная сила. Принятый в Германии способ непосредственного подчинения Генерального штаба и флота верховной власти есть одно решение этого вопроса, подчинение Генерального штаба и флота верховной власти посредством особого уполномоченного лица есть другая форма, принятая у нас.

Уже из одного содержания этой формы ясно, что появление какого-либо трения в вопросах компетенции, влияния и специализации между Генеральным штабом и вооруженной силой знаменует неправильное функционирование одного из этих органов. Таково отвлеченное теоретическое положение вопроса о Генеральном штабе как органе высшего командования по отношению к флоту. Оба органа имеют свои определенные задачи: подготовка как создание вооруженной силы является основанием работы Генерального штаба, подготовка как обучение для использования этой силы есть основание работы штаба командующего морскими силами. Оба положения, создание и использование вооруженной силы, находятся в неразрывной между собой связи, провести определенную границу между ними на практике, конечно, невозможно; военные действия, как использование силы, выливаются непосредственно из подготовки, как выливается вода из содержащего ее сосуда, и возникает естественный вопрос, где же лежит граница компетенции Генерального штаба в отношении вооруженной силы и обратно?

Решение этого вопроса, который, в сущности, состоит в определении компетенции высшего командования, которому подчинен Генеральный штаб, по отношению к непосредственному начальнику вооруженной силы, зависит от ясного определения подготовительных операций по созданию вооруженной силы и подготовительных операций в смысле использования этой силы.

Подготовительные операции как главный объект деятельности Генерального штаба

Мы не будем вдаваться в детальный разбор вопроса о сущности подготовительных операций. Эта сторона вопроса разбирается стратегией, и источники для изучения его хорошо всем известны. Необходимо коснуться этого вопроса постольку, поскольку он связуется со службой Генерального штаба как центрального учреждения, которая, в подготовительный период (период мира), является службой по подготовительным операциям. Примем в основание классическое определение генерала Леера как выразителя русской школы стратегии. На стр. 29-й, том I, § 7-й своего труда Леер называет пять основных подготовительных операций, решаемых в зависимости от «раз выбранной операционной линии»:

1. Организация армии.

2. Выбор и устройство базы.

3. Сосредоточение запасов в базе.

4. Сосредоточение войск в базе, т. е. стратегическое развертывание армии на театре военных действий.

5. Подготовка театра военных действий в инженерном отношении.

Эти пять операций определяются операционной линией, которая вырабатывается единолично (в принципе) высшим командованием, на основании оценки изученной обстановки, и выражается соответствующими оперативными планами. Вспомогательным органом по изучению обстановки, для предоставления высшему командованию данных для ее оценки, и выражению операционной линии в оперативные планы служит Генеральный штаб. Рассмотрим эти операции применительно к флоту.

Первая операция есть, в сущности, создание вооруженной силы, вторую, третью и пятую можно определить как создание средств, обеспечивающих деятельность этой силы, четвертая является созданием наивыгоднейшего исходного положения для применения этой силы. Сущность подготовки сводится, таким образом, к созданию: а) сил, б) средств и в) исходного положения.

Создание силы

Создание вооруженной морской силы можно разделить на две операции, вытекающие из сущности этой силы, слагаемой из:

1. Материальных средств вооруженной борьбы, в широком смысле оружия, в приложении этого понятия к морской войне – судового состава, и

2. Личного состава, применяющего это оружие в период вооруженной борьбы.

Создание средств, обеспечивающих использование силы

Создание средств, обеспечивающих использование силы (оружия), как операция, может быть подразделена на следующие:

1. Устройство базирования флота, т. е. создание и оборудование системы портов-баз (в исключительном случае – порта-базы), обслуживающих судовой и личный состав флота по всем его жизненным потребностям и обеспеченных от захвата их неприятелем.

2. Обеспечение деятельности флота запасами и материалами, иначе говоря, всем необходимым снабжением судового и личного его состава.

3. Подготовка театра военных действий в инженерном отношении, в смысле обеспечения деятельности флота в отношении стоянок, гидротехнических сооружений, в виде искусственных фарватеров, каналов и проходов, устройств службы связи и наблюдения.

Все эти три операции имеют тесную внутреннюю связь, и подразделение их, как вообще всякое искусственное расчленение целого – операции создания средств, обеспечивающих деятельность вооруженной силы, – конечно, является условным, и приводимое дифференцирование может быть с формальной стороны изменено.

Создание исходного положения

Наконец, последней подготовительной операцией является создание для вооруженной силы основного исходного положения, наиболее благоприятного для начала военных действий. Эта операция опять-таки условно может быть подразделена на:

а) Исходное положение в смысле определенного состояния вооруженной силы, приведение ее в готовность для боевого применения. Вопрос этот мог бы, казалось, и не существовать, но, тем не менее, обстановка подготовительного (мирного) и военного периодов всегда имеет отличие уже в силу того, что деятельность наличной вооруженной силы в эти периоды существенно различна и обстановка хотя бы, например, со стороны финансирования этой деятельности также имеет глубокие различия. Поэтому, как общее правило, вооруженная сила должна выполнить известные действия, которые бы явились в окончательном виде тем, что принято называть «боевой готовностью», как бы малы и не существенны они ни были для определенных частей этой силы, и

б) Исходное положение в непосредственном понятии этого термина, т. е. в отношении театра военных действий.

Первая операция называется:

1. Мобилизацией, а вторая

2. Стратегическим развертыванием или сосредоточением.

Этими семью оперативными формами исчерпывается оперативная деятельность Генерального штаба, определяемая операционной линией, которая является общей для каждой из них, получая лишь специальный характер, в зависимости от сущности каждой операции.

О подготовительной операции, выполняемой вооруженной силой

Создаваемые вооруженная сила и средства в каждый момент определяются ее действительным наличием и состоянием. Общее понятие о создании состоит не только из создания сил и средств в буквальном смысле, как постройки судов, баз, образовании запасов, работ по подготовке театра, но и в создании возможности использовать силы и средства в вооруженной борьбе с наибольшим успехом. Последняя операция состоит в обучении личного состава, умении применить оружие в широком смысле этого понятия с наибольшим вредом для противника и наименьшими потерями для самого себя. Эта операция составляет задачу наличия вооруженных сил, образующих флот в его определенном для каждого данного момента состояния. Эта операция является подготовительной, но уже в непосредственной связи с главной, т. е. решающей операцией – боем, и в этом и состоит ее существенное отличие от других операций, имеющих в виду создание сил и средств. В основание ее ложится та же операционная линия, исходящая от того же высшего командования, при котором состоит Генеральный штаб, преподаваемая непосредственному начальнику вооруженной силы или командующему флотом.

Исходя из этой высшей операционной линии, командующий флотом, руководствуясь данными обстановки, дает операционную линию своему штабу, как своему вспомогательному органу, который на основании ее разрабатывает, насколько это возможно, соображения о главной операции (марш-маневре и бое), равно как и о дополнительных в связи с главной. Исходя из этих соображений определяется организация вооруженной силы и метод ее обучения как подготовки к боевому использованию. Итак, все подготовительные операции, выполняемые как отдельными органами, образующими морское ведомство, так и флотом, имеют единую общую операционную линию, получаемую от высшего командования.

О связи подготовительных операций с главными

В каждой операции необходимо различать две стороны: принципиальную и исполнительную или практическую. Принципиальная сторона операции, исходящая из операционной линии, вырабатывается штабом командования, исполнение ее принадлежит известному органу. В подготовительных операциях, сводящихся в основании к трем, т. е. созданию силы, средств и исходного положения, исполнительная часть первых двух составляет преимущественно назначение морского ведомства как совокупности исполнительных органов по этим операциям, исполнительная сторона последней уже принадлежит к вооруженной силе, т. е. флоту. Это дает основание для существенного подразделения их со стороны деятельности высшего командования в смысле управления этими операциями. Мобилизация и стратегическое развертывание являются как бы промежуточными формами, связующими чисто подготовительные операции создания сил и средств с главными. С одной стороны, мобилизация вытекает из первых подготовительных операций, но и в свою очередь оказывает влияние на них, являясь как бы основанием для отдельных действий, например, в операции устройства базирования флота и оборудования баз.

Точно так же развертывание отчасти выливается из подготовки театра в инженерном отношении и базирования, а с другой – оказывает влияние на эти самые операции. В действительности выполнение подготовительных операций происходит путем ряда последовательных приближений. Операционная линия оказывает влияния на все отдельные операции, дифференцируемые лишь условно, по внешним признакам, но, в сущности, составляющие одно неразрывно связанное целое, не только по отношению к трем категориям (подготовительных, главных и дополнительных операций), но и к их совокупности, определяемой единой операционной линией, исходящей от единой высшей власти.

Установление связи Генерального штаба с вооруженной силой

Отсюда вытекает необходимость связи исполнительных органов не только между собой в ведомстве, но и последнего с флотом, практически осуществляемой совместной работой штабов высшего командования – Генерального со штабом командующего морской вооруженной силой, имеющей особо важное значение в вопросах операций мобилизационной и развертывания, исполнителем которых является вооруженная сила, и которые как бы составляют переход от чисто подготовительных операций к главным – решающим. Через эти операции работа Генерального штаба как бы переливается из форм службы Генерального штаба как органа высшего командования в формы штаба командующего флотом как функции высшего командования, в последующую командную инстанцию.

Необходимость связи морского Генерального штаба с Генеральным штабом армии

С общей государственной точки зрения разделение военных действий на сухопутные и морские представляется чисто формальным. Единство высшей государственной операционной линии, которой определяется война по цели и направлению, делает совершенно безразличным для этих задач практическую сторону их решения. Вооруженные силы страны – армия и флот должны иметь общую объединяющую их деятельность, цель, основную операционную линию и вытекающее из этого положения единое верховное командование. Это командование на общих основаниях должно располагать вспомогательным органом, который в военный период носит название «главной квартиры». Организация этой «главной квартиры» входит в задачи подготовительных операций (см.: Леер. Организация армии. Отдел 2-й, подготовительные операции, стр. 21-я) и, при высказанном ранее взгляде о необходимости постоянства организации, – «главная квартира» должна существовать в той или иной форме и в мирное время. Практически она осуществляется подчинением верховной власти Генеральных штабов, как это принято в Германии, начальники которых входят в состав главной квартиры в военное время (как, например, Мольтке в последних прусских войнах). Точно так же была образована «главная квартира» у японцев в минувшую войну, где в ее состав входили начальники обоих Генеральных штабов, подчиненные и в мирное время непосредственно верховной власти.

Во всяком случае, назначение единого верховного командования совершенно неизбежно, будет ли оно образовано с объявлением войны, или же сохранит форму уже принятую в мирное время. Не вдаваясь в вопросы об организации главной квартиры, следует обратить внимание на необходимость установления, так называемых, «совместных действий» вооруженной силы страны – армии и флота, понимаемых не в смысле частных операций, к которым этот термин обычно прилагается, как, например, десантная операция, осада приморской крепости и проч., но в высшем стратегическом понятии.

Раз мы признаем необходимость «совместных действий» армии и флота, то их, конечно, придется распространить и на подготовительные операции. По отношению к последним «совместные действия» должны выражаться в согласовании подготовительных операций, например, по времени, а в вопросах стратегического развертывания и по месту. Операция сосредоточения или развертывания вооруженной силы, в основании которой должна быть положена единая операционная линия, должна быть, по существу, операцией строго согласованной в отношении армии и флота. Понятно, что если развертывание армии не обеспечивает со стороны суши развертывание флота, и наоборот, обнажая, например, пути развертывания, то сама операция становится небезопасной и не удовлетворяет основным требованиям стратегии. В принципе чрезвычайно важно, чтобы момент начала военных действий совпал бы с окончанием развертывания вооруженной силы, а следовательно, здесь необходимо строгое согласование этих морской и сухопутной операций по времени, а так как развертывание неразрывно связуется и с прочими подготовительными операциями, то является потребность общего согласования их, как единой подготовки государства к войне.

Достигнуть этого возможно только при наличии внутренней связи обоих Генеральных штабов, их совместной работы, особенно важной при неопределенном положении вопроса о «главной квартире», которая формируется у нас только с объявлением войны. Совместная деятельность обоих Генеральных штабов только и может удовлетворить требованию единства высшего командования по управлению совместными действиями армии и флота в военное время, вытекающими из подготовительных операций, значение которых Леер определяет известной формулой, которой позволительно дать общее значение: «вооруженная сила, проигравшая войну, проиграла ее до начала военных действий».

Подготовка государства к войне

Заканчивая этот краткий обзор подготовительных операций как области деятельности Генерального штаба, мы коснемся в нескольких словах подготовки государства к войне в более широком смысле этого понятия, чем только в непосредственном приложении его к вооруженной силе. Современное положение государства исключает возможность даже условного ограничения подготовки к войне как специальной деятельности вооруженной силы. В настоящих войнах все государство во всех отраслях его жизни, так или иначе, принимает участие в вооруженной борьбе с другими государствами. Война предъявляет государству требования, гораздо более широкие, чем только подготовка вооруженной силы. Она также требует создания от государства сил, средств и исходного благоприятного для него положения в более общем значении этих понятий. С этой точки зрения государство, готовясь непрерывно к войне как способу осуществления своей задачи в достижении определенных целей, должно создать силу в виде физически и морально здорового населения, проникнутого идеей государственности и признанием превосходства государственных общих задач над личными целями и выгодами. В этом состоит задача государственного воспитания и образования, в которые должны быть введены основания военного начала, военного духа.

Экономические основания, на которых теперь создается государственная жизнь, являются первоисточником средств для подготовки государства, не только в смысле военных подготовительных операций, но и в отношении обеспечения военной деятельности вооруженной силы в период войны. Этот период, несомненно, вносит глубокие изменения в народное хозяйство, во все его отделы, вызывая иногда положения не только косвенно способные отразиться на деятельности вооруженных сил, но и непосредственно повлиять на отношение государства к войне, а следовательно, и тем целям, которые им преследуются.

Война, как говорит д-р Фелькер[656] в своем «Исследовании народного хозяйства Германии в случае войны», является, с национально-экономической точки зрения, хозяйственным кризисом. Война уменьшает производительность, препятствует обмену товаров и является, прежде всего, могущественным фактором потребления или уничтожения экономических средств и имущества, расходом капитала и рабочей силы. Война, сокращая производство, но в то же время заставляя капитал напрягать все свои силы, тем самым нарушает экономическое равновесие. Здесь возникают вопросы чисто финансовые, вопросы производства, товарообмена, вывоза и ввоза. Удары, наносимые войной на эти стороны государственной жизни, могут оказаться более тяжкими, чем истребительные бои на театре военных действий, решающие военные операции. Поэтому государство должно вести свою подготовку к войне, как финансовую, в смысле создания известного фонда для непосредственного ведения войны, так и хозяйственную для удержания неизбежного экономического кризиса от перехода в критическое положение или бедствие.

Наконец, в смысле благоприятного исходного положения государства в отношении обстановки, позволяющей государству сосредоточить все свои силы на театре войны, необходимо создание определенной политической конъюнктуры. Последняя задача получает более чем когда-либо в настоящее время первенствующее значение, при возможности возникновения коалиционных войн и относительно малой вероятности войны в виде единоборства двух каких-либо держав. Эти вопросы, составляющие предмет внешней политики, теснейшим образом связаны с военной политикой, непосредственно базирующейся на состоянии вооруженных сил государства. Из этого состояния вытекают представления об опасном, а потому нежелательном противнике и могущественном, а следовательно, желанном союзнике, которые ложатся в основание всех политических комбинаций.

Отсюда совершенно ясна связь между подготовкой вооруженной силы государства с общей его подготовительной деятельностью к войне и необходимость известного согласования отраслей этой деятельности, хотя [бы] по общему элементу времени. Все эти вопросы не составляют непосредственно предмета занятия Генерального штаба. Они, скорее, относятся к прямой деятельности начальника Генерального штаба или высшего командования, которому подчинен Генеральный штаб, но так как последний является его ближайшим вспомогательным органом, то Генеральный штаб может быть привлечен к известной работе в деле общей подготовки государства к войне, хотя эта работа и не может быть точно регламентирована.

[Глава] 4

МОРСКОЙ ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ

Образование морского Генерального штаба в России

Если высказанный афоризм, что «военная сила, проигравшая войну, проиграла ее до начала военных действий», и может возбудить некоторое сомнение в смысле общего значения, то справедливость применения его к минувшей войне не составляет вопроса. Война была проиграна, прежде всего, потому, что о ней никто не думал и никто не готовился. Вопроса о подготовке к войне не было вовсе, – равно как и не существовало никакого плана войны.

В 1905 году 10-го декабря, т. е. тогда, когда последняя война уже стала историческим фактом, лейтенантом Щегловым[657] была представлена морскому министру работа под наименованием «Стратегический обзор Русско-японской войны», в которой детально была разобрана обстановка, определенная полным отсутствием в нашем флоте какой-либо подготовки к войне, и вытекающая из этого положения необходимость создания специального органа, который ведал бы этой подготовкой – Генерального штаба. В своих дальнейших работах по этому вопросу, образовавших труд под наименованием «Значение и работа штаба на основании опыта Русско-японской войны», лейтенант Щеглов выяснил детально организацию морского Генерального штаба как штаба высшего командования с выделением его из состава морского министерства и подчинением непосредственно верховной власти, наравне с командующим морскими вооруженными силами. По схеме лейтенанта Щеглова морской Генеральный штаб состоял из двух отделов: 1) стратегического и 2) мобилизационного.

Первый подразделялся на отделения: а) оперативное, б) русской статистики, в) иностранной статистки, г) архивно-историческое. Второй состоял из: а) отделения личного состава и б) отделения материальной части. Отделения стратегического отдела, в свою очередь, подразделялись (кроме архивно-исторического) по трем нашим морским театрам: а) Балтийскому или Северному, б) Черноморскому или Южному и в) Тихоокеанскому или Восточному. При стратегическом отделе состояло особое разведочное бюро, на которое возлагалась тайная разведка. Комплектация морского Генерального штаба определялась лейтенантом Щегловым из 1-го адмирала (начальника), 10-ть штаб и 30-ть обер-офицеров. Таковы были соображения, которые легли в основание учреждения морского Генерального штаба.

Высочайшим рескриптом, данным на имя морского министра 24 апреля 1906 года, было учреждено управление морского Генерального штаба, наименование принятое по аналогии с управлением Генерального штаба армии, и в именном высочайшем указе Правительствующему Сенату от 5-го июня 1906 года Управление морского Генерального штаба именуется уже морским Генеральным штабом. Существеннейшим отличием этого штаба от предлагаемого лейтенантом Щегловым, являлось положение морского Генерального штаба как учреждения, входящего в состав морского министерства, с вытекающим отсюда подчинением начальника морского Генерального штаба непосредственно морскому министру, с представлением ему права личного всеподданнейшего доклада в присутствии морского министра, согласно вышеприведенному высочайшему рескрипту. Соответствующий приказ по морскому ведомству, определивший первоначальную схему и состав морского Генерального штаба, был дан от 29 апреля 1906 года за № 157. Организация морского Генерального штаба первоначально выразилась следующим образом.

Морской Генеральный штаб состоял из трех оперативных отделений, соответствующих трем морским театрам, отделений русской статистики, иностранной статистики и исторического. Мобилизационной части не было образовано, и она осталась при главном морском штабе. Причиной этого, по крайней мере, формальной, явилось преобразование «стратегической части главного морского штаба и связанной с ней организационной части мобилизации флота» в морской Генеральный штаб, согласно высочайшему рескрипту от 24 апреля 1906 года. Таким образом, мобилизационная часть главного морского штаба сохранила свое положение, выделив в морской Генеральный штаб только вопросы организационного характера, сохранив исполнительные функции по производству мобилизационных расчетов и соображений.

Первоначальный личный состав морского Генерального штаба состоял из начальника, помощника его (штаб-офицера) и 16-ти штаб– и обер-офицеров. Дальнейшие преобразования в организации Генерального штаба происходили путем внутренних распорядков и определялись потребностями, вытекающими из характера работы штаба и его положения как одного из центральных учреждений морского министерства. С первых дней своего существования вновь учрежденный морской Генеральный штаб встретил необходимость огромной организационной работы. Вопросы организационные, строго говоря, не входят в круг прямых обязанностей и задач Генерального штаба, но так как они являются основанием всякой деятельности и организация, по существу, определяет работу каждой исполнительной части, а исследования по русской статистике скоро выяснили полное отсутствие правильной организации, как ведомства, так и флота, то мало-помалу отделение русской статистики вылилось в форму организационно-мобилизационной части, причем мобилизационная сторона дела сохранила исключительно организационный характер, русская же статистика была распределена по оперативным отделениям. В таком виде внутреннее устройство морского Генерального штаба сохранилось до настоящего времени.

Здесь приводится этот краткий фактический очерк создания и организации морского Генерального штаба, совершенно не имея в виду критическое исследование тех форм внутреннего устройства штаба, о которых сообщалось выше, т. к. подобная задача совершенно не может быть выполняема в соображениях по службе Генерального штаба, которые должны быть совершенно академическими. То или иное внутреннее устройство морского Генерального штаба будет принято, Генеральный штаб как учреждение, носящее это наименование, имеет свои цели и должно выполнять известную работу – работу Генерального штаба, и нести определенные функции, в совокупности называемые службой Генерального штаба.

Краткий очерк морских Генеральных штабов европейских государств

Перейдем теперь к краткому изложению организации морских Генеральных штабов иностранных государств. Как выше упоминалось, Генеральные штабы можно подразделить на две категории:

1. Собственно Генеральные штабы, т. е. штабы высшего командования, состоящие в непосредственном подчинении верховной власти или лицу, облаченному властью высшего командования, и

2. Генеральные штабы, составляющие часть морского министерства или ведомства и подчиненные высшему командованию посредством министра или лица, ему соответствующего. Морские Генеральные штабы первого типа имеются только в Германии и Японии.

Необходимо оговориться, что, как общее правило, вся внутренняя организация Генеральных штабов, или соответствующих им учреждений, всеми государствами сохраняется в секрете, и чем серьезнее поставлена работа Генерального штаба, тем труднее добыть о ней какие-либо сведения. В приказах, декретах и прочих официальных бумагах, относящихся до Генеральных штабов, говорится только об общих местах, о планах войны, обороны и т. п., но почти не сообщаются детальные сведения о подразделении штаба на отделения, о работе и назначении этих отделений. Особенно это справедливо в применении к германскому и японскому Генеральным штабам.

Германия

В Германии соответствующим учреждением является адмиральский штаб флота, подчиненный вместе с главнокомандующим флотом открытого моря, командующим крейсерской эскадрой на Дальнем Востоке и командирами обеих морских станций в Киле и Вильгельмсгафене непосредственно императору. Морской Генеральный штаб германского флота соответствует в общих чертах большому Генеральному штабу армии. Во главе его стоит начальник Генерального штаба флота, который подчинен непосредственно императору и обладает дисциплинарными правами, предоставленными в армии командиру корпуса[658]. Морской Генеральный штаб состоит из центрального отдела с адъютантской частью и трех отделений. Служебные обязанности распределяются между отделениями, согласно указаниям начальника штаба. В круг служебных обязанностей штаба входит: боевая готовность флота, мобилизация, планы операций, собирание и передача сведений, а кроме того, все военно-политические дела судов, находящихся за границей. Относительно дел и вопросов последней категории, морской Генеральный штаб является исполнительным органом приказаний, отдаваемых непосредственно императором. Наподобие организации Генеральных местных штабов при высших начальниках в армии, при высших начальниках флота имеются точно такие же местные морские Генеральные штабы, которые решают те же задачи частного характера.

Англия

До 1909 года существовало в английском флоте учреждение, известное под именем Intelligence Department of Admiralty, составлявшее нечто подобное штабу 1-го морского лорда Адмиралтейства, который, по своему положению, является как бы начальником морского Генерального штаба. Department'ом заведовал контр-адмирал, или капитан 1-го ранга, непосредственно подчиненный 1-му морскому лорду. Высшее командование, до некоторой степени, принадлежало Board of Admiralty – Совету адмиралов, в состав которого входят и морские лорды Адмиралтейства. Первый морской лорд ответственен перед первым лордом Адмиралтейства, который состоит членом кабинета министров, т. е. морским министром. Необходимо заметить, что последний по традиции никогда не может быть морским офицером.

Intelligence Department первоначально состоял из четырех отделений, которые можно назвать по существу, не придерживаясь точного перевода, следующим образом:

1. Разведочное и военно-статистическое.

2. Мобилизационное.

3. Стратегическое.

4. Английской статистики.

В какой мере стратегическое отделение являлось оперативным – неизвестно. По-видимому, оно ограничивалось только разработкой военно-политической обстановки, которая сообщалась командующим флотами. Основные задания больших маневров также вырабатывались и сообщались командующим флотом этим Department'ом. Оперативная работа частью выполнялась военно-морской Академией в Портсмуте. Главные задачи Department^, судя и по его названию, заключались в разработке данных по обстановке и по представлению этих данных командующим флотами, с одной стороны, и первому лорду Адмиралтейства, ведущему военно-морскую политику Англии, с другой.

Будучи органом морского министра, ни в каком случае не являющимся высшим командованием, этот орган не мог, строго говоря, называться Генеральным штабом – его задачи были скорее военно-политические, чем стратегические, хотя последние, как вытекающие из первых, отчасти входили в круг его ведения. Осенью 1909 года был создан Морской мобилизационный департамент, на который было возложено составление планов войны и мобилизационных. Это учреждение было подчинено также первому морскому лорду Адмиралтейства, и Intelligence Department определился только как разведочный и военно-статистический орган. Для объединения деятельности 2-х департаментов и Академии был учрежден при первом морском лорде военно-морской Совет, в который входили начальники этих учреждений. В минувшем году Англия решила учредить у себя морской Генеральный штаб как ответственное перед парламентом за состояние и оперативную готовность флота учреждение, о котором будет сказано ниже.

Франция

Морской Генеральный штаб подчинен морскому министру, как часть морского министерства. Морской министр не является высшим командованием ни в каком случае; как и в Англии, он есть руководитель морской политики страны, ответственный перед парламентом. Морской Генеральный штаб состоит из трех отделений:

1. Разведочного и иностранной статистики.

2. Обороны берегов и колоний, ведающее совместными операциями с сухопутными силами.

3. Оперативно-мобилизационного и французской статистики.

При штабе состоят: гидрографическое управление и бюро передвижений флота. Характерно соединение функций оперативных, мобилизационных и по собственной статистике в одно отделение штаба. На третьем отделении, кроме разработки маневров, лежат обязанности по совместной разработке вопросов, относящихся к войне, с министерствами военным, колоний и иностранных дел. Не будучи штабом высшего командования, французский морской Генеральный штаб также, строго говоря, не есть Генеральный штаб. Необходимо заметить, что главнокомандующий флотом в военное время предусматривается во Франции еще в мирное время по должности старшего вице-адмирала флота, который является и членом Совета государственной обороны.

Большая часть оперативных функций в деле подготовительных операций, как, например, вопросы о создании флота, оборудовании театра военных действий, решаются во Франции «Высшим морским Советом», состоящим под председательством морского министра, членами которого состоят начальник морского Генерального штаба, начальники эскадр, морские префекты и четыре вице– и контр-адмирала. Этому совету, под председательством морского министра, вообще говоря, не военного, и принадлежит, в сущности, высшее руководство подготовительными операциями флота. Морской Генеральный штаб несет, главным образом, функции органа разрабатывающего обстановку и выполняющего все мобилизационные расчеты. Оперативная деятельность штаба, по-видимому, является весьма неопределенной, но все-таки существует как таковая. Не трудно заметить, что высшее командование (если этот термин можно приложить в данном случае) во Франции образует упомянутый «Высший морской Совет», вспомогательным органом которого является морской Генеральный штаб.

Италия

Организация морского Генерального штаба сходна с французской. Начальник «Главного штаба флота» предполагается быть во время войны или начальником штаба главнокомандующего, или командующим флотом, причем подчинен морскому министру. Главный штаб флота состоит из четырех отделов:

1. Оперативного.

2. Береговой обороны (морские крепости и служба связи).

3. Мобилизации и морских перевозок.

4. Разведочного бюро (состоящее при 1-м отделе).

Высшее командование подготовительными операциями принадлежит, как и во Франции, «Комитету адмиралов», состоящих под председательством морского министра… В члены этого комитета входят начальники эскадр, командиры портов, коменданты приморских крепостей, начальник морского Генерального штаба, главный корабельный инженер, председатель комитета для рассмотрения судовых проектов и председатель высшего морского совета (последнее учреждение имеет чисто совещательный характер, рассматривая все вопросы, которые представляются на усмотрение морского министра и обсуждаются со всех точек зрения, включая и стратегическую с тактической).

В итальянской системе обращает внимание предполагаемое назначение начальника морского Генерального штаба на пост начальника штаба главнокомандующего, которому он в мирное время не подчинен. Во всем остальном итальянский морской Генеральный штаб очень близок по характеру к французскому и не является, в сущности, штабом высшего командования подготовительными операциями, которого и не существует, а оно заменено коллегиальным учреждением, «Комитетом адмиралов», с морским министром во главе, который никакого отношения к высшему командованию не имеет.

Соединенные Штаты Северной АМерики

Морской Генеральный штаб в Соединенных Штатах вообще не существует. Управление мореплавания – Bureau of Navigation, входящее в состав 10-ти отделов Department of the Navy, или морского министерства, ближе всего подходит к нашему главному морскому штабу до образования Генерального штаба. При Bureau of Navigation состоит Office of Naval Intelligence, т. е. разведочное и военно-статистическое отделение. Оперативное отделение образует особое учреждение, под наименованием General Board, в состав которого входят командующий флотом, начальники Bureau of Navigation, Office of Naval Intelligence и начальник военно-морской академии. General Board, в сущности, составляет только высшее учреждение оперативного характера, тем более что оно не постоянное, подобно высшим морским советам Франции и Италии. Детальная же оперативная работа подлежит разработке в военно-морской академии, которая в силу этого занимает совершенно исключительное место в ряду других высших военных образовательных учреждений. Если прибавить, что все перечисленные учреждения подчинены Secretary of the Navy, или морскому министру, официально ответственному лицу за управление флотом в мирное время и за ведение операций во время войны, причем последний подчинен президенту – главному начальнику всех вооруженных сил страны, то станет ясно, что никакой постоянной организации высшего командования в Соединенных Штатах нет, равно как и Генерального штаба.

Япония

Морской Генеральный штаб японского флота, так же как и германского, является вторым представителем штаба высшего командования. Японское название его – Кайгун Гун-рэй-бу, в буквальном переводе означает морской департамент военных приказаний, но при официальных сношениях на английском языке он называется морским Генеральным штабом. В лице своего начальника он подчинен непосредственно императору вместе с командующими морскими силами и начальниками адмиралтейств. Морской министр является только представителем по морской политике в парламенте и начальником исполнительных органов, образующих министерство. Начальник морского Генерального штаба входит во время войны в состав «Главной квартиры», офицеры Генерального штаба во время войны частью переходят с начальником в главную квартиру, частью распределяются по штабам эскадр и отрядов. Начальник морского Генерального штаба, по приказанию императора, делает смотры флоту и является старшим посредником на больших маневрах. Точная внутренняя организация японского морского Генерального штаба, как и германского, малоизвестна. По-видимому, он состоит из двух частей или четырех отделений: 1-й отдел или часть состоит из:

1. Оперативного отделения.

2. Отделения морских перевозок и снабжения.

3. Отделения военных портов и станций и их обороны.

2-й отдел является военно-статистическим, разведочным и вообще работающим по изучению обстановки. Нельзя не обратить внимания, что морской Генеральный штаб в Японии комплектуется почти исключительно штаб-офицерами.

Попробуем сделать некоторые выводы из изложенной краткой характеристики Генеральных штабов морских держав. С точки зрения на Генеральный штаб как штаб высшего командования подготовительными операциями только в Германии и в Японии имеются морские Генеральные штабы. Во Франции и Италии Генеральные штабы флота высшему командованию не подчинены. Управление подготовительными операциями принадлежит в этих государствах коллегиальным учреждениям – «Советам адмиралов», которые лишены самого существенного признака командования – единой власти, вытекающей из единства основной творческой идейной работы командования. Что касается до Англии и Соединенных Штатов Северной Америки, то там Генеральных штабов не было, а в Соединенных Штатах и теперь нет; в Англии первый морской лорд, до известной степени, исполнял функции начальника Генерального штаба… Органы, отвечающие, до некоторой степени, понятию о Генеральном штабе, скорее всего, подходили к разведочным и военно-статистическим отделениям Генеральных штабов. Оперативные функции были развиты слабо: в Англии они ограничивались скорее разработкой военно-политических соображений, чем разработкой оперативных планов; в Америке оперативная работа выполняется морской академией, причем высшее руководство подготовительными операциями принадлежит случайному совещательному органу – General Board. Высшее командование в Соединенных Штатах формально определяется президентом, но практическая сторона этого командования не подлежит сомнению в смысле фиктивности.

Совершенно особо от этих учреждений стоит наш морской Генеральный штаб. Он подчинен министру, который является уполномоченным верховной властью главным начальником флота и ведомства, и ему подчинены командующие флотами, но с другой стороны, морской министр не является высшим командованием в военное время, и положение его в этом смысле представляется неопределенным. Во всяком случае, назначение морского министра непосредственно верховной властью и единоличное подчинение его этой власти определяют положение морского Генерального штаба у нас гораздо правильнее, чем в других государствах, кроме Германии и Японии. Морской министр у нас является фактически высшим командованием в мирное время, и с этой точки зрения подчинение ему Генерального штаба, как его вспомогательного органа по командованию (управлению) подготовительными операциями, представляется логичным. В других же государствах морской министр ни в каком случае не является командованием – это руководитель морской политики, представитель флота в парламенте или глава исполнительных органов (министерства), и подчинение ему Генерального штаба является совершенно неправильным, но, так как в государствах с парламентским режимом высшего командования нет, то его и заменяет фиктивно либо министр, либо коллегиальное совещательное учреждение, вернее, и то и другое вместе. С военной точки зрения такая организация не выдерживает критики, и нет никакого сомнения, что слова фельдмаршала Мольтке, говорившего о Генеральном штабе как понятии неотделимом от командования и составляющем реальную силу, справедливы, – этой силы у них не имеется.

Прежде чем покончить с вопросом о морских Генеральных штабах иностранных государств, необходимо сказать о том, что Англия сознала этот недостаток и 1-го января нынешнего 1912 года учредила морской Генеральный штаб под именем Admiralty War Staff, одновременно выяснив вопрос о высшем командовании. Высшее командование выражается, как выше указано: Board of Admiralty – Совет[ом] адмиралов, – но так как практически коллективное командование не может существовать, то единоличным представителем его является первый морской лорд адмиралтейства, которому (а также Board of Admiralty) подчинен Admiralty War Staff, по наименованию представляющий штаб высшего командования – Совета адмиралов. Начальник Admiralty War Staff непосредственно подчинен 1-му морскому лорду. Штаб состоит из 3-х отделов:

а) оперативного,

б) информационного (Intelligence Division) и

в) мобилизационного.

Прежний Intelligence Department, с весьма неясными оперативными функциями, преобразуется в Intelligence Division, который является органом по обстановке с функциями разведочными, военно-статистическими и историческими (опыт современных войн). Детали пока еще не разработаны и неизвестны. Во всяком случае, это учреждение может быть названо Генеральным штабом, и слабое место его заключается в высшем командовании, – неясно выраженном и представляющем комбинацию из коллегиального органа Совета адмиралов и 1-го морского лорда.

Теоретическая организация морского Генерального штаба

Итак, Генеральный штаб есть, прежде всего, вспомогательный орган высшего командования, которому он непосредственно подчинен. В существующей организации нашего морского ведомства такое командование является в лице морского министра. На морского министра ложатся функции главного начальника флота и морского ведомства, хотя и не редактированные в существующем положении, но, тем не менее, сохранившиеся во всем объеме, путем единоличного непосредственного подчинения морского министра верховной власти и фактическому подчинению морскому министру всего флота и ведомства. Штабами при высших командованиях состоят Генеральные штабы, как его вспомогательные органы в деле выработки оперативных планов, подготовки вооруженной силы к войне, как ряда определенных подготовительных операций.

Так как вся деятельность флота и морского ведомства в мирное время является совокупностью подготовительных операций, то на Генеральном штабе лежит обязанность ориентировать и предоставлять все необходимые данные высшему начальнику по обстановке, как совокупности всех условий для деятельности, в таком виде, чтобы начальник мог дать надлежащую оценку этой обстановки и создать идею подготовительных операций, или идею плана подготовки к войне (операционную линию), выразив ее в виде оперативных директив, сообщаемых морскому Генеральному штабу. Далее на Генеральном штабе лежит обязанность разработать эти оперативные директивы в оперативный план, иначе называемый планом подготовки к войне или планом войны. Работа Генерального штаба, как сказано, распадается по существу на две части: а) по изучению обстановки, как совокупность всех условий для деятельности, и б) по собственно оперативной работе. Этими двумя отделами, в сущности, исчерпывается вся деятельность и назначение Генерального штаба.

Всякая другая работа не есть работа Генерального штаба, она условно может существовать при нем, но не в нем, как в Генеральном штабе. Всякая организационная, распорядительная, административная, техническая деятельность должна быть в принципе изъята из Генерального штаба, так как для этой цели должны существовать специальные органы. Если мы примем вышеприведенные положения, то организация морского Генерального штаба является совершенно определенной и ясной. Отдел штаба по изучению обстановки, в силу различия свойств и методов работы, распадается на три отделения:

1. ведающее изучением вероятных противников, или отделение иностранной статистики;

2. ведающее изучением собственных сил, средств и ресурсов, или отделение русской статистики;

3. изучающее обстановку с исторической точки зрения, или отделение военно-историческое.

В свою очередь, отделение иностранной статистики, в силу различия приемов и исследования вероятных противников, разделяется на две части: а) разведочную и б) военно-статистическую. Оба статистических отделения должны быть еще подразделены, в силу физико-географических условий обстановки, на три театра[659]. Оперативная часть, или отдел морского Генерального штаба, должен быть подразделен на отделения по трем театрам, как это было принято при учреждении Генерального штаба. В принципе, также желательно разделение военно-исторического отделения по трем главным театрам, но если детально разобрать деятельность военно-исторического отделения как органа морского Генерального штаба, дающего ориентировку обстановки со стороны исторического опыта, то, может быть, наиболее правильным явится подразделение военно-исторического отделения на две части:

1. обрабатывающую опыт современных войн и

2. занимающуюся документальной разработкой по архивным материалам прежних кампаний.

Такое подразделение существует в большом Генеральном штабе в Германии, и надо думать, не без серьезных оснований, принимая во внимание различие приемов и методов в работе по этим двум отделам.

Связь организации Генерального штаба с организацией министерства

Необходимо иметь в виду, что такая теоретическая организация Генерального штаба находится в тесной связи с соответствующей организацией морского министерства или ведомства, которое должно составлять ряд исполнительных органов, определяемых частными подготовительными операциями. Выше указывалось, что организация морского министерства, соответствующая последнему «Положению об управлении морским ведомством», до известной степени удовлетворяет этому требованию, но только до известной степени.

Подобная военная организация ведомства исходит из взгляда на мирную деятельность как не отличающуюся от военной, из взгляда на каждый род деятельности как операцию и на управление как командование. Без сомнения, такое положение не всегда проводится на курсах военной администрации, и начала, положенные в организацию министерства, не только у нас, но и в большинстве государств, совершенно иные.

Если смотреть на штаб с высказанной выше точки зрения, то его необходимо будет дополнить исполнительной частью или отделом распоряжений и приказаний. Практически исполнительные функции нашего морского Генерального штаба выражаются в форме докладов с испрошением соответствующих приказаний морского министра, в виде резолюций, которые сообщаются штабом соответствующим исполнительным органам. Резолюции министра вообще являются как бы директивами по докладываемым вопросам, но иногда имеют и категорическую форму приказаний. Этот прием соответствует положению министра как высшего командования и в то же время начальника морского министерства, которому каждое центральное учреждение делает соответствующие доклады и получает непосредственно указания, и поэтому нет необходимости в особом распорядительном органе при морском Генеральном штабе; что же касается до флота, подчиненного также министру, то по отношению к нему распорядительным органом является главный морской штаб, в котором сосредоточиваются, согласно положению, «распоряжения морского министра по управлению флотом».

Распорядительный орган Генерального штаба явился необходимым в том случае, если бы морской министр являлся только высшим командованием и непосредственно министерством не ведал.

Организационно-мобилизационная часть

Выше сообщалось, что жизнь вызвала необходимость образования в морском Генеральном штабе организационного отделения, в котором также сосредоточились и тактико-технические функции. Мы переживаем теперь совершенно исключительное время, когда возникает необходимость не только создавать что-либо, но и упорядочить, привести в систему и сорганизовать то, что уже имеется. Принципиально каждое учреждение или каждая часть, имеющая определенные задачи, должно выработать соответствующую организацию, которая является выражением разделения труда и определением функций отдельных элементов или единиц, входящих в состав данного учреждения или части. С этой точки зрения, например, боевую организацию должен выработать непосредственно флот, руководствуясь тактическими основаниями и пользуясь опытным методом.

Но требования, предъявляемые некоторыми организационными работами, вызывают необходимость, во-первых, теоретической разработки, иногда связанной с формами коллективной или совещательной деятельности, и вообще практически трудно выполнимы в обстановке плавания, наконец, они бывают и связаны с оперативными планами. Таким образом, организационная работа если и не существует в постоянных размерах, то почти всегда является в том или ином виде. Точно так же тактические соображения, например, тесно связанные с проектами боевых судов, казалось бы, должны быть сосредоточены в той части морского министерства, которая ведает новым судостроением, но, по существующему характеру этих учреждений, практическое выполнение этого соображения вызвало бы много затруднений ввиду малой связи последних с плавающим флотом. Учреждение новой комиссии по наблюдению за постройкой судов из строевых офицеров до некоторой степени решает этот вопрос, но для проектирования боевых судов все-таки является необходимость в специальном органе, который бы ведал соответствующими вопросами с чисто военной точки зрения, которая занимает в чисто технических учреждениях не всегда первенствующее место.

Подобные соображения, которые вызываются самою жизнью, конечно, нельзя игнорировать, хотя бы с точки зрения подготовки к войне, и морской Генеральный штаб обыкновенно и берет на себя эти функции. Отсюда и вытекает потребность особой части организационно-тактической, которая по существу должна состоять при Генеральном штабе, не входя собственно в его состав. Вопрос этот вообще осложняется тем положением, что морской Генеральный штаб не является исключительно штабом высшего командования, уже потому, что это командование у нас не вполне дифференцировано, а сливается с непосредственным начальствованием ведомством или министерством, а потому штабу необходимо иметь в виду задачи вспомогательного органа не только высшего командования подготовительными операциями, но вспомогательного органа по управлению морским министром своим министерством. В отношении последней формы управления вспомогательная роль морского Генерального штаба заключается в ориентировке морского министра по вопросам, главным образом, организационным и тактическим.

Мы говорили также о мобилизационной части, предусматриваемой первоначальной работой лейтенанта Щеглова, как особый отдел штаба. Вопрос о мобилизационной части представляется весьма важным, и на нем необходимо остановиться несколько подробнее.

Мобилизационная часть

«Мобилизация» является подготовительной операцией, вместе со стратегическим развертыванием образующей совершенно особую группу в ряду прочих подготовительных операций по созданию сил и средств. Это есть операции, исполнительная часть которых уже принадлежит флоту и через которые деятельность морского Генерального штаба сливается с работой штаба командующего морскими силами.

Ведомство уже почти не принимает в них непосредственного участия. По существу, план мобилизации, как план всякой подготовительной операции, входит в состав работы Генерального штаба. Более подробно об этом будет говориться при рассмотрении работы оперативной части штаба, пока же ограничимся замечанием, что выполнение плана вызывает необходимость очень обширных и сложных работ по мобилизационным расчетам, как по личному составу, так и по материальной части.

Такая работа по мобилизационному учету и расчетам должна принципиально выполняться соответствующим центральным органом министерства, являясь уже по отношению к плану исполнительной его частью. В нашей организации министерства такой орган имеется при главном морском штабе, в виде мобилизационного отделения этого штаба.

Из тех сведений, которыми мы располагаем относительно иностранных Генеральных штабов, как пример, германский и японский, видно, что мобилизационные задачи частью возложены на Генеральный штаб, частью на какие-то мобилизационные органы морского министерства. Так, например, в Германии имеется мобилизационное отделение во 2-м департаменте министерства. В Японии мобилизационного отделения в морском Генеральном штабе не существует. Во всяком случае, работа по мобилизационному учету не может являться функцией высшего командования, а должна принадлежать исполнительному органу министерства, а потому если мобилизационная часть и может состоять при Генеральном штабе, то только по соображениям административного свойства, но не вытекающим из сущности Генерального штаба как вспомогательного органа высшего командования.

Глава 5

СЛУЖБА МОРСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА КАК ШТАБА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ

Служба информационного отдела

Примем положение, что морской Генеральный штаб, как вспомогательный орган высшего командования, должен быть подразделен на два основных отдела: 1) изучающий и обрабатывающий всю совокупность условий для деятельности, иначе говоря, обстановку и 2) разрабатывающий преподаваемую высшим командованием идею операции (операционную линию) в оперативные планы. Первый отдел можно назвать информационным, второй называется оперативным.

Приступим к рассмотрению службы 1-й группы органов, образующих информационный отдел. Как уже говорилось, подразделение этого отдела определяется различием методов и приемов получения и обработки необходимых материалов и данных по двум сторонам обстановки, слагающейся из собственных сил, средств и ресурсов и таковых вероятного противника. С этой точки зрения представляется естественным подразделение информационного отдела на органы русской военной статистики и иностранной, с дальнейшим расчленением их по театрам военных действий. Не входя в организационную сторону устройства статистических органов морского Генерального штаба, можно выработать несколько схем, вообще удовлетворяющих требованиям и сводящихся к двум формам: а) разделению военной статистики по театрам и расчленению каждого театра на русскую и иностранные отделения, и б) разделению военной статистики на две части: русскую и иностранную, с дальнейшим расчленением каждой по театрам. Сущность работы остается при этом, конечно, неизменной.

Основной задачей информационного отдела является представление обработанных данных по обстановке, высшему командованию для оценки последним этой обстановки, а также оперативному отделу штаба, так как последний, разрабатывая директивы высшего командования в форме оперативных планов, должен руководствоваться той же обстановкой. Далее, чтобы не усложнять изложение, будем понимать под высшим командованием – начальника морского Генерального штаба, который, с точки зрения службы штаба, является его непосредственным руководителем. Для нашей цели совершенно безразлично, кому представляет начальник Генерального штаба результаты работы этого штаба и от кого он получает необходимые директивы для дальнейшей оперативной деятельности.

Военная обстановка, подлежащая изучению Генерального штаба, представляет так называемое массовое явление, исследование которого возможно только путем применения статистического метода наблюдений. Последний, в свою очередь, состоит в подразделении изучаемой массы (совокупности явлений, или результатов деятельности) на большее или меньшее число групп, в состав которых входят неделимые, обладающие каким-либо общим определенным признаком. Теория статистики указывает, что для изучения таких групп необходимо: 1) определить изучаемую массу в пространстве, 2) во времени, 3) избрать неделимые, служащие объектом непосредственных наблюдений и 4) определить признаки, присутствие которых имеется в виду констатировать относительно всех неделимых массы.

Определение исследуемого массового явления в пространстве основывается, прежде всего, на данных географических, в военном смысле, в виде военно-географического изучения. По отношению ко времени необходимо иметь в виду, что теоретически все статистические наблюдения должны быть приурочены к одному определенному моменту, что на практике выполняется с большим трудом, особенно по отношению к иностранным государствам. Военная обстановка, вообще, беспрерывно меняется, и для статистических наблюдений, которые должны быть относимы к определенному времени, приходится прибегать к так называемым «переписям». Последние, однако, применимы только по отношению к явлениям относительно мало изменяющимся или имеющим характер периодичности, к явлениям же, обладающим большой изменчивостью во времени, необходимо применять прием «текущей регистрации».

Разделение изучаемой массы (совокупности явлений) на объекты наблюдений, прежде всего, определяется природой массы (военной обстановки), слагаемой с военной точки зрения из: а) сил (личного состава и оружия), б) средств (обеспечивающих их успешное и целесообразное применение), в) ресурсов (определяющих их создание), г) условий распределения и состояния их по месту, д) условий распределения и состояния их во времени, е) целей и задач на них возлагаемых. Дальнейшим основанием выделения объектов наблюдений служат те цели, для которых производятся исследования. Например, задаваясь целью изучения десантных операций, мы выделим объекты наблюдений в виде: 1) перевозочных средств, 2) средств посадки десанта, 3) средства высадки, 4) вооруженной силы, назначаемой для десанта и проч. Эти же цели определяют выбор признаков, присутствие или отсутствие которых у каждого объекта наблюдений должно констатировать непосредственное наблюдение. Не входя в дальнейший разбор этих вопросов, подробно рассматриваемых специальными трудами по теоретической статистике, следует иметь в виду необходимость ознакомления со статистическим методом, который должен быть принят в отделе Генерального штаба, носящем наименование статистического.

Собранный материал по обстановке для того, чтобы его возможно было бы использовать, с наименьшими затратами труда и времени, для надлежащей оценки, должен быть обработан в виде сводок и представлен в виде таблиц и графиков. Графический способ изображения статистических сводок имеет крайне важное значение для быстрой и правильной оценки данных по обстановке, и следует принять за правило пользоваться им всегда, где только это возможно. Поэтому военно-статистические органы Генерального штаба должны представлять начальнику результаты своих работ, по возможности, в виде карт, схем, картограмм, диаграмм, прилагая к ним объяснительные записки и таблицы. Никакое описание угольных складов с таблицами, определяющими их состояние или наличие, не представит того, что даст сразу карта с графическим изображением запасов, распределенных на театре, и графической или условной характеристикой складов этих запасов.

Органы военно-статистического отдела, занятые русской статистикой, могут пользоваться совершенно свободно принятыми статистикой способами. Деятельность каждого статистического органа распадается на две части: 1) собирание или получение материала и 2) его обработка. В отношении сбора и получения желаемых сведений и заключается отличие работы русской статистики от иностранной, которой необходимо прибегать для этой цели к совершенно особым приемам.

Русская военная статистика может получать материал, отчасти, в обработанном виде непосредственно, как от центральных учреждений министерства, из которых каждое ведет определенную статистическую работу, так и от всех правительственных органов, равно как имеет возможность получать все необходимые сведения путем непосредственных наблюдений и применения приемов переписей и текущей регистрации, посредством сосредоточения в штабе определенных данных в установленные сроки. Работа отделения русской статистики является, главным образом, со стороны обработки материала, так как ни одно правительственное учреждение не может отказать Генеральному штабу в предоставлении его органам необходимого статистического материала, который может быть получен сразу в обширном размере и потребует большой работы для приведения его в систему и выражения в наиболее практичной форме. По окончании этой основной работы деятельность отделения русской статистики должна уменьшиться в объеме и свестись к организованной системе периодических переписей и текущей регистрации непрерывно меняющихся факторов.

Политическая обстановка, по существу, выходит из ведения русской статистики, так как Генеральный штаб, в лице его начальника, должен быть всегда ориентирован министерством иностранных дел в этой области по всему, что относится до политической государственной деятельности.

Работа русского военно-статистического отделения

Представляется целесообразным разделение всего материала, подлежащего статистической обработке, на три основных отдела: 1) сил, 2) средств и 3) ресурсов. К первому относятся все данные по: а) боевому судовому составу и б) личному составу, обслуживающему боевые части флота. По этому отделу русская статистика должна вестись путем текущей регистрации:

1) Учет боевого наличия судов флота, для чего должна располагать всеми сведениями о готовности каждого судна.

2) О ремонте боевых судов.

3) О дислокации боевых частей флота и о местонахождении отдельных судов, находящихся в заграничном плавании.

Путем получения периодических сведений располагать всеми данными по:

4) Состоянию личного состава боевых частей флота.

5) Состоянию работ на судах строящихся и капитально ремонтирующихся.

6) Состоянию судов в отношении потребностей в ремонте, переделок и замены различных устройств, непосредственно связанных с боевыми качествами корабля.

Кроме того, отделение русской статистики должно располагать всеми стратегическими и тактическими данными по судовому составу, составляя судовые списки, путем обработки тактических формуляров. Кроме тактических формуляров, в отделении русской статистики должны быть сосредоточены эскизные чертежи боевых судов, которые бы давали возможность выяснять все вопросы о боевых элементах, на которые не могли бы дать ответа судовые списки. Ко второму отделу, сведения о средствах, должны быть отнесены все данные о портах или средствах, запасах и о всех частях оборудования театра военных действий. При помощи текущей регистрации русская статистика должна быть осведомлена о:

1) Состоянии запасов топлива и смазочных материалов и распределении их по портам данного театра..

Путем периодических сообщений должны пополняться сведения:

2) О боевых запасах орудий, мин, снарядов, ручного оружия и проч.

3) О запасах провизионных.

4) О запасах обмундирования и амуничных.

5) О запасах прочего снабжения по всем частям и ремонтных материалов.

6) О запасах по медицинской части.

Необходимо подразделение всех сведений по запасам на неприкосновенные и расходные. Отделение русской статистики должно составить описание военных портов по всем частям и располагать общими планами военных портов. Относительно средств портов должны иметься все данные по:

7) Портовым плавучим средствам.

Последние должны быть разработаны не только в отношении состояния наличия, но и со стороны возможности использования их для целей угольных погрузок, снабжения водой, перевозки воинских частей и военных грузов. Вообще, в описание военных портов должны входить соображения о возможности выполнения портом определенных задач, например: погрузки угля и снабжения водой известных частей флота, приема десанта, боевых запасов и проч., применительно к задачам, которые на порт возлагаются оперативными соображениями. Кроме пункта 7-го, особенно должны быть разработаны сведения:

8) О доках сухих и плавучих.

9) Об угольных складах и способах погрузки угля.

10) О складах боевых запасов и способах их подачи на суда..

В описание порта должны войти сведения о способности и оборудовании порта для работ в ночное время. Далее следуют данные о:

11) Ремонтных средствах портов и специальных технических мастерских, о заводах и эллингах.

12) Устройствах и оборудовании прочих складов, кроме поименованных в пунктах 9 и 10.

13) Госпиталях и средствах приема раненых и больных.

14) Казармах и помещениях для команд.

По вопросам оборудования театра военных действий должны иметься все сведения по:

15) Службе сообщения и связи, о наблюдательных постах, станциях, радиостанциях, кабелях, телеграфных и телефонных сообщениях.

16) Приморским крепостям, причем должны иметься в наличии планы крепостей, минных и ряжевых заграждений и прочие данные по вопросам береговой обороны.

17) Гидротехническим сооружениям в собственном районе театра военных действий, т. е. данные о каналах, шлюзах, искусственных фарватерах, имеющих военное значение.

К отделу ресурсов должны быть отнесены:

18) Коммерческие порта, по которым необходимо иметь описания, применительно к военным вопросам о возможности использования порта для надобностей стоянки военных судов, для посадки или высадки десанта и проч.

19) Запасы топлива и материалов, которые можно использовать в военное время на данном театре.

20) Торговый флот, по которому необходимы детальные сведения о коммерческих судах, приписанных к портам, имеющие значения для соображений об использовании коммерческих судов в военное время для надобностей десанта, транспорта на театре военных действий, для вспомогательных целей (быстроходные пароходы, яхты, ледоколы и проч.). Также важны подробные сведения об иностранных судах, находящихся на линиях, связующих наши порта с заграничными, имея в виду возможность их реквизиции в военное время для указанных целей.

21) Частные заводские и технические предприятия на театре военных действий с возможными целями использования их в военное время.

22) Источники снабжения флота, в виде промышленных районов, например, каменноугольных, нефтяных и проч., в связи с возможностью воспользоваться ими в период военных действий при помощи железных дорог и водных путей сообщения.

К основной работе военно-статистической части относится военно-географическое и статистическое описание театра. Это описание должно заключать в себя все сведения по данному театру, начиная с физико-географической обстановки и кончая экономической. Необходимо заметить, что самая полная лоция не дает того, что является иногда необходимым для военных соображений. Военно-географическое описание театра должно быть составлено так, чтобы получились бы совершенно определенные ответы на вопросы, называемые известными операциями. Укажем для примера десантную операцию. Имея данные о портах и лоции, можно, конечно, всегда составить представление об удобстве или затруднительности высадки десанта в том или другом месте, но военно-географическое описание побережья должно прямо указать на те пункты, которые являются удобными для этой цели, в связи с вероятными намерениями высадившегося и возможностью их выполнения при помощи путей сообщения, расположенных в прибрежной полосе, местных ресурсов и т. п.

Нельзя не обратить внимания, например, на связь военных вопросов с гидрологическими данными о течениях, удельных весах морской воды для использования плавучих мин, на состояние ледяного покрова, при тех же вопросах о постановке минных заграждений на известной глубине, о топографических особенностях шхерных районов при обсуждении возможности скрытного для неприятеля маневрирования в них и проч. На такие вопросы, чтобы получить ответ, иногда требуется большая работа над различными источниками и картами, и военно-географическое описание театра должно давать ясное представление о театре, с точки зрения оперативной. Несомненно, что описание театра в собственных территориальных водах может быть выполнено гораздо точнее, и приемы для изучения будут совершенно иные, чем в отношении иностранных вод, где приходится пользоваться общедоступными сведениями и пополнять их уже особыми исследованиями.

Работа иностранного отделения военно-статистического органа

Итак, центр тяжести деятельности по собственной (русской) военной статистике лежит в обработке материала, получение которого вообще для Генерального штаба не представляет затруднений. Если даже имеемых сведений не достаточно, то ничто не мешает предложить соответствующему правительственному органу собрать или дополнить их и затем уже предоставить в распоряжение Генерального штаба… Совершенно иное положение создается для органов иностранной статистики, имеющих целью изучение противника не только со стороны его сил, средств и ресурсов, но и в смысле его воли и намерений, в установлении его операционной линии.

Говорить о важности или необходимости этого изучения не приходится, напомним только слова Клаузевица: «Сведения о неприятеле составляют основу всех идей и действий на войне». Уже одно значение этих сведений достаточно для создания необходимости затруднить противнику получение их всеми возможными способами. Из этой необходимости вытекает понятие о военной тайне, начала которой лежат в основном военном принципе внезапности, неожиданности, который парализуется только знанием и осведомленностью.

Поэтому отделение иностранной военной статистики должно, прежде всего, располагать соответствующей организацией получения сведений, которое так упрощается в работе по собственным. Задачей военной статистики является изучение сил, средств и ресурсов, характеризующих военную сторону государства; в отношении к иностранному государству необходимо прибавить еще изучение его воли, в конкретном смысле – его операционных линий. Этот последний отдел представляет исключительную важность и резко отличает работы органов иностранной статистики от собственной до русской.

Обработка полученных данных по иностранным государствам, в сущности, должна вестись по тому же методу, по которому составляются сведения о собственной обстановке, и мы не будем входить в подразделения необходимых сведений, так как теоретически они должны быть одними и теми же, по крайней мере, в отношении сил, средств и ресурсов. Мы более подробно коснемся вопроса о работе органов морского Генерального штаба по сбору и получению военных сведений об иностранных государствах, в период подготовки к войне. Принципиально, в силу уже высказанных положений, вся военная сторона государственной деятельности должна быть тайной для всех, не имеющих непосредственного отношения к этой деятельности. Но современная жизнь каждого государства так тесно сближается с военной деятельностью, с одной стороны, а с другой – настолько связуется с жизнью иностранных государственных организаций, что практическое осуществление военной тайны во всем объеме представляется невыполнимым.

Таким образом, известная сторона военного дела неизбежно получает огласку и даже становится всеобщим достоянием. Но, тем не менее, каждое государство обязано и принимает меры, чтобы сохранить в безусловной тайне свои намерения, а в области сил, средств и ресурсов, прежде всего, обеспечить неприкосновенность хотя бы тех отделов, которые могли бы способствовать уяснению этих намерений, а затем всего того, что при данной организации возможно удержать в секрете. Огромное значение военной техники в современном военно-морском деле и те преимущества, которые могут дать сохраненные в тайне способы их использования, создали в последнее время целую область секретных данных, совершенно не существовавших ранее. С другой стороны, увеличение чисто количественное вооруженных сил, тесная связь военного дела с другими отраслями государственной жизни, развитие международных сношений создали обстановку, в которой сохранение в тайне последнего рода сведений сделалось крайне затруднительным.

Из сказанного вытекает, прежде всего, разделение сведений на общедоступные, получение которых может быть названо открытым или легальным, и тайные, для сбора которых необходимы специальные приемы. В зависимости от этого подразделения, иностранная статистическая организация Генерального штаба выделяет орган тайной разведки, на который возлагается специальная работа по сбору сведений, которые иностранные государства сохраняют в секрете.

Открытый способ получения военных сведений об иностранных государствах

К открытым, легализованным международным правом, органам по сбору сведений об иностранных государствах принадлежит так называемая военная агентура.

Военная агентура

Военная агентура, как совершенно легальное установление, развилась из дипломатической, приблизительно в эпоху Наполеоновских войн, до которых она не имела определенного характера. Представители дипломатии, которые не редко были военнослужащими и даже сохраняли это звание, осведомляли свои правительства и по военным вопросам, получая соответствующие инструкции. В начале прошлого столетия нами уже применялся прием, по которому в состав миссий входили офицеры, временно принимавшие на себя дипломатическое звание, но только с 1864 года эти офицеры получают официально звание военных и морских уполномоченных. Входя в состав дипломатического корпуса и будучи аккредитованы министерством иностранных дел, военные агенты пользуются всеми преимуществами иностранных миссий, правами экстерриториальности и вытекающей из последней личной и имущественной неприкосновенности.

Таким образом, официальное положение военного агента, как говорит полковник Чернозубов в своей статье по этому вопросу («Военный сборник» 1911 года, № 11), является совершенно определенным – он может смотреть и читать все, что ему разрешает иностранное правительство, по отношению к которому он имеет право сношения с определенными государственными учреждениями. Как говорит Бронзарт фон Шеллендорф: «Поддержка со стороны правительственных властей, при которых состоит военный агент, обыкновенно более чем достаточна для того, чтобы иметь возможность исполнить свою задачу, в особенности, когда она касается вещей, хранение которых в тайне не составляет особых забот государства. Во всяком случае, официальное положение и предупредительность, которую военное начальство оказывает аккредитованным иностранным офицерам, заставляет его довольствоваться собиранием сведений о предметах и учреждениях, доступ к которым ему обеспечен. Если можно опасаться, что собранные таким образом сведения будут недостаточны, то можно приобрести полную свободу действий, лишь отказавшись совершенно от поддержки властей страны, о которой желательно иметь данные».

Действительно, при известной «предупредительности» со стороны правительства, которой, например, еще недавно пользовались у нас иностранные военные агенты, последние, не выходя из границ совершенно легальных, могли получать ценные сведения. Во всяком случае, даже деятельность военного агента, очерченная вышеприведенными словами Шеллендорфа, имеет огромное значение. Статистический метод исследования известных явлений требует систематических наблюдений, и очень ценные и важные сведения составляются из таких наблюдений над вещами, в отдельности не имеющими никакого значения и которые могут быть произведены военным агентом на месте, при принятии последним определенной системы. Но и эта деятельность в действительности затрудняется. Огромная военная подготовка, которую ведут все великие державы, выдвинула, особенно в последние годы, значение военной тайны и вызвала крайнее стеснение всякой официальной деятельности военных агентов. Сведения, получаемые на основании запросов военных агентов, обыкновенно или недостаточны, или же могут быть заведомо неверными, стеснена свобода посещения агентов тех мест, которые могут иметь значение, хотя бы в смысле систематических внешних наблюдений, и агентам разрешается, например, посещение военных портов и стоящихся судов приблизительно раз в год, что исключает само собою всякую систему.

Таким образом, на практике, военному агенту приходится либо «приобретать свободу действий», либо крайне ограничивать сферу своей деятельности. На рубеже этой «свободы действий», лишенной, конечно, поддержки того правительства, к которому аккредитован военный агент, лежит осведомление по той обстановке, в которой военный агент находится. Способ получения сведений, иногда чрезвычайно ценных, лежит в возможности для военного агента непосредственных сношений с представителями правительства. Последнее обязывает военного агента к широкому знакомству с представителями военных властей, и изучение их, хотя бы личных свойств, особенно тех лиц, которые состоят на командных должностях, может совершенно оправдать существование военного агента. Как непосредственному наблюдателю – агенту доступна та сторона обстановки, которая совершенно ускользает при самом добросовестном изучении страны вне ее пределов, вне соприкосновения с правящими кругами государства. Конечно, эту сторону деятельности чрезвычайно трудно регламентировать, но, тем не менее, отрицать ее значение совершенно невозможно. Все, что выходит из этой области, явится уже деятельностью, занявшись которой военный агент вступает на путь «тайной разведки».

Официально дружественные державы не занимаются этим делом. В случае каких-либо недоразумений на рассматриваемой почве с военным агентом, аккредитовавшее его правительство должно поступить так, как поступило недавно японское правительство, когда был уличен его морской агент в Париже, в подкупе служащего в морском министерстве, с целью приобретения чертежей подводных лодок. Японская миссия немедленно объявила, что «слухи об этом происшествии лишены основания и, во всяком случае, оскорбительны, так как японцы никогда не прибегают к шпионству вообще, а военные агенты в частности». Далее придется, конечно, сменить военного агента, несмотря на заявленную «неосновательность и оскорбительность» слухов о причинах этой смены.

Говорить о занятиях военного агента тайной разведкой поэтому не приходится. Этот вопрос должен быть предоставлен самому военному агенту, завися всецело от его личных способностей, такта и умения использовать обстановку, в которой он находится, соответствующим образом. Во всяком случае, в силу своего положения, военный агент в деле тайной разведки не должен принимать непосредственного участия – он может явиться только руководителем ее и организатором. Необходимо иметь в виду, что контрразведка, непосредственно связанная с тайной агентурой, неизбежно устанавливает наблюдение вообще за военными агентами и в случае, даже недоказанной, подозрительной деятельности военного агента будут приняты меры для искусственного создания такого положения, которое может повлечь вынужденное отозвание агента.

Военные агенты Германии, Японии, Австрии, как правило, ведут тайную разведку в самых широких размерах, нимало не стесняясь, когда возникновение какого-нибудь громкого дела о военном предательстве, обычно связанном с получением секретных сведений, вызовет отозвание замешанного в этом деле военного уполномоченного и замену его другим до следующего недоразумения. Известный всем процесс Дрейфуса[660] выяснил совершенно определенно деятельность германского военного агента Шварцкоппена[661], итальянского – Паницарди[662] и австрийского, действовавших согласно и взаимно помогавших друг другу в деле обширной тайной агентуры. Целый ряд судебных процессов, в связи с этой деятельностью, до последнего дела у нас в России – капитана Постникова[663] – только подтверждает сказанное. В заключение нельзя не согласиться с мнением полковника Генерального штаба Чернозубова, что «отсутствие сведений о работе военных агентов» в области тайной разведки «есть только проявление их ловкости в этом деле».

Посещение военных судов

Следующим, после военной агентуры, легальным средством являются официальные посещения иностранных государств, их портов и территориальных вод, военными судами. Официальная сторона их деятельности, в рассматриваемом смысле, также затрудняется, как и в отношении официальной военной агентуры, но, тем не менее, присутствие военного судна в иностранном порте должно быть обязательно используемо для собирания сведений. Конечно, трудно бывает выполнить широкие задачи разведки, но почти всегда можно получить некоторые данные путем, например, телефотографических съемок и непосредственным наблюдением и осмотром.

Точно так же здесь приходится все время находиться на границе легальных поступков и таких, которые могут вызвать неприятные последствия, тем более неудобные, что личный состав военного корабля, сходя на берег, не пользуется правом экстерриториальности. Во всяком случае, обязанность каждого офицера, находящегося в военном иностранном порте, в пределах соблюдения местных правил и обязательных постановлений, сделать все, что представляется возможным. Необходимо помнить, что многие вопросы, трудно разрешаемые, даже при помощи тайной агентуры, могут получить ответ со стороны специалиста-офицера по деталям, совершенно ускользающим от внимания малознакомого с делом человека.

Следует помнить, что в подобного рода сведениях играет роль не столь их объем, сколько определенность и точность того, что сообщается. Обработка даже, на первый взгляд, не значащих данных, при известной систематичности в течение некоторого промежутка времени, может дать ценные указания, получить которые непосредственно было бы очень трудно. В прежнее время, когда у нас вообще не существовало никаких других приемов осведомления и деятельность агентов было мало продуктивна, военные суда нередко составляли чрезвычайно важные работы по военной статистике и военным описаниям иностранных государств.

Печать

Следующим источником для получения открытым или легальным путем военных сведений является печать. Ее развитие и то значение, которое получила она, в виде повременной прессы в жизни современных государств, делает ее весьма важным пособником осведомления в рассматриваемой области.

Необходимо отделить специальную военную техническую литературу от общей печати, с периодической прессой во главе. Первая, вообще, в виде официальных или полуофициальных изданий, журналов и газет, обыкновенно состоит под наблюдением военных властей, очень часто – Генеральных штабов, и руководится представителями или военными, или имеющими тесную связь с военными учреждениями. Такая печать, сохраняя за собой огромное военно-образовательное значение, естественно, избегает оповещения таких фактов и освещения той стороны военного дела, которая нежелательна для всеобщей огласки, но, тем не менее, она является основанием для суждения о военной деятельности государства, даже со стороны оперативной.

Совершенно иной характер носят общие повременные издания в виде газет. Беря на себя роль руководителя общественного мнения и выразителя известной его части при партийном направлении, эта печать является, в сущности, самым простым коммерческим предприятием, во главе интересов которого стоит соотношение спроса и предложения.

В жизни современного государства, при более или менее резко выраженном конституционном строе его управления, существовании политических партий, представители которых участвуют в законодательных собраниях, военная деятельность не может быть ограничена рамками военной среды – она, так или иначе, делается достоянием широкого круга лиц, стоящих в стороне от военного дела и зачастую занимающихся им не с точки зрения государственной обороны, а со стороны партийных интересов.

Повременная печать заинтересована в обслуживании этих интересов, если она партийная, и, прежде всего, во всех случаях спросом, основанным на известной сенсации и оповещении всякого рода новостей. С этой точки зрения всякая секретность или тайна для газет нежелательна, так как она ограничивает материал, который может быть использован. Прикрываясь необходимостью осведомлять широкие круги населения, газетная пресса явилась источником оповещения и всех тех лиц, которые специально заинтересованы в деле получения военных сведений, и даже в такой стране, как Германия, где над прессой существует суровый военный контроль, периодическая печать дает чрезвычайно важные указания.

Ценность периодической печати, с рассматриваемой точки зрения, является не столько со стороны важности сведений, сколько в ежедневном сообщении отдельных малозначащих данных, дающих возможность использовать их как «текущую регистрацию» событий в изучаемом флоте. Для примера можно указать на ежедневные сведения о движении военных судов в известном порте. Сами по себе они совершенно не имеют цены, но, собранные за известный промежуток времени и надлежащим образом обработанные, они дают отчетливую картину о районе плавания тех или иных отрядов, характер занятий и проч., о чем получить сведения непосредственно очень трудно. Такие заметки о движении судов во время маневров, надлежащим образом систематизированные, дают важные указания о маневренном районе, о составе отрядов и даже о характере этих маневров, что само по себе является большим секретом.

Очень часто военные потребности, вносимые правительством в представительные учреждения, как указывалось, получают в политических кругах значение партийных вопросов и тогда, в зависимости от отношения к ним различных партий, выражающие их мнения, печатные органы выступают с различными политическими и обличающими статьями. Коммерческие интересы газеты в таком случае требуют, естественно, возможно широкого осведомления, средства для получения источников всегда можно найти, даже среди агентов правительства, и обыкновенно в периоды такой общественной деятельности пресса совершенно не считается, уже в силу просто невежества, с тем, что можно объявлять во всеобщее сведение и чего нельзя.

Вредная, до предательства, а следовательно, высокоценная для противника, роль нашей повременной печати в минувшую войну всем известна; не менее предосудительной является газетная деятельность в последующий после войны период, где с целью разоблачений и обвинений морского министерства пресса сообщала такие данные, например, о нашем судостроении, которые являются немыслимыми в Германии, а подобные попытки, предпринятые в Англии, вызвали немедленно мероприятия с целью их прекращения. Об этом упоминается только потому, что при всех условиях военной цензуры пресса является весьма важным источником сведений. Из официальных изданий имеют большое значение бюджетные отчеты представительных учреждений, при известном навыке и умении критически относиться к цифрам, дающие массу данных по различным отделам военной подготовки. Гораздо легче изучение ресурсов страны и получение официальных и печатных сведений в этой области. Здесь требуется преимущественно умение использовать материал с известной точки зрения, недостатка в котором вообще быть не может.

На этом приходится закончить обзор тех средств, к которым могут прибегать военно-статистические органы для получения сведений, действуя открытым путем. Нет необходимости доказывать, что эти средства совершенно недостаточны. Все государства приняли и принимают меры для сохранения в тайне военной стороны своей деятельности: официальные военные агенты стеснены в настоящее время до крайности, посещения иностранных военных судов ограничиваются насколько возможно, как в смысле заблаговременных дипломатических сношений, так и в отношении числа и продолжительности стоянок в портах, против разнузданности периодической печати издаются военно-цензурные законы, принимаются меры к сохранению тайны со стороны представительных учреждений. Англия недавно ввела присягу работающих в адмиралтействах в отношении сохранения в тайне всего, что касается военного судостроения, подобная же система принята и Германией, частные фирмы находятся, помимо обязательств сохранения в тайне технических секретов, под явным и тайным наблюдением.

Практика показывает, что даже такие трудно скрываемые вещи, как расположение и число башен на строящихся судах, сохраняются в секрете до полной готовности корабля, маневры выполняются в условно обозначенной местности для скрытия действительной оперативной обстановки, кроме непосредственного сохранения тайны, прибегают к приемам сообщения заведомо ложных или неверных сведений. Военные соображения все-таки вызывают потребность получения необходимого материала, и чем серьезнее затруднения в его добывании, тем важнее становится организация тайной разведки.

В настоящее время тайная разведка является одним из важнейших предметов занятий Генерального штаба, на котором лежит обязанность не только получать сведения в течение подготовительного периода, но и выполнить в этот период подготовку и организацию тайной разведки на время войны.

Тайные разведочные органы Генерального штаба

Говоря о разведочном органе морского Генерального штаба, должно иметь в виду, что по самому смыслу этого органа все, что относится до его содержания и деятельности, должно быть тайной от всех, не исключая офицеров Генерального штаба. Поэтому все, что будет говориться о тайной разведке, явится совершенно теоретическим, или заимствованным из данных по иностранным государствам.

Современное разведочное отделение Генерального штаба должно нести два рода функций:

1) собственно по тайной разведке, т. е. сбору данных о противнике;

2) подготовительные, относящиеся до организации тайной разведки в военное время и по созданию в некоторых областях известной благоприятной обстановки.

Кроме этих положительных функций, как бы их антецедентом, является противодействие противнику в разведке с его стороны и соответствующей его тайной деятельности, т. е.

3) контрразведка.

Сбор сведений, добываемых тайной разведкой, может быть подразделен по своему характеру на:

1) данные о силах и средствах статистического свойства;

2) технические сведения;

3) сведения о намерениях противника или, вообще говоря, оперативные.

По способу получения надо подразделить их на:

1) добываемые путем непосредственного наблюдения или регистрации;

2) приобретаемые путем добывания секретных материалов, в смысле документов.

Тайная военная агентура (военное шпионство)

Соответственно главным задачам, возлагаемым на разведочную часть, а также характеру и приемам получения сведений должна быть выработана внутренняя организация этой части и внешняя, т. е. тайная агентура или шпионство. Далее будет употребляться этот последний термин, как совершенно определенный и характеризующий тайную разведочную деятельность.

Шпионство, как одно из важнейших средств изучения противника, не может быть импровизацией, оно должно быть организовано для производства систематической и планомерной деятельности. Как общее правило, шпионство требует в зависимости от задач, кроме личных свойств лиц им занимающихся, еще более или менее широкой подготовки своих агентов. Изучение, путем непосредственных наблюдений, данных оперативного характера, т. е. самых важных и наиболее трудно получаемых, требует непременно офицера, широко образованного в военном отношении и отлично понимающего смысл и задачи своей работы. Такой же подготовки требует шпионство в области технической. Статистическая и регистрационная шпионская деятельность может быть возложена на лица с более ограниченной компетенцией и в некоторых случаях выполняется представителями самых разнообразных профессий и положений.

Приобретение материалов документального характера, в зависимости от их содержания, точно так же в некоторых случаях требует надлежащей оценки, что может быть выполнено далеко не каждым агентом. Шпионство есть не что иное, как форма борьбы и как таковая совершенно необходима, ибо отказ от нее был бы признанием известной победы со стороны пользующегося ею противника. Применение к шпионству этических начал возможно лишь постольку, поскольку они приложимы вообще к войне, в отношении применения принципа внезапности и неожиданности. Шпионство определяется признанием его государственной необходимостью, в некоторых случаях имеющей такое значение, перед которым, говоря словами Макиавелли[664], падают совершенно «соображения о справедливости или несправедливости, человечности или жестокости, славы или позора».

Участие офицеров в тайной разведке

Здесь говорится об этом потому, что должно признать совершенную необходимость участия офицеров в шпионстве, иначе последнее не будет достигать цели. Без сомнения, подобной деятельностью <…> с пользой могут заниматься только безукоризненно лично люди, глубоко проникнутые уверенностью в необходимости этой работы для блага государства, и что идея этого блага выше всех остальных этических соображений, которыми определяется частная деятельность.

Отрицательная сторона шпионства лежит не в его сущности, а в той возможности и легкости перехода от служебной деятельности к осуществлению личных целей, при обстановке тайны, доверия и отсутствия контроля над лицом, занимающимся тайной разведкой. Приведем мнение лейтенанта (ныне капитана 2-го ранга) Щеглова по вопросу об организации разведочного отделения с офицерской агентурой, высказанное им в вышеупомянутой работе о морском Генеральном штабе.

1) «Во главе разведочного отделения стоит штаб-офицер, который получает от начальника статистического отделения указания о тех сведениях, которые необходимо добыть:

а) для выполнения его поручений он выбирает по личному своему усмотрению трех (по числу театров) офицеров, которые остаются известны лишь ему одному;

б) начальник отделения, по мере надобности, может временно увеличивать состав разведочных офицеров, испрашивая предварительно на то разрешения начальника Генерального штаба;

в) начальник разведочного отделения заведует командировками этих офицеров, дает им директивы, получает от них сведения, рассматривает их годовые отчеты, работы, а также и отчеты их секретных расходов;

г) в военное время начальник разведочного отделения штаба, кроме обычных своих обязанностей, заведует цензурой военных сведений для печати.

2) а) офицеры разведочного отделения друг другу неизвестны;

б) офицеры не имеют определенного постоянного местожительства, а путешествуют, по мере надобности, сообщая каждый раз о передвижении начальнику разведочного отделения;

в) в мирное время, кроме добывания секретных сведений, на обязанности офицеров лежат мероприятия и заботы об обеспечении получения сведений в военное время при посредстве торговых фирм, частных и доверенных лиц на территории нашего противника. В военное время офицеры, работающие в воюющем с нами государстве, направляются в штаб командующего флотом, где и распределяются по нашим портам для заведования разведочной службой, необходимость которой выяснилась во время минувшей войны.

3) Начальник разведочного отделения, по мере надобности, уполномочивается начальством находиться в связи с полицией и почтово-телеграфными учреждениями.

4) Начальник разведочного отделения озабочивается о выработке порядка тайных сношений с разведочными офицерами».

Такова организация офицерской тайной разведки, предлагаемая капитаном 2-го ранга Щегловым. Не будем входить в ее критику, так как приводим ее в виде примера, в котором каждый может усмотреть достоинства и недостатки.

Оперативное шпионство

Деятельность офицеров разведочного отделения должна быть направляема преимущественно на изучение вопросов оперативного характера и непосредственно с ними связанные, с конечной целью выяснения операционной линии противника, вообще говоря, его намерений.

Получить данные по этой части путем приобретения непосредственно документов чрезвычайно трудно. Оперативные планы являются достоянием очень небольшого числа лиц, несомненно, знающих их значение, и рассчитывать на получение подлинников или, вернее, копий (обыкновенно фотографических) не приходится. Поэтому остается наиболее целесообразный способ – непосредственные наблюдения и обработка отдельных данных, имеющих связь с оперативными планами противника. Окончательной задачей работы в этом направлении является установление стратегического развертывания флота… Это развертывание, как операция, является последней в ряду прочих подготовительных операций, но идея стратегического развертывания в то же время служит основанием всех оперативных соображений: она определяет судостроительную программу, оборудование театра военных действий, дислокацию, план обучения и проч.

Поэтому обработка данных, получаемых легальным путем и тайной разведкой по этим вопросам, должна вестись в рассматриваемом направлении, с конечной целью выяснить стратегическое развертывание противника. Но самым важным актом для выяснения развертывания и операционной линии противника служит изучение больших стратегических маневров. Для сохранения в тайне больших маневров, а также для того, чтобы применение их к действительной обстановке не имело характера демонстрации, принято в настоящее время производить большие маневры в условной обстановке, которая избирается нередко на другом стратегическом театре, но так, чтобы выбор портов, баз, опорных пунктов, объектов действий в смысле взаимного положения, расстояний и проч. по возможности бы соответствовал действительности.

Для примера можно привести германские маневры 1909 года в Балтийском море, на котором решалась маневренная задача, относящаяся до театра Северного моря. Разбор этих маневров указывает, что мыс Аркона и остров Рюген соответствовали Сильту и северным Фрисландским островам, Шведский берег около Треллеборга – южным Фрисландским островам, в частности острову Боркум, а Борнгольм изображал Гельголанд. Точно так же маневры английского флота в 1910 году происходили в условной обстановке в Атлантическом океане и при входе в канал.

С первого взгляда стратегическая обстановка маневров представляется совершенно непонятной, но более внимательный разбор ее дает указания, что база синего флота в Обэне на W-м берегу Шотландии, с двумя выходами: западным – прямым и южным около Гебридских островов, отвечает устью Эльбы с выходами – прямым в Северное море и через канал императора Вильгельма, кругом Скагэна. Берхавен в Ирландии отвечал Нору или Дувру, Мильфорд – Розайту или Дунди, словом, обстановка маневров была, по соответствующим расстояниям, довольно близка к действительной обстановке в Северном море.

Эти примеры указывают на большую сложность уяснения и разбора маневров, который может выполнить только офицер Генерального штаба с надлежащей подготовкой. Наблюдения за большими маневрами неизбежно требуют участия офицеров, так как полученные данные от других лиц только запутают дело и в лучшем случае могут иметь вспомогательное значение простой регистрации передвижения военных судов в маневренный период.

Вопросы тактического свойства, например, стрельбы, минные атаки и проч., точно так же могут быть правильно поняты и оценены только офицерами, другие агенты вообще не могут сообщить достаточно верных по этому предмету сведений. Более легким является получение секретных сведений технического свойства, уже в силу того, что они имеют более широкое распространение и более доступны. Во многих случаях приобретение их есть вопрос чисто материального свойства, и потому может быть выполнен и не особенно компетентным лицом. Обыкновенно, эти сведения получаются в виде чертежей, планов или, вернее, фотографических копий с них, так как в современной технике шпионства принято избегать похищения подлинников, всегда связанного с нежелательными последствиями, хотя бы с точки зрения усиления бдительности и осторожности тех лиц, которые несут ответственность за их сохранность.

При этом необходимо иметь в виду, что контрразведка может иметь задачи сообщать, при посредстве своих агентов, заведомо неверные сведения, причем естественно, что они обставляются с внешней стороны так, чтобы ввести противника в заблуждение в смысле их подлинности. Совершенно понятно, что насколько нежелательно сообщить противнику, например, действительный план минного заграждения, опираясь на который он окажется неожиданно в затруднительном положении. Поэтому надо принять за правило: делать поверку подобных документов другими способами и всегда относиться к ним с большой критикой, несмотря на всю кажущуюся достоверность.

Кроме указанных специальных вопросов, исследование которых требует военной, иногда очень широкой подготовки, существует масса других, которые разрешаются вообще систематическим наблюдением, изучением и сбором сведений на месте. Использовать для этой цели офицеров почти невозможно – это было бы совершенно непроизводительным расходом дорогостоящего для службы офицерского состава.

Военно-политическое шпионство

Вопросы войны в настоящее время так тесно связуются со всей жизнью государства, что изучение подготовки противника вне общих экономических и политических факторов совершенно невозможно.

Единственным средством быть осведомленным о противнике поэтому является широкая организация тайной агентуры, не только специальной военной, но и политической. Этот вопрос во всем объеме выходит из рамок службы Генерального штаба, он должен быть связан с общегосударственной разведочной деятельностью.

Не касаясь вопросов по организации государственной разведки, нельзя не упомянуть слова капитана 2-го ранга Щеглова: «Если мы, наконец, не последуем в этом отношении примеру иностранцев, то вечно будем бродить в потемках и в следующую войну опять с завязанными глазами расшибем себе лоб».

В Германии, например, существует огромная политическая и военная организация шпионства, руководимая большим Генеральным штабом и имеющая в основании идею образования на территории соседних государств целой сети тайных агентов, имеющих постоянное жительство (постоянные или местные агенты), связь между которыми и управляющими органами поддерживается так называемыми подвижными агентами. Непосредственное ведение личным составом этой организации принадлежит начальнику государственной полиции. Все секретные сведения, имеющие военное значение, сосредоточиваются и обрабатываются в «разведочном бюро» центрального отдела большого Генерального штаба, которое дает указания исполнительным органам о тех данных, которые желательно получить.

Нас слишком далеко завело бы детальное рассмотрение подобной организации; следует обратить внимание на труд Клембовского «Тайные разведки (военное шпионство)», в котором собрано все то, что имеет значение для уяснения вопросов по этой стороне деятельности Генерального штаба. Скажем только, что посредником в деле организации упомянутой системы шпионства является обыкновенно «коммерция» или торговля. Постоянные и подвижные агенты должны, прежде всего, легализовать свое положение в иностранных государствах и маскировать свою прямую деятельность. С этой точки зрения, самой удобной формой является официальное занятие торговлей, требующей также определенной агентуры, как постоянной, так и подвижной, и, конечно, подвижному агенту Генерального штаба или тайной полиции естественно принять роль коммивояжера какой-нибудь торговой фирмы, в состав служащих официальных отделений которой входят постоянные военные и политические агенты. Для этой цели могут служить и научные, спортивные и прочие организации, особенно международного характера, которых в последнее время развилось достаточно много, чтобы использовать их в желаемом для военных целей отношении.

Как пример, можно привести образованную Японией в прошлом году в Восточной Азии «Кооперативную ассоциацию центральной Азии». Одновременно с ее учреждением японский Генеральный штаб разослал японским консулам в Китае, Индокитае, Индии, Бирме и Сиаме секретный циркуляр об организации интенсивных работ по информации и шпионажу под прикрытием упомянутого учреждения. В этом циркуляре говорится, что для «обеспечения влияния Японии в указанных странах, необходимо изучать характеры и привычки их народонаселения, причем также надо приготовить широко организованную военную информацию и придать единство тем усилиям, которые до сих пор прилагали отдельные японцы каждый для себя, со столькими жертвами». «Такое единство Япония не может организовать лучше, как путем густой сети контор и интересов, которые, под наименованием и невинным видом кооперативной ассоциации, должны таинственным влиянием секты охватить значительную часть Азии, и в которой коммерческие интересы должны составлять, главным образом, видимость и предлог».

Тайная подготовительная работа на территории противника

Подобная организация уже получает значение не только информационной, но и подготовительной. Государство может, как показывают факты, не только готовиться само к войне и осведомляться о соответствующей деятельности противника, но и вести в определенном смысле подготовку этого противника.

Эта подготовка весьма сложна, но она осуществима, и нет сомнения, что высокоорганизованные государства ведут эту работу. Последняя заключается в создании определенной нормальной обстановки неблагоприятной для военной деятельности. Почва, на которой может быть развита эта деятельность, чрезвычайно обширна, здесь на первом плане стоят различные социальные учения с ярко выраженным противоправительственным, противогосударственным и антимилитаристским направлением, политические партии, рассматривающие военные вопросы с точки зрения интересов партийной борьбы, а первым средством служит, уже упомянутое, чисто коммерческое учреждение – печать, вообще всегда покорная капиталу и готовая служить тому, кто больше заплатит.

Имеются совершенно определенные сведения о связи, например, социал-демократических организаций, в некоторых случаях ими самими неясно представляемой, с иностранными государственными организациями тайной полиции, об оплате соседними государствами затрат на предвыборную партийную борьбу тех народных представителей, деятельность которых представляется с рассматриваемой стороны полезною, поддержка стачек и забастовок, особенно железнодорожных, имеющих огромное значение в мобилизационный период и т. д. Разложение морального элемента и даже его ослабление, если мы вспомним его значение, указываемое стратегией, слишком серьезная задача, чтобы оставить без внимания средства для его выполнения, которые к тому же всегда стоят гораздо дешевле, чем неудачная или даже затянувшаяся война. Знакомство с моральной обстановкой нашего государства в минувшую войну достаточно ясно освещает значение этих вопросов и указывает на средства их осуществления, равно и борьбы с ними.

Подготовка шпионства для периода военных действий

Но помимо этой сложной задачи, которая может быть выполняема только широкой государственной организацией, Генеральный штаб обязан выработать подготовку шпионства в военное время, когда способы, принятые и допустимые в мирный период, окажутся неудовлетворительными уже в силу другой обстановки. Эту организацию надо создать постепенно, в подготовительный к войне период, в портах и стратегических пунктах противника, выработать средства связи с агентами и центральными информационными учреждениями при Генеральном штабе и штабе командующего морскими силами, и, соответственно, разработать контрразведку для борьбы с агентами противника у себя.

Необходимо выработать мобилизационный план шпионства в военное время, чтобы эта организация начала функционировать сразу и немедленно по объявлении войны и была бы жизненной и полезной в течение ее периода. На необходимость такой организации достаточно указывают факты из минувшей войны: мы не имели, например, даже сведений, что японцы в один и тот же день, кроме погибшего на глазах линейного корабля «Хатсусе», лишились «Яшина» и «Иошино», совершенно не имели понятия о гибели «Такасаго» и узнали об отсутствии этих судов только после Цусимского боя.

Итак, отделения Генерального штаба иностранной военной статистики и разведочное, при нем состоящее, имеют своей задачей не только статистическое описание обстановки со стороны противника, но и информацию Генерального штаба в отношении намерений и оперативных соображений противника.

Идеалом было бы, на основании совокупности всех данных о противнике, установить план его стратегического развертывания со всеми данными по операционной линии, в отношении цели, места, времени. Разработка данных информационных отделов Генерального штаба по этим вопросам составляет отчасти функцию высшего командования и оперативного отдела, как решение задачи за противника, составляющей часть оценки обстановки, как подготовки решения; но на практике, как уже указывалось, очень трудно провести резкую границу между чистой информацией и ее оценкой, поэтому иностранное отделение должно постараться решить задачу за противника, но непременно с обстоятельной мотивировкой, которая давала бы полную возможность начальнику Генерального штаба принять ее или же лично дать оценку обстановки и установить определенное решение.

Глава 6

РАБОТА ОПЕРАТИВНОЙ ЧАСТИ МОРСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

Основания оперативной работы

Основанием оперативной работы Генерального штаба теоретически служит преподаваемая ему высшим командованием через начальника операционная линия (идея операции), вырабатываемая командованием единолично, путем оценки обстановки, данные по которой сообщаются ему информационной группой органов Генерального штаба, состоящих из военно-статистических, разведочного и исторического отделов.

Для Генерального штаба безразлично, каким путем будет создана и обобщена ему эта высшая операционная линия, определяемая государственными соображениями и задачами, устанавливающая определенного противника, период времени для подготовки и общий характер военных действий. Обыкновенно она сообщается в виде директивы, которая является основанием всей дальнейшей оперативной работы. Там, где Генеральные штабы являются в действительности штабами высшего командования (Германия, Япония), этот вопрос представляется более ясным и определенным, нежели тогда, когда Генеральный штаб занимает положение одного из центральных органов министерства. В последнем случае, на практике, Генеральный штаб в лице начальника, с помощью оперативных органов, должен сам разработать вопрос об операционной линии, которая получает санкцию верховной власти.

Для этого необходима известная связь Генерального штаба с министерством иностранных дел для ориентировки в политическом изложении, а также согласование с Генеральным штабом армии, так как с общегосударственной точки зрения деятельность флота и армии неотделимы и стратегически должны быть всегда согласованы. Получив, тем или иным образом, эти основные военно-политические директивы, оперативная часть должна приступить к оценке стратегической обстановки на данном театре, пользуясь обработанными статистическими материалами, представляемыми отделениями русской и иностранной военной статистики, а также военно-историческим. Иностранная обстановка может быть дана в законченном, более или менее, виде соответствующим отделом, но это обстоятельство не дает право оперативной части принять ее без собственной независимой оценки, которая должна быть произведена в связи с данными русской статистики.

Эта оценка стратегической обстановки на данном театре, даваемая оперативным органом, является только вспомогательной работой для начальника Генерального штаба, совершенно свободного принять ее или преподать свои собственные соображения, утверждаемые высшим командованием. Важнейшим фактором оценки обстановки является определение времени, к которому должны быть выполнены все подготовительные операции.

Общий план подготовки к войне

Исходя из противника (цель и направление операций) и времени, принимая во внимание все данные стратегической обстановки, оперативная часть вырабатывает общий план подготовки к войне с указанием: а) состава сил и б) стратегического их развертывания, в виде объяснительной записки, заключающей:

1. оценку военно-политической обстановки;

2. задачи вооруженной морской силы;

3. состав вооруженной морской силы, отвечающей обстановке и поставленным задачам;

4. период времени, потребный для создания вооруженной силы;

5. основные соображения о районе стратегического развертывания вооруженной морской силы.

Этот план подготовки к войне, исправленный начальником морского Генерального штаба, должен быть согласован с соответствующим планом подготовки к войне, вырабатываемым Генеральным штабом армии в отношении задач и стратегического развертывания.

Планы отдельных подготовительных операций

По согласовании этого плана с оперативными соображениями начальника Генерального штаба армии и по утверждении высшим командованием, оперативное отделение должно приступить к разработке планов отдельных подготовительных операций:, из которых слагается вся подготовка вооруженной силы к войне. Каждая операция должна вестись по установленному плану, указывающему последовательность и сроки выполнения отдельных, входящих в состав операции, действий. Главнейшими подготовительными операциями являются следующие:

1) Создание вооруженной силы определенного состава к определенному сроку. План этой операции в конечном виде выразится:

а) в основаниях судостроительной программы,

б) —»– плана комплектования флота личным составом,

в) —»– плана капитального ремонта судов.

2) Подготовка театра военных действий в инженерном отношении. В основание этой подготовки ложатся задачи, возлагаемые на морскую вооруженную силу, и основные соображения о районе стратегического развертывания.

В конечном виде план подготовки театра в инженерном отношении выразится в основаниях:

а) оборудования портов, с указаниями на их назначение,

б) создания укрепленных районов и пунктов,

в) производства гидротехнических работ по искусственной подготовке театра,

г) оборудования театра наблюдательными пунктами и устройства службы связи.

3) Обеспечение снабжения флота запасами и материалами План этой операции, в конечном виде, должен установить продолжительность деятельности флота оперативного состава, которая могла бы служить нормой по исчислению неприкосновенных запасов для обеспечения главной операции, с указанием распределения их по портам, принимая в основание не действительную продолжительность операции (которую нельзя предвидеть), но возможно фактического их образования и пополнения во время войны.

Нет сомнения, что установить обоснованные сроки, а следовательно, и количество неприкосновенных запасов очень трудно, но, тем не менее, это сделать необходимо, принимая во внимание, например, сроки мобилизаций сухопутных сил и стратегического развертывания их, весьма важные в смысле освобождения железных дорог от усиленной деятельности мобилизационного периода, и исходя из наиболее интенсивной деятельности флота в этот период.

План снабжения должен дать основания для исчисления неприкосновенных запасов с указанием сроков их заготовления. В основаниях должен быть перечислен судовой состав флота, с указанием базирования его и продолжительности определенных ходов для исчисления запасов топлива, смазочных и иных машинных материалов. Прочие неприкосновенные запасы должны быть перечислены с упоминанием, на какой срок они должны иметься в определенных портах.

4) Мобилизация, т. е. переход флота с полож/сения мирного времени на военное. В отношении этой операции морской Генеральный штаб должен дать «основания мобилизационного плана», руководствуясь которыми исполнительные органы могли бы разработать соответствующие мобилизационные планы. Мобилизация флота распадается на мобилизацию сил (судовой и личный состав) и мобилизацию средств (порта и учреждения морского ведомства). Основания мобилизационного плана вооруженной силы должны состоять из:

1) Состава сил, с указанием образуемых по мобилизации частей, отрядов и проч.

2) Пунктов мобилизации, с указанием, какие части морских сил мобилизуются в данном пункте.

3) Сроков мобилизации, как частных, так и общего.

Так как с объявлением мобилизации обыкновенно изменяется и организация командования, благодаря расформированию некоторых частей и образованию новых, то к мобилизационным основаниям должна быть приложена схема командования в военное время, вступающая в силу с начала мобилизации.

В отношении мобилизации средств (порта и учреждения), мобилизационные основания должны дать указания на мобилизационные задачи, т. е. состав сил, мобилизуемых данным портом, сроки выполнения мобилизации этих сил и сроки мобилизации портов и учреждений, в смысле их обязательной готовности к выполнению потребностей военного времени. Необходимо заметить, что практически крайне затруднительно выработать сразу мобилизационные основания, которые бы явились неизменными в течение известного периода времени.

Необходимо проверять выработанные основания, которые первоначально являются поставленной задачей для флота и портов, путем пробных мобилизаций, как частных, так и общих, и уже опытным путем полученные поправки вводить в мобилизационный план. Последний, таким образом, вырабатывается с помощью последовательных приближений, причем пробные мобилизации укажут те потребности, которые вызывают мобилизационные задания, изложенные в основаниях мобилизационного плана.

5) Стратегическое развертывание флота (сосредоточение) как наиболее благоприятное исходное положение для начала военных действий. План стратегического развертывания флота является окончательной работой[665] по планам подготовительных операций. Из всех возможных видов стратегического развертывания морским Генеральным штабом должен быть разработан один, по согласованию с Генеральным штабом армии, который является постоянным в течение известного периода, так же как и стратегическое развертывание армии. План стратегического развертывания флота должен состоять из:

а) указания на пункт сосредоточения сил определенного состава,

6) путей развертывания, т. е. переходов мобилизационных частей из пунктов мобилизации в пункт сосредоточения,

в) сроков сосредоточения, как частных, так и общих,

г) указаний на дополнительные и частные операции, связанные с выполнением стратегического развертывания флота без определения состава частей и планов этих операций, вырабатываемых штабами командующего морскими силами,

д) указания на систему базирования после выполнения развертывания.

Последним актом работа по подготовительным операциям к войне, составляющая назначение оперативного отдела морского Генерального штаба, последовательно переходит к работе штаба командующего морскими силами.

Вооруженная морская сила выполняет мобилизацию вообще в нескольких пунктах (портах), так как практически мобилизация всего флота в одном порте бывает невозможна, но если даже и приходится мобилизоваться в одном определенном месте, то сама мобилизационная операция представится в виде последовательной мобилизации отдельных боевых частей. По крайней мере, ни одно государство не располагает таким портом, где длина стенок, система и численность погрузочных приспособлений позволяли бы одновременно в нем мобилизовать весь флот.

После выполнения мобилизации и перехода в состояние военного времени мобилизованные боевые части должны быть сосредоточены в известном районе, в котором они занимают определенное положение, являющееся наиболее благоприятным исходным положением для начала военных действий и выполнения главной операции; это выполнение выразится в виде стратегического марш-маневра, конечной целью которого является решение операций – бой с главными неприятельскими силами. Таким образом, как общее правило, вооруженные морские силы при объявлении мобилизации должны быть распределены по портам, а по выполнении мобилизации сосредоточиваются в заранее определенном месте и одновременно принимают некоторое заранее определенное положение.

Эта операция, которая является по отношению к главной (начало которой есть марш-маневр) последней подготовительной операцией, должна быть конечным актом мирного времени, и выполнение ее должно совпасть с началом военных действий или объявлением войны. Весьма важно, чтобы объявление войны (начало военных действий) не опоздало и не упредило бы конца развертывания, и это обстоятельство должно быть предметом особой заботы Генерального штаба и министерства иностранных дел в период, предшествующий разрыву дипломатических сношений. Рассматриваемая операция может иметь две основные формы:

а) форму соединения всего флота в одном пункте (сосредоточение),

б) форму распределения этого флота в известном районе (развертывание).

Строго говоря, это подразделение является совершенно условным, так как первая форма редко когда имеет место уже в силу того, что стратегическое развертывание обыкновенно непосредственно связуется с выставлением сторожевого охранения, иногда принимающего характер разведки, постановкой заграждений и проч. Отдельные операции могут начаться даже в мобилизационный период, по мере выполнения мобилизации известных частей, которые сразу приступают к решению частных задач. Последние могут входить и в стратегическое развертывание, как дополнительные или частные операции.

Представляется безразличным, какого термина следует придерживаться, но «стратегическое развертывание», как общий случай, может быть, имеет преимущество перед понятием о сосредоточении. По отношению к главной операции, работа оперативного отдела морского Генерального штаба должна выражаться в совместной деятельности по обеспечению вырабатываемой командующим морскими силами операции всеми средствами, насколько это допускает возможность предварительной подготовки их до начала военных действий.

Оперативные планы по всем операциям должны выражаться в указаниях последовательности и сроков выполнения действий с перечислением состава сил и назначения портов, на основании которых могли бы быть произведены все исчисления по комплектованию, оборудованию портов, запасов, предметов снабжения и все расчеты по мобилизации. Оперативная часть морского Генерального штаба ни в каком случае не должна вести эти расчеты, а давать только основания для них, так как все исчисления должны быть произведены теми учреждениями, которые назначены для выполнения этих операций.

Для выполнения изложенной работы оперативная часть штаба должна получить: от военно-статистических и исторических отделений все сведения по обстановке, т. е. обработанные в виде таблиц, схем и планов данные о наличии сил, средств, оборудования театра, состоянии запасов по иностранным флотам данного театра, так равно и своего собственного, а также военно-географического описания театра военных действий. Конечной задачей иностранного отделения является установление планов подготовки к войне иностранных держав и стратегическое развертывание их флотов.

Оперативная часть, тем не менее, должна, на основании обработанного статистического материала по иностранным флотам, дать оценку его в виде самостоятельного установления планов войны иностранного флота и стратегического развертывания его, как решение задачи за противника. Если такой работы сделать нельзя, то это будет служить указанием, что отделение иностранной статистики не располагает соответствующим материалом, и тогда необходимо принять меры для его пополнения в определенном направлении.

Историческая часть должна, в случае надобности, предоставить оперативному отделению все исторические данные, относящиеся до военных действий на любом из театров, которые могли бы способствовать уяснению стратегических особенностей театра, значению инженерной подготовки его, объединению действий морских и сухопутных сил, политической обстановки и проч.

Говоря о сношениях оперативной части штаба с прочими отделениями, следует разуметь сношения через начальника штаба и, во всяком случае, с его уполномочия. Работа Генерального штаба должна быть работой совершенно объективной и безличной – это есть, в сущности, работа начальника Генерального штаба и только его, но ни в коем случае не определенного лица, входящего в личный состав штаба. Работа отделений штаба должна быть строго согласована и объединена основными директивами и указаниями начальника, и только при этом условии ни одно из отделений не будет иметь преобладающего значения, в высшей степени опасного, так как следствием его явится односторонняя деятельность, которая приведет к неправильным и ошибочным выводам.

Развитие оперативной работы

Кроме основной, собственно, оперативной работы, на оперативное отделение должны быть возложены и следующие задачи, непосредственно связанные и вытекающие из разработки подготовительных операций.

1) Составление заданий и отчетов по большим маневрам флота, которые, в своей стратегической части, являются поверкой оперативных соображений. Операторы должны, для выполнения этой задачи, находиться на маневрах не в качестве посредников, а только присутствующих лиц при главном посреднике или при начальнике морского Генерального штаба, если последний находится на маневрах.

2) Разработка совместно с Генеральным штабом армии плана совместных действий, в смысле стратегических оснований для согласования планов войны сухопутного и морского по элементам времени, цели и направления подготовительных операций, а также заблаговременного решения всех вопросов по организации высшего общего командования в период военных действий.

Для этой цели оба Генеральных штаба должны войти в самые тесные сношения, причем последние совершенно необходимы не только для оперативных отделений, но и военно-статистических, особенно же иностранной статистики.

3) Изучение военно-политической обстановки, особенно в смысле разработки военной стороны международных соглашений, значений союзов и политических комбинаций. Эта работа, по существу самого вопроса, т. е. военной политики, практически у нас не существующей, весьма трудно может быть регламентирована. Как элемент обстановки, она подлежит, в известной степени, компетенции иностранного военно-статистического отделения, которое должно рассматривать ее с точки зрения изучаемых иностранных государств.

Тесное соприкосновение вопросов военной политики с общей государственной, казалось бы, вызывает потребность известной связи Генерального штаба с министерством иностранных дел, но, судя по имеющемуся на этот предмет опыту, установление этой связи едва ли возможно. Во всяком случае, начальнику морского Генерального штаба всецело принадлежит определение границ и размеров этой деятельности, а также ее формальный порядок, в отношении отделений, или определенных лиц состава морского Генерального штаба.

4) Подготовительные работы по международным декларациям, относящимся к морской войне, определение военной контрабанды и прочее. Эта задача, по существу, может быть поручена и специальной комиссии, с участием компетентных лиц по международному праву, но, во всяком случае, она должна быть заблаговременно выполнена, если и не непосредственно морским Генеральным штабом, то при его непременном содействии.

На этом кратком рассмотрении функций оперативного отдела морского Генерального штаба заканчиваются настоящие сообщения. Последние вообще являются только введением в курс службы морского Генерального штаба, где морской Генеральный штаб рассматривается со специальной точки зрения, как штаб высшего командования в деле управления подготовительными операциями. Но служба Генерального штаба не ограничивается деятельностью штаба высшего командования в промежуточные периоды между войнами.

Мы не рассматривали деятельность морского Генерального штаба в военное время и службу Генерального штаба во флоте. Генеральный штаб существует во флоте, как тот же вспомогательный орган командования в деле управления операциями, и в «мирное», и в военное время. Таким образом, мы имели возможность коснуться только одного отдела этой службы.

В заключение необходимо сказать, что все вопросы о Генеральном штабе стоят в тесной связи с командованием, которому Генеральный штаб подчинен. Командование и его Генеральный штаб являются неотделимыми одно от другого понятиями. Если командование возможно представить без Генерального штаба, единолично выполняющее все функции службы этого органа (Фридрих II, Наполеон, Суворов), то Генеральный штаб без командования является совершенной фикцией. Работа Генерального штаба есть работа командования и только командования, но не лиц, входящих в состав штаба.

Сущность работы штаба с формальной или внешней стороны характеризуется двумя свойствами: безличностью (в смысле отношения штаба к командованию) и полной секретностью, которые получают этическое значение для офицеров, занимающихся работой Генерального штаба, неотделимой от работы командования, являющегося символом отношения военной власти ко всему окружающему – обстановке в военном значении этого понятия.

Капитан 2-го ранга Колчак

29 февраля 1912 года

Приложение 2

МОНОГРАФИЯ З. ШАЙКОВСКОГО КАК БАЗОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ АНТИСЕМИТИЗМА ВРЕМЕН ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В СИБИРИ

Наряду с глобальным изучением сионизмофобии, традиционно связывающим этот «синдром широкомасштабного социального невроза»[666] с деградацией «коммунизма в России в ХХ веке»[667], все большее значение приобретают не менее значимые локальные подходы. Это особенно заметно проявляется в историографии, посвященной проблемам Гражданской войны в Сибири, формулирующейся на базе новых источников из раскрытых (в последние десятилетия) архивов[668]. При этом чувствуется некая «боязнь» историков перейти от постановочных обзоров выявленных материалов к их аналитическому исследованию.

Действительно, если обратиться к периодической печати колчаковского правительства, то складывается неоднозначная картина. С одной стороны, имела место солидная финансовая и материальная помощь сибирских еврейских общин действующей армии. Газета «Русская армия» писала, например: «Комиссия, избранная Омской еврейской общиной, собрала на подарки для армии среди еврейского населения г. Омска пожертвования в сумме 68 170 руб. Для той же цели получено от евреев г. Татарска 3647 руб. 50 коп. и г. Тары 1000 руб., а всего 72 117 руб. 50 коп.

Предметы для подарков, по совету военного отдела снабжения, были приобретены такие, которые не составляли бы части одежды, а именно: каждый подарок состоял из 1 коробки с 1/4 фунта крошеного листового табака, 4 листов курительной бумаги, 1 коробки спичек, 5 листов почтовой бумаги, 5 конвертов, 1 печатки мыла, 1 белого подрубленного платка и 1/2 фунта кедровых орехов. Все это было свернуто в 1 общий пакетик с печатным штемпелем: «От граждан евреев – защитникам прав человека». Всех пакетов с подарками было отослано от г. Омска 6424, г. Татарска – 330 и г. Тары 150, а всего – 6904 штуки. Подарки были распределены по фронтам Пермскому, Оренбургскому и Семиреченскому… О судьбе подарков до сих пор известий не получено»[669].

С другой стороны, активная бытовая антисемитская пропаганда среди населения вынуждала местную власть прибегать к угрозам. Так, и. о. управляющего Приморской областью полковник Козенко вынужден был опубликовать следующее объявление: «До меня доходят слухи, что некоторыми гражданами ведется преступная и злостная агитация против еврейского народа, будто бы виновного в печальных событиях наших дней, которые являются естественным ходом исторического переживания и не могут быть приписываемы творчеству человеческой воли. Такая ситуация, огульно обвиняющая трудовой народ за действия отдельных преступников, не допустима в стране, где торжествует демократия. Объявляю, что за такую агитацию виновные в этом будут мною привлекаться к ответственности по всей строгости закона»[670].

Причина неуверенности современных историков в аналитической обработке выявленной информации, с нашей точки зрения, кроется в малой осведомленности в вопросе международной политики еврейского сообщества в годы Гражданской войны. Ранее не было известно о заинтересованности еврейского сообщества в деятельности Верховного правителя России. Видный общественный деятель и историк Соломон Рейнах, публикуя в газете «Фигаро» летом 1919 г. биографию адмирала, пытался доказать, что «Колчак сделал из политически бесформенной Сибири обширный укрепленный лагерь, держит в своих руках всю эту территорию вплоть до Уфы, направляя свои войска к Москве. Адмирал Колчак прежде всего патриот и с честью держит знамя героической славной России, которую мы так любим, которая оказала нам так много незабываемых услуг»[671].

Восполнить пробелы в исследовании общественно-политического положения и жизни евреев Сибирского региона в международном аспекте может монография историка Зоси Шайковского (Яна (Шайко) Фридмана) (1910–1978) «Колчак, евреи и американская интервенция в северной России и Сибири, 1918–1920 гг.», изданная в США более чем ограниченным тиражом в 75 экземпляров. Приходится лишь сожалеть о безвестности для российского читателя неординарной биографии и творческого пути этого талантливого автора-архивиста, перу которого принадлежит ряд серьезных исследований[672]. Книга состоит из 22 глав, снабжена приложением[673], списком использованной литературы и источников из недоступных для российского исследователя американских и израильских специализированных библиотек и архивов, а также иллюстрациями и именным указателем.

Причины поддержки международным еврейским сообществом «белого» лагеря России Шайковский рассматривает через оценки его видных представителей. Президент американского Еврейского благотворительного совета Луи Маршалл видел надежду для российских евреев только в победе А.В. Колчака и А.И. Деникина. Он был «убежден, что оба абсолютно противостояли антисемитскому подстрекательству… Большевизм обязательно проиграет и, фактически, уже разлагается». В Париже на мирной конференции 1919 г. доктор М.С. Маргулиес говорил представителю Молодежной христианской организации Г.М. Даю: «Колчак – последний шанс для антибольшевиков, и, даже если он потерпит неудачу в борьбе против них, мы обязательно дождемся их [большевиков] внутреннего распада. Это может растянуться на годы, если не сосредотачивать усилия союзников и россиян на брожении промышленных и политических волнений [в советской России]».

Позднее Маршалл вспоминал: «Во время визита в Париж я присутствовал на многочисленных обсуждениях по данному вопросу между людьми, которых считаю лучшими представителями евреев в России – [Максимом] Винавером, доктором Пасмаником, бароном [Александром] Гинсбургом, господином [Коломоноус Вульфом] Высоцким, профессором Аличевым, – и те единогласно высказывали мнение, что наша надежда взаимосвязана с тем направлением, которое я обозначил. Они были озабочены необходимостью заручиться поддержкой евреев Англии, Франции и Америки… Они заверяли, что Колчак и Деникин свободны от порока антисемитизма. Вернувшись, я встретился с другими людьми, досконально осведомленными о российском положении вещей, и те так же давали мне подобные заверения».

Шайковский провел исследование практических действий российских евреев в поддержку признания Верховного правителя России потенциальными зарубежными инвесторами. Лидер британских евреев Л. Вулф писал в своем дневнике, что председатель парижского комитета кадетов М.С. Винавер «поразительно оптимистичен». Он, казалось, недооценивал опасности погромов, следовавших от солдат в обозах Колчака и Деникина; доверял их гражданским советникам из партии кадетов, которые «конечно же осведомлены лучше, чем евреи, ответственные за большевизм». Вулф не верил, что офицеры в армейских корпусах Колчака и Деникина были законченными реакционерами и антисемитами еще со времен царского режима. Винавер допускал вероятность такой опасности, поскольку деникинская армия являлась разношерстной, состоявшей в большей степени из вольнонаемных и выходцев из царских частей. Однако он не думал так о Колчаке, чья армия создавалась на основе воинской повинности. Вулф не разделял оптимизма Винавера и отмечал склонность оппонента покрывать темные, реакционные элементы, существовавшие в антибольшевистском стане. Англичанин опасался, что «с наступлением триумфа этих элементов армейские офицеры быстренько разделаются с либералами и евреями, включая самого Винавера».

Главным же направлением в деятельности международного еврейского сообщества являлась иммиграционная политика для проживающих на сибирских территориях евреев. Шайковский свидетельствует: к августу 1917 г. лишь в Екатеринославской губернии насчитывалось 253 800 беженцев; 19 333 из них были евреями, тогда как местные еврейские общины могли заботиться только о 17 698. Во многих случаях беженцы страдали от антисемитской пропаганды. В Казанском пересылочном лагере, например, боялись погромов, потому что поляки обвиняли евреев в эпидемиях, считая, что холера – «еврейская» болезнь.

В Нью-Йорке различные еврейские иммиграционные и беженские агентства обсуждали возможность предоставления ссуд американским переселенцам, желавшим воссоединения с дальневосточными родственниками, но не располагавшими достаточными средствами для их транспортировки. Конференция состоялась в резиденции банкира, директора центральной трастовой компании и Западного союза телеграфных компаний, члена правления Нью-Йоркского фонда, президента Монтэфьерского приюта для инвалидов-хроников Я.Г. Шиффа 26 января 1918 г., под руководством представителей от Еврейского общества содействия иммиграции и трех соучредительных агентств Объединенного распределительного комитета (Американский еврейский благотворительный, Центральный благотворительный и Народный благотворительный комитеты). Было принято решение, что ссуды на воссоединение семей в Штатах выделит Объединенный распределительный комитет, авансируя Еврейскому обществу содействия иммиграции целевую сумму в 80 000 долларов.

Генеральный директор Еврейского общества содействия иммиграции, член Комитета иммиграционных стационаров США С. Мэйсон во время поездки в Сибирь помог организовать Центральное бюро военных беженцев-евреев Сибири и Урала как части Еврейского национального Совета Сибири и Урала. К 24 апреля 1919 г. этот Совет насчитывал 64 общины. Он способствовал нормализации поставок гуманитарной помощи для беженцев, основав Дальневосточное еврейское центральное информационное бюро для эмигрантов (известное как Дальевсиб), со штабом в Харбине и филиалами в других городах.

Во время миссии в Сибирь Мэйсон убеждал представителей американского Красного Креста в том, что помощь россиянам «не должна иметь привкуса милостыни или благотворительности», а призвана позволить им помочь самим себе. Мэйсон обратился к американскому Красному Кресту за предоставлением на эту цель начальной инвестиции в 54 800 долларов. 21 февраля 1919 г. он написал главе Красного Креста в Сибири Р.Б. Тейслеру, что возможное благотворное влияние такого плана «на покачнувшееся мнение масс, тех, кто до настоящего времени искали утешение в большевизме, самоочевидно». Оно могло бы стать «кульминационным моментом гуманитарных целей Америки, неизгладимой данью ее усилиям и незабываемым актом бескорыстной дружбы».

Вследствие запрета Госдепартамента США Объединенному распределительному комитету организовывать работу по оказанию гуманитарной помощи в российских губерниях, находившихся под советской властью, в 1918 г. было израсходовано только 30 000 долларов. Но уже 16 сентября Госдепартамент разрешил комитету выслать 100 000 долларов. В 1918 г. комитет перевел в Сибирь 10 000 долларов, а в течение первых двух месяцев 1919 г. 17 530 долларов. Кроме того, в 1918 г. 60 000 долларов были выделены для беженцев-евреев из японских пересылочных лагерей.

В своей монографии З. Шайковский отслеживает динамику информации, поступавшей в Европу и Америку, об усилении антисемитизма на территориях, контролируемых Колчаком. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» и представитель американского Красного Креста в Сибири Л.Д. Корнфиелд заявлял, что подчиненные Верховного правителя «планируют, сплетают заговор, заверяя в незамедлительности отмщения большевикам и евреям». Он сообщал из Омска о полной зависимости силы адмирала от военной власти, в то время как сам Колчак «чрезвычайно далек от народных масс». В докладе сибирского поверенного, члена Комиссии по координации законодательства между северной Россией и Сибирью Л. Фельдмана в Британский объединенный Комитет отмечалось более чем прохладное отношение к Верховному правителю сибирского крестьянства, для которого колчаковский режим практически ничего не сделал. Поэтому возникала необходимость в «стимулировании их антибольшевистского рвения», и наиболее верный способ для этого заключался, по мнению автора доклада, в идентификации большевиков с евреями.

14 мая 1919 г. доктор Ф. Розенблатт направил официальный меморандум консулу США Дж. К. Калдвеллу:

«Сэр, как представитель Объединенного распределительного Комитета Американских фондов помощи военным беженцам-евреям, считаю своим долгом представить на Ваше официальное рассмотрение следующий меморандум относительно погромной агитации против всех евреев, проводящейся в Сибири и на Урале.

С момента приезда сюда из Соединенных Штатов я наделен полномочиями, предоставленными в связи с высоким положением официального представителя Соединенных Штатов и вытекающими из этого обязанностями. Это определено целью моей миссии, а именно: направлять, распределять и раздавать разнообразную помощь и деньги, которые Объединенный распределительный Комитет Американских фондов помощи намеревается послать для военных беженцев-евреев Дальнего Востока, Сибири и Урала, а также провести исчерпывающее исследование нынешнего состояния евреев, пострадавших во время войны.

Меня постоянно предупреждали о почти непреодолимых препятствиях, которые я обречен превозмогать, будучи американцем, а особенно потому, что принадлежу к иудейской вере. Практически каждый американский служащий, который, как и я, облечен полномочиями, рассказывая о своем пребывании в Сибири, подчеркивал факт повсеместного антиеврейского движения, принявший опасный аспект. Один служащий высокого ранга заявил мне, что российские правительственные круги, без всякого сомнения, покровительствуют все возрастающей агитации, и беззаконие против евреев может быть совершено во многих городах Сибири и Урала. Зловещая пропаганда распространяется посредством памфлетов, листовок, плакатов, прокламаций, официальных бюллетеней и т. д.

В соответствии с инструкциями, данными мне Объединенным распределительным Комитетом, по изучению и исследованию положения евреев в Сибири, большая часть которых является военными беженцами, я нашел крайне необходимым собирать информацию об их физической безопасности на территориях Дальнего Востока, Сибири и Урала. В результате моего кропотливого исследования со всем основанием могу заявить, что антиеврейская агитация исходит главным образом от официальных военных и гражданских чинов Сибирского правительства… Евреи, все евреи, предумышленно выставляются большевиками, спекулянтами и антихристианами. Евреи обвиняются в преследовании одной и только одной цели, и цель эта заключается в осквернении православной веры и разрушении православной церкви.

Прокламации и листовки, призывающие солдат, крестьян, рабочих и основное русское население к отмщению евреям, изгнанию их с новых мест поселений и убийству, печатались и распределялись по инициативе высоких чинов русского офицерства и официальных лиц. Некоторые из них, составленные с целью подстрекательства солдат и массового насилия против евреев, подписаны армейскими офицерами. Другие, более сдержанного тона, но схожие по смыслу, публиковались в официальных органах печати Сибирского правительства, таких как «Русский солдат» («Русский воин»)[674] и «Бюллетени»[675].

Здесь я пробыл около месяца. По своим обязанностям я познакомился с людьми из всех слоев общества, как с евреями, так и с неевреями; просмотрел прессу и провел наблюдение положения, насколько они интересуются еврейским народом в Сибири. Атмосфера пропитана погромной агитацией, с одной стороны, а с другой – страхом. Евреи в ужасе не только от кровавых последствий, которые рано или поздно проявятся в результате непрерывной агитации, но и от самой агитации. Каждую ночь они ждут возможных актов насилия над своей жизнью во всех ужасных видах, какие можно только представить. Поощряемая официальными представителями военных и гражданских властей агитация всегда выражается в силовом влиянии и проводит такую установку, чтобы евреев постоянно держать в состоянии ужаса и паники.

Это положение небезызвестно для высокопоставленных должностных лиц Сибирского правительства. В начале февраля этого года (1919. — С. Д.) съезд еврейских общин Сибири и Урала, состоявшийся в Иркутске, направил Верховному правителю в Омск следующую телеграмму: «Съезд еврейских общин Сибири и Урала изучил содержание статей, опубликованных в органе штаба Верховного правителя «Русский воин», бесплатно распространяемом среди воинских частей. Данные статьи имеют откровенную цель подстрекательства армии против евреев, обвиняемых во всех неудачах, постигших Россию. Съезд признал в них, а особенно в статье капитана Крашенинникова (во втором номере)[676], где говорится – «час мести близок», открытый призыв к погромам. Принимая во внимание всю роковую важность подобной пропаганды для еврейского населения, съезд решил опротестовать подобную деятельность со стороны печатного органа Ставки и привлечь внимание Верховного правителя к агитации, которая подстрекает одну часть населения против другой и напоминает незабвенные времена Сухомлинова и Мясоедова. Съезд уверен, что Верховный правитель примет меры к прекращению этого движения против евреев и призовет виновных к законной ответственности».

Вопреки заверениям, данным [адмиралом] Колчаком и премьер-министром Вологодским, что будет принято необходимое силовое воздействие по сдерживанию военных и других агитаторов против евреев, солдаты на фронте, так же как и гражданское население во многих городах Сибири и Урала, в равной степени провоцировали ускорение дня возмездия. Пропаганда отнюдь не прекратилась, официальные лица на днях стали более энергичными. Их призывы к солдатам и русским гражданам звучат на таком пылком и религиозном языке, который может привести только к единственному результату – вспышке страстей масс и движению русских людей к новому крестовому походу во имя православия. Евреи, еще в большей степени, обвиняются в попытке осквернения церквей и святого Кремля. Авторы одной из «литературных» продукций заставили еврея-печатника из Челябинска набрать их прокламацию, угрожая ему, в случае отказа, военным судом (см. «Еврейская жизнь», 4 апреля, № 8).

Религиозные чувства наивного русского солдата зачастую используются официальными «Бюллетенями». Например, «Телеграммы» (дополнительный выпуск за 21 апреля), в которых появились слова «Официальные» и «Отпечатано Верховным командующим (Верховным уполномоченным) по Дальнему Востоку», опубликовали по случаю Пасхальных праздников следующую информацию, предназначенную читателям-солдатам: «Где-то украдкой старый священник перстами благословляет немногочисленных верных сынов церкви. Для комиссаров, тем не менее, этот день не Воскресенье, – выходным днем они учредили субботу».

Нижеследующая концовка типичной прокламации, которая, как я сообщал, получила хождение среди солдат на фронте и развешена на стене недалеко от казарм. Большая часть прокламации была оторвана, поэтому прилагаю фотографическую копию концовки воззвания: «…они собрали темных подонков посредством взяточничества, мошенничества или других уловок и затем выступили против нашего батюшки-царя, чтобы скинуть его русскими же силами и провозгласить своего жидовского или сионистского царя в России. А затем, братья, они осквернят также нашу православную веру так, как они осквернили и распяли Христа. Нет, братья, не отдадим Россию жестокому врагу. Не поддавайтесь всем уловкам жидовского царства; дьявол предлагал все блага мира Христу, который умирал от истощения в пустыне, но Христос сказал: «Прочь, сатана!» Следуйте, братья, в ногу с Христом в едином мощном выдохе, прокричите: «Прочь жидовское царство! Долой сионизм! Долой красных жидов! Свободу! Долой жидовские равенство и братство!» «Прочь! Долой все вражьи жидовские порядки! Русский солдат! Схвати врага! Вперед! Вперед! Вперед! Он наступает! Он наступает! Он наступает!»

К этому воззванию прикладываю три прокламации, судя по их внешнему виду, бумаге и стилю, они изданы некоей организацией из числа высокопоставленных офицерских чинов, подписавших одно воззвание к солдатам Красной армии. Прокламации были распространены по нескольким городам на территории Сибири и Урала. Следующая цитата из статьи «Обзор печати», которая опубликована в ежедневной газете «Эхо» г. Владивостока 25 апреля: «Фронту нужна литература и, в частности, периодическая печать. В Омске издается фронтовая ежедневная газета «Вперед» (Forward) и вот чем питает фронтовиков. Цитируя в передовой статье книжку профессора Иванова «Церковь и революция», газета сопровождает эти цитаты замечанием: «Эту операцию (снятие икон и крестов) в Саратове проделал собственноручно сам Лейба Бронштейн-Троцкий… Кому же другому придет в голову безумно-преступная, грязная, наглая мысль о богохульстве, как не потомку предателя Иуды?.. И все чаще и чаще приходит ему (русскому гражданину) в голову мысль, что и разум и благо народа есть только пышный занавес, за которым скрывается и действует нечто иное, как другое религиозное учение, религия властная и нетерпимая, религия, являющаяся непримиримым и извечным врагом христианства и, в частности, православия. И мы спрашиваем, кто эти враги православной церкви и русского народа?»

Данные официальные, полуофициальные и тайные декларации, прокламации и воззвания приносят плоды. Варварское изгнание евреев из Кустаная в Оренбургской области, под предлогом отсутствия жилых помещений, – приказ о том, что все «евреи и военнопленные» будут выселены из города на расстояние ста верст от линии железной дороги, – пережитки наихудших дней старого российского самодержавия. Евреям было дано уведомление за четыре дня ликвидировать дела и распорядиться имуществом. Последствия легко предсказуемы. Многие еврейские семьи доведены до нищеты, а некоторые из них ныне состоят на попечении еврейских общин.

Из оценки частых репортажей в ежедневных газетах следует, что значительный испуг господствует не только среди евреев, но также среди лучших классов русского населения в Восточной Сибири и на Урале. Владивостокская ежедневная газета «Дальний Восток», которую нельзя обвинить в излишне дружественных чувствах по отношению к евреям, описывая положение в Екатеринбурге (издание от 4 мая), нашла необходимым заявить, что «жители» этого города почувствовали громадную опасность от «мрачной антиеврейской агитации», проводящейся «реакционными кругами». Аналогичное заявление появилось в «Эхе» за 8 мая об Уфе. Описывая душевное состояние горожан этого города во время большевистского режима и нынешнее ощущение безопасности, корреспондент выразил свое сожаление по поводу того, что существующая власть «пугает население своим нескрываемым антисемитизмом».

Агитация против евреев на Дальнем Востоке также принимает тревожные пропорции. Евреи Хабаровска и Никольска боятся за свои жизни. Даже в городе Владивостоке невоздержанные люди начали систематически выступать против евреев. 6 мая стены многих домов были обклеены плакатами «Убей жида» (некоторые из них вблизи от Ставки генерала Иванова-Ринова).

Представляю на Ваше, Сэр, рассмотрение эту информацию в полной уверенности в том, что Вы известите Государственный департамент о серьезной опасности, с которой столкнулись евреи, исходящей главным образом от агитации и пропаганды военных и гражданских властей Дальнего Востока, Сибири и Урала. Ваше подтверждение о получении данного меморандума было бы весьма желательно. Примите, Сэр, мои заверения в искреннем уважении. С уважением (подпись) Франк Ф. Розенблатт»[677].

В начале 1919 г. в Омске стало привычным говорить о советском правительстве как о небольшом клубке из инородцев, который будет разрублен, как только до него доберутся армии Колчака. Подобное мнение поддерживалось так некоторыми омскими евреями, «в благодарность возносящими адмирала Колчака, доверяющими искренности его слов и надеявшимися на способность Верховного правителя контролировать реакционные элементы из своего ближайшего окружения».

Весной 1919 г. в столице «белой» Сибири стали заметно набирать активную мощь правительственные реакционеры. В то же самое время возобновлялись усилия прессы и других средств пропаганды по преобразованию антибольшевистской кампании в религиозный крестовый поход. Это обусловливалось отходом чехов и усилившимся влиянием старых офицерских кадров имперской армии. Стены Омска белели от листовок, призывавших крестьян защищать церковь; портреты В.И. Ульянова-Ленина и Л.Д. Троцкого, с карикатурными еврейскими особенностями, были расклеены на большинстве уличных перекрестков. 20 февраля 1919 г. газета «Уральские и сибирские казачьи стрелки» опубликовала прокламацию, озаглавленную «К казакам»: «Можно ли допустить, чтобы еврейские комиссары командовали казаками, как они командуют над всеми в Москве? Можно ли допустить, чтобы мы дожили до того времени, когда наши казаки станут прислуживать еврейским комиссарам? Приятно ли носить еврея-кровососа на своих шеях? Или недостаточно пролито православной крови? Красная еврейская армия называется красной, потому что купается в православной русской крови. Остановим унижение россиян. Гоните и уничтожайте еврейских красных комиссаров и тех, кто продался евреям, кто развалил Россию, кто сжигает и грабит русских».

Национальный еврейский Совет Сибири и Урала в мае 1919 г. направил Верховному главнокомандующему протест против подобной пропаганды. В особом докладе президент Национального еврейского Совета М.А. Новомейский перечислял многочисленные случаи антисемитских призывов, незаконные меры, предпринятые военными властями против солдат-евреев. Назревала срочная необходимость в обсуждении сложившейся ситуации лично с А.В. Колчаком По отзыву капитана Д.И. Сандельсона, Колчак «был человеком либеральных взглядов и он, конечно, осуждал публичную антисемитскую кампанию в своем окружении». Однако именно окружение Верховного правителя и являлось носителем реакционности, против чего сам «Колчак был абсолютно бессилен».

Американский генеральный консул в Омске Э.Л. Харрис стал хлопотать о встрече представителя Объединенного распределительного Комитета Американских фондов помощи военным беженцам-евреям Франка Розенблатта с министром иностранных дел И.И. Сукиным.

Министр говорил, что существует лишь один путь спасения евреев и он заключается в признании Америкой Верховного правителя. Тогда Колчак обрел бы достаточную мощь для обеспечения полной защиты евреев. В противном случае реакционные силы займут всю Россию, «а это плохо отразится на евреях».

29 июня 1919 г. Ф. Розенблатт встретился с Колчаком. В беседе он рассказал о своем потрясении от обширной антисемитской агитации, поддерживаемой офицерами. В ответ Колчак заявил, что «численность евреев в большевистской армии незначительна», а «еврейский вопрос в Сибири никогда не стоял… Без сомнения данное обстоятельство связано с еврейской лояльностью и добропорядочностью». Действительно, весной 1919 г. имела место антисемитская пропаганда, но она была остановлена; все прокламации антисемитского характера предназначались не для сибирских солдат, а для Красной армии. Не только он как Верховный правитель, но и Деникин не допустят антисемитских вспышек. Однако они контролируют только часть территорий России и не ручаются за порядок в других регионах, особенно на юге и юго-западе, где евреи превратились в «козлов отпущения» во всеохватывающей анархии и отчаянии. Единственный способ предотвратить насилие состоит в установлении мощной и объединенной российской власти.

Купированная версия интервью была издана сибирской и иностранной печатью и в основном интерпретировалась как «проколчаковский» документ. Детальный доклад о встрече Розенблатт отослал Харрису 1 июня 1919 г. На его основе 2 июля Харрис написал госсекретарю США Р. Лансингу: «Настоящий доклад [Розенблатта] самоочевиден и демонстрирует, что нет никакой опасности погромов или преследований евреев в Сибири». Однако и Харрис, и пресса не упоминали о заверениях Розенблатта об антисемитских действиях.

Позднее, после возвращения в Соединенные Штаты, Розенблатт поделился с членами Объединенного распределительного Комитета некоторыми деталями встречи с Колчаком, не освещенными прессой. Во время интервью, когда Колчак говорил о том, что антисемитские прокламации «предназначались для Красной, а не для нашей армии», Розенблатт попытался уточнить: «Вы стремились спровоцировать Красную армию к погромам?» Колчаку явно не понравился вопрос, и он ответил: «Нет, именно поэтому я остановил это».

Розенблатт признался комитету, что «он [Колчак] не останавливал этого. Это была неправда». За день до встречи с Колчаком информационный бюллетень колчаковской армии опубликовал заявление: «В одном из дивизионов на нашем фронте телефонисты обнаружили вражеские провода; не желая прерывать переговоров, они в течение нескольких часов прослушивали переговоры различных людей и командиров дивизионов Красной армии в данном секторе, те разговаривали только на еврейском языке». Розенблатт опротестовал подобное изложение новостей.

Следующая беседа состоялась во время встречи. «Колчак: Не хотите ли вы запретить информацию? Розенблатт: Я – не конченый человек, чтобы запрещать информацию, но это же – инсинуация. Вы прямо намекаете на то, что Красная армия состоит из евреев. В течение нескольких часов различные люди [Красной армии] говорили только на идише; командующий говорил только на идише. Это означает, что Красная армия в руках евреев; то, что евреи ответственны за Гражданскую войну. Колчак: О нет. Я знаю, количество евреев в Красной армии незначительно. Вы можете сосчитать их на пальцах одной руки. Розенблатт: Мы не боимся тех, кто знает, но мы опасаемся тех, кто не знают, тех, кто не хочет этого понимать… Вы одобряете такую информацию? Колчак: Конечно. Розенблатт: В таком случае я не имею ничего против прекращения спора по данному поводу, и было бы лучше перевести беседу на другую тему». Подробнее см. на с. 527–530. (Ред.)

Тогда Верховный правитель сделал длинное заявление, в ходе которого признал, что на Дальнем Востоке еврейский вопрос стал более острым, но он [обещал] позаботиться об этом. Розенблатт тогда еще не понимал, почему адмирал обвинял именно Дальний Восток, и узнал причину позднее. В то время генерал-губернатором Дальнего Востока был генерал Д.Л. Хорват, согласно оценке Розенблатта, более или менее склонный к либерализму. Поэтому Верховный правитель и стремился создать впечатление, что антисемитизм наиболее силен именно там.

Следует отметить, что монография Зоси Шайковского, по совокупности информационной насыщенности, носит характер некоего обвинительного акта или подготовительного материала к нему. Увлеченность сбором точечной фактологии отвлекла автора от взвешенной оценки исторических событий и действий непосредственных участников. На передний план выдвинута «планетарная» цель – ущемленные права евреев. Причем «ущемление» исходит от всякой силовой государственной структуры, будь то колчаковское правительство (но не лично адмирал А.В. Колчак) или Госдепартамент США. Надо ли считать это «недостатком»? Думается, что нет. Существуют две позиции «еврейского (христианского) вопроса»: сионизм и национализм. Однако между ними наиболее вероятен некий баланс, назовем его – радикальная этика. Труд Шайковского демонстрирует именно такой подход в историческом исследовании практических мер и их реальных последствий для евреев, попавших в жернова противостоящих сторон общества в лихолетье Гражданской войны.

Приносим искренние слова благодарности за предоставленные ксерокопии уникальных документов доктору Мильтону О. Густафсону, главному специалисту Национального архива США.

Приложение 3

ЗОСЯ ШАЙКОВСКИЙ (ЯН (ШАЙКО) ФРИДМАН)

КОЛЧАК, ЕВРЕИ И АМЕРИКАНСКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ В СЕВЕРНОЙ РОССИИ И СИБИРИ 1918–1920 гг.

(главы из книги)

Copyright by Szajko Frydman Перевод с английского С.В. Дрокова Нью-Йорк, 1977 г.

ЕВРЕИ СЕВЕРНОЙ РОССИИ И СИБИРИ

До начала Первой мировой войны количество евреев в северной России и Сибири было невелико. За редким исключением, на Дальнем Востоке дозволялось осесть высококлассным специалистам, докторам, инженерам и торговцам. Определенное количество квалифицированных мастеровых работало на Транссибирской магистрали. Кроме того, еврейским потомкам солдат царя Николая I предоставлялись специальные права на местожительство и поселение. Те семейства, которые проживали в Сибири на протяжении двух или трех поколений, смогли в большинстве случаев полностью приспособиться к местным условиям, оставаясь в то же время ревностными иудеями. Другие же, поддавшись настойчивому давлению со стороны правительства, в той или иной степени отчуждались от еврейского сообщества, а в некоторых случаях даже крестились.

Во время войны, при царском режиме, многих евреев из западных российских губерний ссылали в Сибирь. Достаточно привести один пример: в 1915 г. около 700 человек, проживавших в галицийском штетле под Рогатином, было выслано в Сибирь.

Крушение старого режима и перспектива свободы подтолкнули некоторых мешуметов, проживавших на Дальнем Востоке, вернуться к своей вере. Во Владивостоке некоторые из них были заново допущены в синагогу на богослужения, без сомнения, подобные примеры имели место в других городах. Однако большевистская революция в октябре 1917 г. принесла новые несчастья для еврейского народа. Так, один британец свидетельствовал о том, что многие из наиболее состоятельных были расстреляны как буржуи и контрреволюционеры. Присутствие же комиссаров-евреев в центральных городах подстегивало антисемитские предрассудки противников большевиков. Этот очевидец встречался с двумя евреями, бежавшими из Перми. Первый, дантист, был вынужден вместе со своим шестнадцатилетним сыном носить щебенку на железнодорожные пути, подгоняемый прикладами винтовок красноармейцев. Второй, железнодорожный служащий, рассказывал, что в течение одиннадцати месяцев, засыпая, он никогда не мог предугадать, не будет ли арестован или расстрелян поутру. «В существующем хаосе, проникшем в политическое состояние Сибири, – писал Михаил Эвенский, – затруднительно с какой-либо уверенностью предсказывать будущее для евреев. Вплоть до Забайкалья теперь царствуют большевики. И хотя нет никаких погромов, те евреи, которые принадлежат, главным образом, к буржуазному классу, очень страдают от коммунистов. Имелись случаи, как в Николаевске, вырезания многих еврейских семейств, только лишь потому, что они принадлежали к богатому сословию».

С начала мартовской революции 1917 г., а особенно после большевистской революции в октябре того же года, огромное количество беженцев-евреев разбрелось по Сибири в поисках безопасных мест. К августу 1917 г. лишь в Екатеринославской губернии насчитывалось 253 800 беженцев; 19 333 из них были евреями, местные же еврейские общины могли заботиться о17 698. Многие румынские евреи, бежавшие от немцев в начале войны, стремились в Восточную Сибирь. Большинство из них, имевшие родственников в Соединенных Штатах, желало эмигрировать из страны. Из-за отсутствия сотрудников румынского консульства в Восточной Сибири они так и не могли получить необходимого разрешения покинуть страну. Положение их было безвыходным.

Во многих случаях беженцы-евреи страдали от антисемитской пропаганды. Например, в Казанском пересылочном лагере боялись погрома. В то же время еврейские руководители остерегались посылать помощь для этих людей, потому что любое ее проявление только подвергало опасности жизни их подопечных. Беженцы-поляки верили в то, что евреи ответственны за эпидемии в лагерях, мол, холера – «еврейская» болезнь.

Первоначально еврейские, польские, армянские и другие нерусские беженцы, «кто в течение месяцев прокладывал свой путь через Сибирь, надеясь в конечном счете достигнуть Соединенных Штатов», принуждались различными российскими властями и иностранными консульствами «оставаться по месту нахождения». Однако желание вырваться было сильнее. Беженцы из России и Маньчжурии находили свой путь в Японию по двум главным маршрутам. Минуя Владивосток, пароходом, через Японское море. Высадка производилась в Тсуруге, каждый понедельник, по утрам. Через Маньчжурию поездка продолжалась по железной дороге, в различной вариации, до Пусан в Корее. Там они пересаживались на пароход, который за двенадцать часов доплывал до японского порта Шимоносеки. Последний этап пути проходил по железной дороге, отнимая приблизительно тридцать часов для того, чтобы добраться до Иокогамы. Как правило, беженцы прибывали туда воскресным утром, хотя зачастую проводили в пути и по полнедели.

Еврей-американец Б.В. Флейшер, издатель Japan Advertiser в Токио и Иокогаме, привлек внимание Якоба Г. Шиффа[678] к сложившемуся удручающему положению беженцев-евреев на Дальнем Востоке. Шифф направил соответствующую информацию в Еврейское общество содействия иммиграции, которое ранее открыло свои представительства в Сан-Франциско и Сиэтле для оказания поддержки иммигрантов, прибывавших через Дальний Восток. И первым актом помощи беженцам стала сумма в 3300 долларов, посланная Флейшеру.

В продолжение почина, общество обсудило возможность направления своего представителя в Японию. В качестве возможного кандидата, возглавившего бы эту миссию, рассматривался Исидор Хершфельд, имевший опыт по установлению контактов между еврейскими семьями Западной Европы и Соединенных Штатов. В конце концов, 16 октября 1917 г. назначение получил Самуэль Мэйсон. Мэйсон работал генеральным директором Еврейского общества содействия иммиграции, а впоследствии вошел в состав редакций Jewish Daily News (Tageblat) и Jewish Business Record. Как председатель Комитета иностранных отношений общества и Комитета иммиграционных стационаров США, Мэйсон имел прекрасную подготовку для проведения своей миссии: говорил и писал на идише и по-русски. В мае 1917 г. Мэйсон докладывал на собрании Еврейского общества содействия иммиграции о целях миссии в Россию: «Для изучения и сбора информации о размерах и возможностях эмиграции в этой стране». По политическим убеждениям Мэйсон был консерватором, убежденным антибольшевиком, одобрявшим союзническое вмешательство в Сибирь и северную Россию. Так, 13 сентября 1918 г. из Иокогамы он писал А. Казакевичу: «Мы все надеемся и молимся за успех союзнической экспедиции в Сибири». Он заявлял, что только те русские, которые разделяли «социалистические идеи, рожденные под давлением большевизма», имели критическое представление о целях миссии американского Красного Креста в Сибири.

В Иокогаму Мэйсон прибыл 1 января 1918 г. Здесь на протяжении многих лет действовало небольшое еврейское сообщество. В городе на момент прибытия Мэйсона проживали четыре группы евреев: 1) состоятельные британские и американские торговцы. Один из них, Моррис Рассел, британский подданный, женившись на японке, в 1899 г. организовал Еврейское добровольное общество Иокогамы по оказанию помощи еврейским беженцам из Сибири. Эта группа евреев располагала собственными минианом и кладбищем; 2) состоятельные евреи из России; 3) около пятидесяти эмигрантов, возвращавшихся из Америки в Россию; 4) приблизительно четыреста беженцев, сбежавших из России с началом революции.

До Первой мировой войны малочисленные состоятельные российские и австрийские торговцы-евреи имели небольшую синагогу в районе порта Нагасаки, в тридцати часах по железной дороге от Иокогамы. Однако вследствие враждебности между ними синагога была закрыта.

25 сентября 1917 г. американский консул в Иокогаме докладывал, что еврей-рижанин Б. Киршбаум организовал Иокогамское общество по оказанию помощи беженцам. Человек ограниченный в средствах, он посвятил свое время и немало собственных денег для облегчения тяжкой участи беженцев, особенно евреев, побывавших в руках российских властей. Беженцы в Японии страдали не только от недостатка материальной помощи и антисемитской пропаганды, распространяемой реакционными российскими иммигрантами, но также и от внутренних конфликтов среди различных групп «коренных» еврейских поселенцев, пытавшихся своим способом оказывать содействие беженцам. Мэйсон уладил ссоры между местными руководителями и договорился с японскими властями о выдаче виз для транзитных беженцев в Соединенные Штаты, независимо даже от тех незначительных пошлин, которые требовали иммиграционные учреждения. За период с 15 января по 15 марта 1918 г. Мэйсон помог 688 беженцам покинуть Иокогаму.

Многие американские и другие евреи ехали в Россию, минуя Иокогаму, для поиска своих родственников. Мэйсон отмечал: «Как правило, во всех подобных случаях жены и дети разыскивались. Ведь эти люди располагали достаточными средствами. Некоторые из них даже распродавали свой процветающий бизнес в этой стране. Насколько я знаю, более тысячи подобных людей находятся в Иокогаме». После короткого промежутка времени, в течение которого они понимали невозможность продолжить свой путь в Россию из-за серьезных сбоев в работе железнодорожной службы Транссибирской магистрали, они возвращались. Обратившись к американскому консулу за визой на въезд в Штаты, они направлялись консульским должностным лицом в Бюро еврейского общества содействия иммиграции.

Иммиграционная политика была тесно взаимосвязана с главным направлением в работе по оказанию гуманитарной помощи. Так, Мэйсон 31 января 1919 г. привез во Владивосток достаточное количество одеял, кроватей, посуды, медицинское и другое необходимое снаряжение. Оттуда он поехал на поезде вместе с американским Красным Крестом в Харбин. Этот город, приблизительно в 40 тысяч человек, до начала Гражданской войны в 1918 г. насчитывал 300 тысяч горожан. Еврейское же население (согласно некоторым оценкам, достигавшее от тридцати до пятидесяти тысяч) состояло из шести групп: «коренные» сибиряки; крещеные евреи; евреи, сбежавшие еще до войны от погромов; военные беженцы; евреи, вернувшиеся из Америки и других стран; коммивояжеры.

Согласно докладу Розенблатта, еврейские общины в Сибири были хорошо организованы. Практически каждая такая община имела в своем составе от двухсот до трехсот семейств, под началом демократически избранных Советов, где отсутствовало единство. Так, Харбинская община, вступив в острый конфликт между сионистами и другими общинами, весьма затрудняла работу по оказанию гуманитарной помощи. Мэйсону и Розенблатту удалось добиться перемирия. Из Харбина Мэйсон отправился в Иркутск. Проживавшие в этом городе прекрасные общественники, осознававшие проблемы по оказанию гуманитарной помощи, смирились с постоянными ссорами между местными общинами по различным вопросам, где основным был язык обучения в гимназиях: еврейский или идиш. По прибытии Розенблатт встречался со сторонниками этих двух групп; беседы продолжались неоднократно, но последняя, «примирительная» встреча оказалась неудачной из-за все той же языковой проблемы. С другой стороны, те же общественники отказывались участвовать в оказании гуманитарной помощи, потому что не доверяли филантропии и не хотели иметь какие-либо отношения с нею. Розенблатт, горячий антисионист, вынужден был обратиться к сионистам. «Я не собирался им помогать, – говорил он. – Они были единственной группой, которой я мог бы передать эту работу, наиболее надежными, добросовестными и заслуживающими доверия людьми, к тому же другие не хотели участвовать». Он также критиковал решение беженской проблемы сибирскими еврейскими общинами. «Они погрязли в бессмысленных словах, – писал Розенблатт. – Я видел молодых людей, жаждавших работы. Я видел молодых девушек, согласных устроиться в магазине или где угодно для того, чтобы зарабатывать на жизнь. Однако еврейские общины настаивали на том, что любая работа на благотворительность недостойна».

Мэйсон помог организовать Центральное бюро военных беженцев-евреев Сибири и Урала как части Еврейского национального Совета Сибири и Урала. К 24 апреля 1919 г. этот Совет насчитывал 164 общины. Из Владивостока он вернулся в Иокогаму, а оттуда, с кратким визитом, в Штаты. Позднее Мэйсон вернулся на Дальний Восток со своей второй миссией.

Когда Мэйсон прибыл на Дальний Восток, он нашел, как и прежде, несколько еврейских общин в Иокогаме, Харбине, Владивостоке и других городах, которые пытались оказывать помощь беженцам. Конечно, они это делали в порыве милосердия, но зачастую обращались с беженцами как с попрошайками. В Иокогаме одновременно находились две соперничавшие общины: приют Гинсбурга для российских эмигрантов и Иокогамское благотворительное общество для русских. В Харбине беженцы ожидали четыре месяца, а то и дольше, чтобы получить статус эмигрантов. Сначала они должны были получить паспорт, а это требовало частых посещений многих организаций, полиции, тайной полиции, инспектора, начальников полиции и гражданского департамента. После выдачи паспорта уходило обычно четырнадцать дней на то, чтобы получить американскую визу, затем три недели – на японскую выездную визу. Мэйсон заручился обещанием от различных властей в том, что военные беженцы смогут оформлять паспорта в пределах двадцати четырех часов. Он способствовал нормализации гуманитарной помощи для беженцев, основав Дальневосточное еврейское центральное информационное бюро для эмигрантов (известное как Дальевсиб), со штабом в Харбине и филиалами в других городах. Первое собрание Харбинского бюро состоялось 14/27 апреля 1918 г., а Иркутского, также основанного в апреле, – намного позже, 21 мая 1919 г.

Тем временем в Нью-Йорке различные еврейские иммиграционные и беженские агентства обсуждали возможность предоставления ссуд американским переселенцам, желавшим воссоединения с дальневосточными родственниками, но не располагавшим достаточными средствами на оплату их транспортировки. Конференция состоялась в резиденции Якоба Г. Шиффа 26 января 1918 г., под руководством представителей от Еврейского общества содействия иммиграции и трех соучредительных агентств Объединенного распределительного комитета (Американский еврейский благотворительный, Центральный благотворительный и Народный благотворительный комитеты). Было принято решение, что эти ссуды должен был выделить Объединенный распределительный комитет, авансируя Еврейскому обществу содействия иммиграции целевую сумму в 80 000 долларов на воссоединение семей в Штатах. Из Иокогамы Мэйсон сообщал, что на встрече, проведенной в благотворительном домашнем приюте Джорджа Г. Шидмора, глава американского консульства был растроган прекрасным внешним видом детей, «схожим с маленькими американцами, гордо носящими звезды и полосы». (Американизация этих беженцев началась до вручения им американских виз.)

Первоначально отношения между Мэйсоном и американским консульством в Иокогаме были дружественные. Мэйсон предложил, совместно с консулом Лестером Л. Шнаром, обосноваться в Харбине или во Владивостоке и работать там в сотрудничестве с местным американским консулом, чтобы, таким образом, «каждый из нас смог бы принести большую пользу американскому правительству и интересам конкретных военных беженцев». В ноябре 1918 г. в целях скорейшей депортации беженцев из Сибири и северной России в Японию, как первого шага к их иммиграции в Соединенные Штаты, было достигнуто соглашение между Еврейским обществом содействия иммиграции и Госдепартаментом. Американским консулам в Харбине и Владивостоке разрешалось вносить в паспорта печати с формулировкой: «Предъявитель должен отбыть в Иокогаму, Японию, между» и т. д. До этого печать визы содержала следующий текст, ограничивавший дату: «Предъявитель должен отбыть в Соединенные Штаты Америки между» и т. д. Изменение применялось только для женщин и детей, чьи родственники по мужу (отцу) проживали в Соединенных Штатах. Это также поясняло, что претенденты, чьи верительные грамоты имели подобную отметку, обязаны заручиться визой генерального консульства в Иокогаме только тогда, когда будет получено официальное подтверждение от Еврейского общества содействия иммиграции в Америке в том, что родственники у беженцев действительно имеются. На первых порах казалось, что американские консульства учитывали поручительство организации за иммигранта или его родственника.

Российские евреи «напрягали все усилия», чтобы покинуть Дальний Восток. Однако в середине 1919 г. ситуация полностью изменилась. Американские консулы отказывались предоставлять визы для мальчиков старше шестнадцати лет. Это явилось частью общей антибольшевистской политики. Мэйсон телеграфировал, что Еврейское общество содействия иммиграции должно выступить перед Госдепартаментом с соответствующим запросом, потому что «все люди под нашей опекой являются военными жертвами. И они определенно вне политики». 25 июля 1919 г. делегация от Еврейского общества содействия иммиграции встречалась с заместителем госсекретаря Вильямом Филлипсом и «заявила, что несправедливо клеймить каждого российского еврея большевиком; большинство из тех, кто обратился за визами, являются религиозными, консервативными людьми, не склонными к радикализму». 6 сентября 1919 г. Генри П. Флетчер из Госдепартамента официально уведомил общество о том, что более либеральная политика предусматривает предоставление виз для детей старше шестнадцати лет.

Одним из наиболее важных достижений Еврейского общества содействия иммиграции была поисковая работа американских родственников беженцев с Дальнего Востока… Это – первый шаг к возможной иммиграции или иным формам помощи. Общество накопило достаточный опыт в учреждении подобных поисковых бюро в Западной Европе. 20 августа 1918 г. Мэйсон выступил с предложением: «Бюро связи между беженцами-евреями Сибири и России с их родственниками и друзьями в Америке находится под патронажем американского правительства». В результате задача по поиску родственников на Дальнем Востоке была поручена Дальевсибу, а в Соединенных Штатах – Еврейскому обществу содействия иммиграции. Американская пресса, выходившая на идише, наполнилась объявлениями и списками беженцев с Дальнего Востока, разыскивавших своих родственников. Некоторые из этих беженцев имели смутное представление о местах проживания родственников и стремились иммигрировать в любое место. Например, один беженец писал 22 августа 1919 г. своему брату в Кливленд: «Я не вполне уверен, принадлежит ли Кливленд Америке или Англии». Брат дважды раненного сержанта американской армии («он теперь наверняка американский гражданин») просил Еврейское общество содействия иммиграции помочь выехать из «деморализованной России». Мэйсон выслал из Сибири список приблизительно на 5000 беженцев, предусматривающий в 2141 случае поиск родственников в Америке. И только в сотне были указаны адреса родственников; остальные же требовали обращения за помощью к прессе и другим средствам. Омский корреспондент газеты «День» принес в Харбине список на 19 000 беженцев, искавших родственников. Во многих случаях Дальевсиб Владивостока устанавливал одесские родственные связи.

Во время миссии в Сибири Мэйсон убеждал представителей американского Красного Креста в том, что помощь россиянам «не должна иметь привкуса милостыни или благотворительности», а призвана позволить им помочь самим себе. Он предложил снизить для беженцев стоимость проживания, спекулятивно раздутую общественными рынками; предоставить меблированные комнаты по системе Валдорфа в Соединенных Штатах – обеспечение работой безработного «за прожиточный минимум», когда работодатель ссуживает деньги на проживание; учредить индустриальные фонды ссуд и т. д. Мэйсон обратился к американскому Красному Кресту за предоставлением на эту цель начальной инвестиции в 54 800 долларов. 21 февраля 1919 г. он писал главе миссии Красного Креста в Сибири Рудольфу Бойлингу Тэйслеру[679], что результат действия такого плана «на покачнувшееся мнение масс, тех, кто до настоящего времени искали утешение в большевизме, очевиден. [Осуществление этого плана] было бы кульминационным моментом гуманитарных целей Америки, неизгладимой данью ее усилиям и незабываемым актом бескорыстной дружбы». Однако Тэйслер ответил 6 марта 1919 г., что американский Красный Крест не «в состоянии принимать коммерческое участие в делах подобного рода». Он посоветовал заинтересовать «в этом предприятии некоторые филантропические организации типа Рокфеллера или фонда Карнеги». Тэйслер занял такую позицию после консультации с заместителем спецуполномоченного Военного совета американского Красного Креста Джорджем В. Симмонсом. Мэйсон отстаивал свою точку зрения о том, что налаживание гуманитарной помощи находится в прямой взаимосвязи с помощью для сибирских евреев. 13 января 1920 г. он писал Объединенному распределительному комитету, что вместо посылки в Сибирь крайне необходимой одежды все же предпочтительнее высылать ткань и швейные машины из Японии для того, чтобы евреи стали «самостоятельными».

Выше мы упоминали о миссии представителя Объединенного распределительного комитета Розенблатта. Следует обратить внимание на то, что правительство Соединенных Штатов было заинтересовано в доставке продовольствия и других предметов потребления в северную Россию и Сибирь, где американские военные силы, совместно с Францией и Великобританией, оказывали содействие антисоветскому режиму Колчака. Госдепартамент официально извещал заместителя госсекретаря Франка Л. Пулка в меморандуме от 30 июня 1919 г.: «С политической точки зрения очевидна неблагоразумность позволить северной России вернуться к большевизму из-за голодной смерти, из заверений г-на Герберта Гувера следует, что снабжение Петрограда позволит низвергнуть большевиков». 11 июля Пулк направил докладную записку президенту Вильсону. В результате тот одобрил отгрузку муки в Архангельск. 16 июля 1919 г. Американская благотворительная администрация подписала с Колчаком соглашение, по которому Верховный правитель должен был оплачивать администрации все доставленные ему поставки.

Многие евреи для оказания помощи в России следовали за линией антибольшевистского фронта. Так, например, Исаак Розов, добравшийся в Лондон из России минуя Палестину, настойчиво советовал направлять американскую помощь российским евреям «через Владивосток. Пока большевики у власти, любые деньги, посланные из Европы, будут ими перехватываться», – заявлял он.

Первоначально Объединенный распределительный комитет пытался посылать помощь в Россию на легальной основе. 27 июня 1918 г. он выступил перед Госдепартаментом с предложением направить в страну комиссию (известную как Американская гражданская комиссия для россиян) «для распределения тех денежных вкладов, которые могут поступить в распоряжение от различных филантропических организаций в Америке»; комитет стремился пожертвовать «очень большую сумму сразу». Предварительно, для подготовительной работы перед прибытием комиссии, он решил отправить в Россию доктора Бориса Д. Богена.

В августе 1918 г. комитет обсуждал вопрос с Пулком, который советовал запросить паспорт на Бориса Д. Богена «и такой запрос не связывать с какими-либо задачами намечаемой комиссии». Госдепартамент оформил паспорт Богена, но «ввиду неопределенного состояния» американской интервенции в северную Россию и Сибирь поездка была отсрочена на неопределенный срок. В конце 1918 г. Боген был направлен в Голландию с заданием – с территории этой нейтральной страны оказывать помощь евреям Западной Европы.

Герман Бернштейн, корреспондент New York Herald, посетивший Сибирь, рекомендовал Объединенному распределительному комитету послать своего представителя для оказания помощи беженцам-евреям. 14 февраля 1919 г. Мэйсон, а также американский консул во Владивостоке Джон К. Калдвелл, обращались в комитет с аналогичной просьбой. Вскоре комитет решил направить в Сибирь и северную Россию Розенблатта..

Вследствие запрета Госдепартамента Объединенному распределительному комитету организовывать работу по оказанию гуманитарной помощи в российских губерниях, находившихся под советской властью, в 1918 г. было израсходовано только 30 000 долларов. Но уже 16 сентября Госдепартамент разрешил комитету выслать 100 000 долларов. В 1918 г. комитет перевел в Сибирь 10 000 долларов, а в течение первых двух месяцев 1919 г. 17 530 долларов. Кроме того, в 1918 г. 60 000 долларов были выделены для беженцев в Японии.

Следует обратить внимание на то, что поначалу Госдепартамент выступал против оказания помощи Объединенным распределительным комитетом исключительно сибирским евреям, объяснив это необходимостью легальной поддержки всего населения, без разделения его по национальностям. 26 ноября 1918 г. Лансинг информировал консула Соединенных Штатов во Владивостоке о просьбе комитета разрешить распределение через консульство пятидесяти тонн подержанной одежды среди военных беженцев-евреев; Госдепартамент дал разрешение только на девять тонн.

Лансинг разъяснял: «Мы не желаем соглашаться на такое ограниченное распределение, и передайте им, что эта одежда должна быть распределена среди всех военных беженцев и жителей, согласно Вашему мнению о наиболее нуждающихся». Когда Объединенный распределительный комитет обсуждал возможность миссии Богена в Сибирь, посол США в Токио Роланд С. Моррис, ответственный за пересылку миссии к месту назначения, уведомлял Госдепартамент о том, что «Боген должен пройти инструктаж с тем, чтобы проводить свою работу под наблюдением нашего Красного Креста». Все это являлось частью общей генеральной политики, направленной на недопущение гуманитарной помощи евреев-американцев для евреев в России, вынуждающее их работать через нееврейские агентства. Позднее еврейские благотворительные комитеты превратятся на Дальнем Востоке в прекрасно сорганизованные добровольные благотворительные агентства. (Американский Красный Крест и Молодежная христианская ассоциация являлись полуофициальными организациями, активно поддерживавшими режим Колчака.) 27 декабря 1922 г. американский консул в Харбине Дж. С. Хадсон советовал коллеге в Чите, где представителей от американского Красного Креста не было, прибегать к услугам еврейского благотворительного агентства как единственно надежному способу для пересылки денежных переводов из Америки.

Обсуждения ожидаемого характера еврейской иммиграции и миссии Мэйсона на Дальний Восток происходили одновременно с нарастанием мощных антииммиграционных настроений в Соединенных Штатах, повлиявшим на позиции американских еврейских руководителей, особенно Американского еврейского комитета. Почувствовав эти изменения, они стали очень осторожными, дабы не поощрять еврейскую иммиграцию в Соединенные Штаты. Пытались избегать подозрений в оказании ими гуманитарной помощи, поддержке иммиграции через финансовую или иную деятельность, потому что это было против закона, а закон следовало уважать. Первое крупное привлечение Объединенного распределительного комитета к гуманитарной работе на Дальнем Востоке – аванс в 80 000 долларов для продолжения работ Еврейского общества содействия иммиграции – оговаривалось «глубоким заверением Объединенного распределительного комитета, что ни одна часть из нашего ассигнования не будет использована в иммиграционных целях, в нарушение закона Соединенных Штатов».

И действительно, Еврейское общество содействия иммиграции указывало миссии Мэйсона на Дальнем Востоке: «Подобное недопустимо, согласно нашим иммиграционным законам, если возможно, помогите вернуться беженцам на родину, несмотря на согласие принять их родственниками и друзьями в Соединенных Штатах». Стремление общества послать своего представителя в Сибирь также было связано с антииммиграционными настроениями, охватившими Соединенные Штаты. В докладе, датированном 31 октября 1918 г., общество констатировало, что миссия в Сибирь имела «особую важность, потому что вероятное большинство нуждающегося населения не предполагает иммигрировать в Соединенные Штаты, проявленная к ним забота со стороны Еврейского общества содействия иммиграции неверно истолковывается попыткой помощи в иммиграции в Соединенные Штаты». Мэйсон постоянно заявлял, что его активность исключает способствование иммиграции в Соединенные Штаты и Канаду. Он проинструктировал Дальевсиб, что цель Бюро состоит в том, чтобы оказываемая поддержка и помощь заслуженным военным беженцам «никогда не принимала провоцирующей или поощрительной формы к иммиграции в Соединенные Штаты Америки или доминионы Канады. Иммигрантами же, направляющимися в Америку при содействии Бюро, должны быть исключительно женщины и дети, чьи мужья и отцы постоянно там проживают».

В связи с одиннадцатью беженцами, возвращенными из Японии в Сибирь, как не отвечавшими требованиям иммиграционных законов Соединенных Штатов, Мэйсон писал: «Возврат этих одиннадцати назад в Сибирь был тяжелым и душераздирающим. Утешением может послужить факт, что все мы действовали в лучших интересах Соединенных Штатов». В мае 1918 г. Мэйсон посетил Харбин и Владивосток. Из поездки он писал: «Единственно, что скрашивало мои чувства в Харбине и Владивостоке, так это моя способность видеть тех людей, которые в моем представлении были ниже требуемого стандарта, позволяющего переезд в Соединенные Штаты, подобное препятствие сэкономило большие расходы по их неизбежной депортации».

Подобной точки зрения придерживался генеральный прокурор Александр Митчелл Палмер, высказывавшийся против плотно закрытых ворот Америки. Однако он добавлял: «Мы должны настаивать с еще большей категоричностью, чем прежде: те, которые прибывают к нашим берегам, должны проникнуться праведными духом и целью, не менее тех, кто намерен стать американцами, в каждом частном случае». Еврейское общество содействия иммиграции полностью соглашалось с Палмером и отмечало в редакционной статье своего бюллетеня: «Распространения недовольства и вредной пропаганды в действительности желают только те, кто приехал в Америку с подобными целями. Большинство же избитых мужчин и женщин евреев Восточной Европы, униженные, гонимые отчаянием пятилетней войны, грабежом, преследованиями, голодом и болезнями – желают только шанса жить в мире, работать для молитвы и процветания, с помощью земли, которая приветствует их, они всецело американцы по речи, по образу и поступкам».

В начале октября 1919 г. председатель комиссии Конгресса по иммиграции и известный сторонник ее ограничения Альберт Джонсон заявлял, что тысячи российских большевиков жаждут заполонить Соединенные Штаты, и предложил продлить ограничения военного времени на иммиграцию. После публичного одобрения такой меры New York Times американская пресса переполнилась историями о красных ордах, ожидавших вторжения в Штаты.

13 октября 1919 г. состоялось совещание между представителями Еврейского общества содействия иммиграции Мэйсоном и Джоном Л. Бернштейном и представителем Американского еврейского комитета Луи Маршаллом[680] по поводу решения, которое будет принято еврейскими организациями в ответ на предложение конгрессмена Альберта Джонсона об ограничении иммиграции. Представители Еврейского общества содействия иммиграции выражали мнение, что заявление Джонсона о численности большевиков в Японии «в значительной степени безосновательно». Однако руководители общества и комитета решили «считать благоразумным для евреев отказаться от возражений по предложенному законодательному акту при условии, что его полномочия, подтвержденные Госдепартаментом, должны будут использоваться Госдепартаментом с надлежащим соблюдением принципов гуманизма, а предложенный законодательный акт не станет препятствовать воссоединению семейств, разделенных последней мировой войною».

13 октября 1919 г. Маршалл направил от имени Американского еврейского комитета следующую телеграмму действующему председателю комиссии Конгресса по иностранным делам Джону Л. Роджерсу: «После полного рассмотрения вопроса я достиг заключения, что не встречается объективных возражений на ограничение продолжительности эмиграции одним годом после заключения мира, скрепленное актом от 22 мая 1918 г., при условии, что Госдепартамент должен придерживаться строгого соответствия с действующим иммиграционным законодательством, учитывающим воссоединения семейств <…> Конечно подобное подразумевает, насколько известно, отношение к постоянной политике, поэтому мы не склонны расценивать ограничения более серьезными, чем перечисленные в уставе».

Это был, кажется, единственный случай в истории взаимоотношений между Еврейским обществом содействия иммиграции и Американским еврейским комитетом, когда они не поддались политическому давлению и не выступили против законопроекта, лимитирующего иммиграцию. Позднее Рубен Финк писал: «Маршалл сделал это, сознавая, что Госдепартамент, в соответствии с актом, ни при каких условиях не ограничил бы допуск в страну жен, детей, родителей, братьев и сестер». В действительности, однако, это открыло ограничительную иммиграционную политику.

Любопытно, что американские военные проявляли большую либеральность в иммиграционной политике, чем должностные лица Госдепартамента. Американский военный атташе в Китае Вильям С. Дристал одобрял ограничение на иммиграцию только в продолжение короткого времени, но выступал против бессрочной паспортной системы, которая являлась одним из методов лимитирования.

Пожалуй, первый рабочий контакт между Мэйсоном и Розенблаттом не был таким уж дружественным. Мэйсон сообщал относительно ситуации во Владивостоке, куда он вернулся 29 апреля 1919 г. после посещения Харбина и Иркутска: «В воюющих странах все меняется быстро, я нашел, что подобное произошло за две недели, повлияв даже на нашу работу. Розенблатт попытался реорганизовать работу по оказанию гуманитарной помощи перед моим возвращением, но к его, а также к всеобщему разочарованию лучшим намерениям помешал полный развал существовавшего положения. Кухня бараков была закрыта. Молодежь выселена, оказывавшие благотворительность люди из общин пребывали в дурном настроении. В связи с этим я не захотел вмешиваться и передал дело местной благотворительной общине и доктору Розенблатту для улаживания».

Мэйсон и Розенблатт были людьми разных характеров. Первый с постоянным энтузиазмом хвалил любого повстречавшегося американца или должностное лицо, редко критикуя. Розенблатт проявлял большую независимость, критически оценивая многих советников и других американских деятелей. Критика антисемитских выступлений колчаковского режима и американских должностных лиц довела его до конфликта с консулами, американским Красным Крестом и офицерами из колчаковского штаба.

Мэйсон предлагал в совместной работе Еврейского общества содействия иммиграции и Американского еврейского комитета на Дальнем Востоке избегать дублирования. В начале сентября 1920 г. общество разослало телеграмму своим дальневосточным комитетам с извещением о принятом им решении полностью отказаться от Дальнего Востока в связи с малой вероятностью поддержки иммигрантов. Большинство оставшихся беженцев признавалось бесперспективным для иммиграции, а задача дальнейшей помощи им переходила под начало Объединенного распределительного комитета. Более того, этот комитет отказывался предоставлять субсидии на иммиграционные цели, что и послужило наиболее вероятной причиной для принятия обществом подобного решения. Харбинские руководители и руководители Дальевсиба призывали Еврейское общество содействия иммиграции не сворачивать действий; они не верили, что еврейская иммиграция через Дальний Восток прекратилась. Напротив, полагали, что она усилится и оформится в нормальные рамки в результате образования Дальневосточной республики – буферного государства между советской Россией и Китаем.

18 октября 1920 г. из Харбина Еврейская социалистическая рабочая партия Бунда, Объединенная социал-демократическая партия, Демократическая еврейская народная партия (Folkspartay), Сибирская еврейская культурная лига и Еврейское музыкальное общество обратились к Народному благотворительному комитету в Нью-Йорке за поддержкой против закрытия местного иммиграционного офиса. Однако в конце 1920 г. деятельность Иокогамского отделения Еврейского общества содействия иммиграции была закончена, а приют общества перешел к Иокогамской еврейской общине.

В заключение следует отметить, что отделения Дальевсиба продолжали существовать при финансовой поддержке местных источников, а также незначительных субсидий от Еврейского общества содействия иммиграции и европейских еврейских миграционных организаций. Еврейская эмиграция с Дальнего Востока не останавливалась. Так, в 1920 г. 407 человек выехали через Харбин. В большинстве своем они являлись чехословацкими гражданами, а это повлияло на беспроблемность в получении американских виз. За четырехлетний период 1933–1936 гг. 3374 еврея эмигрировали с помощью Харбинского бюро; из них 1454 возвратились в советскую Россию, 202 эмигрировали в Соединенные Штаты, а 1718 – в другие страны. За 1918–1934 гг. Харбинское бюро получило 31 892 запроса о местоположении родственников; в 16 246 случаях поиск прошел успешно.

АНТИСЕМИТИЗМ КОЛЧАКОВСКОГО РЕЖИМА

Владимир Петрович Баранов писал из Сибири своему семейству в Одессу: «Россия попала в руки евреев, и теперь из них трудно вырваться». Доктор Джошуа Росетт, посланный в Сибирь Комитетом общественной информации, вспоминал о своей встрече с военным священником Воиновым, переведенным с Французского фронта в Сибирь. Русский, ненавидевший Америку, убеждал его, что только Колчак до конца предан православной церкви «и только он сможет очистить священную землю России от евреев, поляков, большевиков, язычников и иностранцев». Конечно же Росетт возвратился в Америку с твердым убеждением, что Верховный правитель – глава «царства беззакония», и хвалил генерала Грэвса[681] за отказ бороться на стороне Колчака.

Русский лейтенант Кулеша, работавший в штабе генерала Романовского, позднее на японцев, затем под началом генерала Розанова, так описывал американскому офицеру разведслужбы русское мнение относительно американцев: «Русские считают, что американское правительство периода Вашингтона и Линкольна находилось в превосходном состоянии, но наплыв евреев из Европы был настолько сильным, что привел к деморализации государства, чрезвычайно вредной для всех. Возьмите, например, Нью-Йорк, где из пяти бизнесменов вы обязательно найдете четырех евреев. Ваше правительство теперь заправляется евреями. Даже порядок масонский; это наиболее священное сокровище, которым вы располагаете, стало жертвой евреев, которые крутят им в собственных интересах, это я наблюдал лично в Америке». В ноябре 1918 г. будапештские корреспонденты сообщали о погромах в Сибири.

Иван Иванович Сукин, министр иностранных дел Колчака, а прежде шестой секретарь российского посольства в Вашингтоне, заявлял, что затягивание американским правительством признания Верховного правителя полностью зависело от еврейского влияния в окружении президента Вильсона. Сукин имел довольно высокое мнение о русском лейтенанте Борисе Брасоле, способствовавшем распространению в Соединенных Штатах протоколов сионских мудрецов, и пытался назначить его на высокий пост в колчаковском министерстве внутренних дел. В апреле 1919 г. американский военный разведчик В. Добровидов сообщал из Владивостока, что в городе распространяются слухи о «истинно русских патриотах», сколотивших группу «Ангел мщения» для террористических актов против евреев, масонов и социалистов.

12 июня 1919 г. Мэйсон писал из Иокогамы Шиффу о просьбе высокопоставленного британского офицера довести до сведения Американского еврейского комитета, что группа британцев еврейского происхождения весьма озабочена сложившейся трагической ситуацией в Сибири и что они готовы выступить совместно с комитетом или любым другим агентством для обеспечения необходимой защиты евреев. Британский Верховный комиссар Сибири сэр Чарльз Элиот, с пониманием отнесшийся к обращению соотечественников, распорядился проинформировать всех союзников в Сибири, а через них – правительства о действительном положении евреев в России, извращенном наиболее озлобленной пропагандой. Мэйсон отмечал, что почти все национальности прежней Российской империи были оформлены в Сибири в активные организации, последние же дружески обменивались политическими, военными, финансовыми и иностранными[682] советниками. В качестве иллюстрации он приводил Латышское бюро Сибири, которое образовалось сразу же после побед латышей в составе Красной армии. Одно время считалось, что латыши – главнейшая опора для большевиков в Европейской России. «Латышские государственные деятели, поняв неизбежный результат такой дурной славы и вредность молвы, быстро предприняли шаги в правом направлении. Там без всяких сомнений заняли новое положение. Ныне они являются составной частью союзников». «Миллионы рублей, – писал Мэйсон, – пожертвованные небольшим еврейским населением, использовались для целей новой Сибирской армии. И, несмотря на это, еврейское население оскорблялось похлеще самых черных дней самодержавия, а в некоторых отношениях даже еще более».

«Поощряемое всеобщим союзническим сочувствием, Сибирское правительство, в составе прежних лидеров царского режима, открыто оправдывает убийство и разбой, – продолжал Мэйсон, – они издают и распространяют листовки, призывающие к уничтожению еврейского населения, открытки с надписью «Убей жида». Выясняется, что союзнические должностные лица в Сибири не замечают этого, смотрят сквозь пальцы, в то время как результатом «подогревания страстей» становятся кровавые события. Головы большинства союзников отравлены постоянной и систематической агитацией против еврейского народа». Мэйсон предлагал: «Американскому еврейскому комитету следует собирать текущую информацию о еврейском вопросе в Сибири, в посильном сопоставлении с Европейской Россией. Представитель комитета, не отягощенный общественными функциями, во время поездки мог бы производить осторожные наблюдения, которые способствовали выяснению обстановки».

Оскар С. Страус также сталкивался с антисемитской пропагандой на Дальнем Востоке. Он предоставил Луи Маршаллу копию российского доклада, датированную сентябрем 1918 г., а Маршалл переправил документ Шиффу. Доклад, написанный в защиту генерала Хорвата, восхвалял политическую роль генерала, которая начиналась, «когда Восточной Китайской железной дороге угрожали толпы международных анархистов, германских военнопленных, еврейских авантюристов и российских большевиков». Союзники же, – выражалось недовольство в документе, – предпочитали поддерживать «некую группировку из совершенно неизвестных для России лиц».

«Союзники, полагая, что так называемое Сибирское правительство было новой (коренной) фракцией «Российской демократии», торопливо изъявили свое согласие признать евреев и Сибирское правительство… В настоящее время Сибирское правительство финансируется международным еврейством, той же самой группой, которая первая профинансировала Российскую революцию марта 1917 г. (с помощью Немецкого банка), позднее – ноябрьскую российскую революцию (с помощью Немецкого банка) и, наконец, предоставила свою финансовую поддержку господам Ленину, Троцкому и другим российско-еврейским лидерам, тем, против кого теперь борются союзники».

Информация об усилении антисемитизма на территориях, контролируемых Колчаком, поступала со всех сторон. Луис Д. Корнфиелд, корреспондент New York Times и представитель американского Красного Креста в Сибири, заявлял, что подчиненные Верховного правителя «планируют, интригуют, сплетают заговор, заверяя в незамедлительности отмщения большевикам и евреям». Еврей-американец российского происхождения Корнфиелд, не симпатизировавший режиму, сообщал из Омска, что сила адмирала полностью зависела от военной власти, а сам Колчак «чрезвычайно далек от народных масс».

Сибирский поверенный, член Комиссии по координации законодательств между северной Россией и Сибирью Луис Фельдман заявлял: «…в целом, это царство реакции и террора». Георгий В. Ломоносов, любимец Совдепа, подмечал: «Как только сибирский хедив Колчак показался на горизонте… восстановились самодержавные правила против евреев». Военнопленные в сибирских лагерях – о них мы сообщим несколько позднее – также жаловались на угнетающую антисемитскую атмосферу. Сионист и военнопленный архангельского лагеря Нахим Торсцинер писал 24 июня 1919 г.: «Сибирские евреи предпринимают усилия, чтобы помочь нам материально, в то время как сами бедствуют. Не материальная сторона существенна для свободного народа, который может зарабатывать и здесь, а политическая. В каждом отношении это возврат к старому, и я с сожалением должен сказать, боюсь, что к худшему. Сибирские газеты воспользуются любой возможностью для антисемитской пропаганды». В Омске были в обращении деньги с надписью «Боже, царя храни» и «Смерть евреям! Спасите Россию».

Доклад, отправленный из Сибири в Британский объединенный Комитет в октябре 1919 г., отмечал более чем прохладное отношение крестьян, для которых колчаковский режим ничего не сделал. Поэтому возникала необходимость «стимулировать их антибольшевистское рвение», а наиболее верный способ для достижения этого заключался в идентификации большевиков с евреями. В начале 1919 г. стало привычным в Омске говорить о советском правительстве как о небольшом клубке из иностранцев, который будет разрублен, как только до него доберутся отряды Колчака. Подобное мнение поддерживалось также некоторыми омскими евреями, «в благодарность возносящими адмирала Колчака, доверяющими искренности его слов и надеявшимися на способность Верховного правителя контролировать реакционные элементы из своего ближайшего окружения».

Однако между январем и апрелем 1919 г. в Омске стали заметно набирать мощь реакционеры. В то же самое время возобновились усилия прессы и других средств пропаганды по преобразованию антибольшевистской кампании в религиозный крестовый поход. Это обусловливалось, – согласно докладу, – отходом чехов и увеличившимся влиянием старых офицеров имперской армии. Стены Омска белели от листовок, призывавших крестьянство защитить церковь от угроз; портреты Ленина и Троцкого, с карикатурными еврейскими особенностями, были расклеены на большинстве уличных перекрестков. Ген. М.К. Дитерихс, назначенный в июле главнокомандующим Сибирской армией, издал воззвание, призывавшее к крестовому религиозному походу. Чарльз Элиот говорил автору доклада, что он предупреждал генерала Дитерихса о том, что его воззвание воспринимается как подстрекательство к антисемитским эксцессам. Хадсон, принявший позднее пост Высокого комиссара, выражая свой восторг генералу Дитерихсу по поводу его искреннего желания помочь несчастным крестьянам, советовал воздерживаться от антиеврейских предубеждений.

В июле 1919 г. с огромной помпой и церемонией был основан орден святого Гермогена. Гермоген – монах, живший в XV столетии, возглавил ортодоксальных русских против татар[683], и образованный орден должен был возродить энтузиазм против евреев-большевиков и неверующих. Фактически же орден оставался малопопулярным. Красная угроза Омску заставляла колчаковское правительство напрягать каждый нерв, чтобы воодушевлять чувство народного патриотизма, и сильнее нападать на евреев, поскольку главная поддержка большевизма проявлялась в газетах. Омские евреи, выражавшие в марте 1919 г. надежду на либеральное обхождение правительства, были теперь очень встревожены. Они рассказывали автору доклада о возврате антиеврейских мер времен царского самодержавия. Осенью 1919 г. сибирские евреи оставили всякую надежду заручиться справедливым и честным отношением к себе колчаковского правительства. Сам же Верховный правитель был очарован поддельными протоколами сионских мудрецов.

Пресса переполнялась антисемитской пропагандой, а производство соответствующих прокламаций процветало. По истечении некоторого времени даже кадетская пресса издавала сенсационные новости о возросшей роли евреев на большевистской территории: будто бы большевики национализировали всех женщин, кроме евреек; соблюдали еврейскую субботу и т. п. Не обходилось и без некоторых курьезов, так, бывший журналист-еврей из Варшавы по фамилии Сосонский – псевдоним Литовский – стал активным сотрудником антисемитской реакционной сибирской печати. Одна из его статей начиналась со следующих слов: «Еврейские и российские бандиты захватили святой Кремль». Это не было единственным случаем перехода евреев на службу реакционным силам. На Украине имелись даже несколько еврейских авантюристов – организаторов погромов.

Нина Осиповна Франк, польско-еврейского происхождения, состояла активисткой в российском реакционном обществе. Она была женой полковника Франка, появившегося в Харбине в 1918 г., когда организовывались добровольческие антибольшевистские отделения; он присоединился к отделению полковника Орлова, а его жена возглавила газету «Призыв». Они тесно сотрудничали с реакционными и антисемитскими политическими кругами, с полковником Джоном Уордом, членом британского парламента и известным антисемитом.

Русский офицер, прослуживший в течение долгого времени переводчиком в американской армии, докладывал, что русские офицеры в Комитете общественной информации предпочитали пользоваться еврейскими источниками информации, потому что земская система местного самоуправления, особенно некоторые из ее еврейских членов, «была рада использовать любую возможность, дабы досадить [колчаковскому] правительству» и т. д.

Другой русский офицер как-то сказал доктору А. Мокдони (Александру Капелю), что антисемитизм, унаследованный от самодержавия, стал проклятием для этой части России; каждый из пишущих какие-то воззвания не мог не нападать на евреев. Антисемитизм превратился в единственный литературный критерий. Многие понимали, что подобная пропаганда против большевиков была ничтожна, но они не могли расстаться с традиционной ненавистью. Эта «литературная погромная работа», так Мокдони называл производство антисемитских прокламаций, проводилась культурными и образованными представителями правительства Колчака. Они даже объявляли соревнования с призами за лучшие листовки. В других случаях подобные прокламации направлялись также против других национальных меньшинств. На одной из листовок, проклинавшей всех врагов России – поляков, румын и других, какой-то неизвестный надписал карандашом: «Долой евреев». Газета «Уральские и сибирские казачьи стрелки» опубликовала следующую прокламацию, озаглавленную «К казакам», датированную 20 февраля 1919 г.: «Можно ли допустить, чтобы еврейские комиссары командовали казаками, как они командуют над всеми в Москве? Можно ли допустить, чтобы мы дожили до того времени, когда наши казаки станут прислуживать еврейским комиссарам? Приятно ли носить еврея-кровососа на своих шеях? Или недостаточно пролито православной крови? Красная еврейская армия называется красной, потому что купается в православной русской крови. Остановим унижение россиян. Гоните и уничтожайте еврейских красных комиссаров и тех, кто продался евреям, кто развалил Россию, кто сжигает и грабит россиян».

Другая прокламация, озаглавленная «К товарищам красным солдатам», вероятно написанная арестованными членами красноармейской [организации] «Пенза-Волга», гласила: «Некоторые из нас присоединились к российской армии, чтобы бороться за освобождение русских людей от деспотизма еврейских комиссаров… Еврейские комиссары и красноармейские большевистские газеты лгут о Сибири, как только могут. Здешние люди очень хорошо живут, много хлеба, американских товаров, никаких могил. Все живут мирно… Товарищи, не верьте еврейским комиссарам!.. Мы призываем вас закончить войну и идти домой, чтобы прогнать еврейских комиссаров из Москвы. В Москве собралось 130 000 евреев, чтобы быть вашими хозяевами. Сдуйте эту пену, и все успокоится и уляжется в России».

Во всех подобных антисемитских прокламациях и газетных статьях вместо слова «еврей» использовалось грубое, оскорбительное русское слово «жид». Другое воззвание, отпечатанное во Владивостоке, разъясняло: «В понятие идеи самоопределения входит не только местоположение, но также и территориальная национальная привязка. Поэтому евреи как кочующая нация, в течение более чем тысячи лет полностью прошедшие ритуальное самоопределение, но не обретшие своей территориальной привязки, не могут относиться к нациям, имеющим так или иначе самоопределение. Евреи, в силу религиозных и исторических причин, передаваемых от отца к сыну, именовали себя «помощниками», а всех других людей «гоями», с которыми они борются всеми силами, стремясь захватить над ними абсолютную власть».

Согласно другому источнику такие антисемитские измышления использовались красными в их контрпропаганде. Только они присовокупляли к ним собственные комментарии и апеллировали ими.

В начале мая 1919 г. в Омском клубе получила хождение антисемитская поэма некоего Секирина, озаглавленная «Плоды российской революции»: «Русской нацией правил царь/ Наш православный государь./ Хранить страну от бедствий/ Была его святая миссия:/ Чтоб оградить евреев от беспорядка,/ Держал он их в пределах поселений./ Евреи нашли окольный путь,/ Предложив нам свои идеи:/ Свобода, равенство и братство/ Стали народным достоянием./ Законный царь был свергнут,/ И власть захватил еврей Бронштейн…/ Он призвал еврейский пролетариат/ И благословил его на спекуляцию./ Конец всему наступил со всеобщим судом./ Право судить отдано латышу./ Тот властно передал трибунал еврейской консистории, и начались/ Тирания, разбой и убийства./ И осквернены были церкви Христовы… / На их замену воздвигли/ Только синагоги, быстро выросшие./ И нет нужды удивляться тому,/ Что в воскресенье нельзя молиться./ Вместо молитв работали,/ По приказу праздновали субботу./ И мы имеем несколько примеров,/ Как наши доблестные офицеры/ Часами подвергались пыткам, и прибивались гвоздями эполеты на их плечи./ Часто они ругали царя,/ Как он сохранил свою нацию в неведении./ Как верил он добродушию евреев,/ Потворствуя мечте о всеобщем равенстве,/ И что народ начнет доверять еврею./ Увы! Всего этого не случилось./ Последние гимназии были отданы,/ И приняты меры/ К возведению еврейских хедеров… / Итак, евреи наделили русскую нацию/ Братством, равенством и свободой».

Следующая поэма другого автора – Никиарова была названа «Навстречу мирной конференции»: «…Отныне бразды правления/ Святой Русью захвачены руками евреев./ Наше негодование напрасно./ Они точно выглядели новый пост./ Но внезапно разнесся клич мира,/ Универсального мира на земле./ И доблестные союзники собрались на банкет,/ Но где, о, где/ Среди них сидит несчастная Россия?/ Увы! Она не приглашена./ Взамен ее, еврей был принят с почестями,/ И одарен Палестиной./ Еврею перешла та страна,/ Где жил и страдал Спаситель,/ А значит,/ Жилище Христа будет осквернено./ Что ж, ликуйте и веселитесь, вы – евреи,/ Возможно, для вас обманут мир./ Еврейские мечты воплотятся в жизнь,/Дорогой измены»[684].

Объемный пакет с антисемитской литературой был послан штабом одного из военных отрядов губернатору Томской губернии с предложением распределять ее в деревнях в качестве приложения к его официальной переписке. За несколько дней до оставления Челябинска белыми вооруженными силами типографские рабочие кадетской газеты набрали листовку с обращением «К русским людям». Написанная прежним редактором этой газеты, она призывала организовать не просто погром, а крестовый поход против евреев. Те, однако, упредили выпуск листовки, и, таким образом, вероятный погром был предотвращен.

Активный антисемитизм, поиск большевиков и оружия в синагогах, все те же погромы сопровождали занятие Казани и других городов антибольшевиками. Группа беженцев-евреев была выведена от синагоги Сызрани и расстреляна. Меньшевики, а особенно социалисты-революционеры, почувствовав неладное, составили обращение к командующему Северными военными силами генералу Николаю А. Степанову, направленное одновременно против погромщиков и большевиков. Все это повторяло события, схожие с украинскими, где проявлялась опасная тенденция по совмещению в умах читателей всевозможных объявлений в одно целое: и евреев, и погромщиков, и большевиков.

В Самаре же погром был предотвращен только после того, как рабочие-большевики принудили военные власти издать приказ (за номером 6) с предупреждением против антисемитской пропаганды. Социалисты-революционеры, устыдившись сызраньского погрома, попытались найти его организаторов. Главным образом, для этой цели еврейский поверенный в Иркутске Л.А. Кроль был назначен министром юстиции. Однако самарские власти вступили в переговоры с Омским правительством, и расследование заглохло. Омск же был переполнен реакционными генералами, которые не были заинтересованы в выявлении организаторов погрома. Нагляден другой пример: около тридцати беженцев-евреев проживали в Кустанае (Турганской губернии). Однажды местный командующий приказал им покинуть город. Омское правительство заявляло, что приказ незаконен, но, несмотря на это, евреи, так или иначе, были вынуждены уехать.

Уфимские евреи, проживавшие в течение долгого времени в городской прифронтовой линии, прямо-таки страдали от регулярных погромов. Никаких массовых убийств не было, но каждые сутки арестовывались евреи; некоторых из них отпускали за взятки, других – расстреливали. Ежедневные аресты и расстрелы небольших еврейских групп превратились в постоянный источник дохода для колчаковских армейских частей и персонально для «белых» русских. Когда части Западной армии продвинулись от Челябинска к Уфе, город наводнился антисемитской литературой. Делегация местных евреев решила встретиться с Верховным правителем во время его визита и просить защиты. Но после того как адмирал уехал из города, погромные действия участились и стали более дикими.

«Современник России» писал в крайне консервативном лондонском журнале, издаваемом Леопольдом Джеймсом Макссом, которого никак нельзя было назвать другом евреев: «Евреи, проживающие в районах контрреволюции, типа Сибири, имели причину говорить, что они находились между дьяволом и глубоким морем. Их смертельные враги – казаки не имели понятия о том, что евреи, по мере своих сил, работают здесь для той же «белой» цели. Когда колчаковское правительство стало принимать меры против социалистов-революционеров, еврейские члены Белой армии весьма встревожились и поэтому с огромным подозрением смотрели на своих начальников… Распространялось огромное количество пропагандистской литературы о необходимости погромов… Многочисленные карикатуры изображали лицо Ленина как семита, под шестиконечной звездой – еврейской эмблемой. Каждый постоянно слышал о еврейских комиссарах так, как будто чуть ли не каждый еврей был комиссаром».

Тот же самый источник сообщал, что многие евреи служили в вооруженных силах Колчака. Однако, когда колчаковское правительство стало принимать меры против социалистов-революционеров, евреи с подозрением оценивали действия своих командиров. Британец Д. Сандельсон поведал об антисемитской дискриминации в армии Колчака: когда он служил во Владивостоке, несколько евреев, продвинувшихся по службе еще при Керенском, записались добровольцами в колчаковскую армию. Некоторые из них получили ранения, за что представлены к Георгиевскому кресту. Направленные в военное училище, поддерживаемое союзниками, они были высланы оттуда лишь на том основании, что были евреями. Сандельсон встал на их защиту, встретившись с генералом Ивановым-Риновым, командующим Владивостокским гарнизоном и инициатором их вынужденной отставки. Спустя приблизительно три недели был издан приказ, увольняющий всех, как тех, кто был в запасе, так и на службе, а эти евреи, надеявшиеся, что они не попадут под данный приказ, были отозваны. Их арестовали, разжаловали и, в довершение всего, сослали рядовыми в Хабаровск.

В октябре 1919 г. Британскому объединенному Комитету поступило сообщение, что «несмотря на сильную озабоченность, значительное число из состава еврейской буржуазии и студенчества записалось добровольцами в Сибирскую армию… Однако евреи, произведенные в офицеры во время войны с Германией, ныне разжалованы, последующее производство в звание производится с рядового состава». Еврейские студенты отказывались поступать в офицерские училища, а в одном случае еврейские кандидаты, сдававшие туда вступительные экзамены, были похищены, дабы предотвратить их зачисление. Вот что произошло в училище на Русском острове, работавшем под эгидой британской военной миссии. Евреи призывного возраста были вызваны и срочно отосланы на передовую линию фронта, «в явном контрасте их малолетства, подчеркиваемого военной формой, и ярко проявившегося на улицах Омска». Еврейская община Омска передала в распоряжение армии Колчака миллион рублей.

Один Томский стрелковый еврейский добровольческий батальон был отчислен 17 апреля 1919 г. в состав «музыкальной бригады». В вооруженные бригады евреев не принимали, как и в городское военное училище. 5 мая 1919 г. все евреи были разжалованы и отосланы назад по местам призывов. Солдат Идельсон, заявивший, что не желает далее служить в антисемитской армии, был арестован. Студент Томского политехнического института Шейл Лейбович Ляпишев, член «подпольной антисоветской военной организации прапорщика Бурсы», обратившийся с просьбой о зачислении его в первое артиллерийское отделение, получил от прапорщика Моцарта предложение заполнить анкету.

«Все было готово. Осталось только вписать имя и фамилию, – описывал Ляпишев Томской еврейской общине. – Когда же прапорщик Моцарт услышал мое имя – Шейл Лейбович, то остановился, разорвал бумагу и сказал, что не может меня записать. На вопрос, с чем связан отказ, прапорщик ответил: только потому, что я имею еврейскую национальность… Все это – правда. Вопрос касается всех евреев. [Еврейский] общинный совет должен принять меры к ограждению евреев от подобных условий жизни». Группа еврейских студентов Томского медицинского факультета попыталась записаться добровольцами в авиационное училище на Магистратской улице. Один из этих студентов, Давид Вульфович Мозер, писал еврейской общине, что нееврейские кандидаты были приняты «без наличия какой-либо квалификации и даже с четырехклассным образованием», в то время как «отказники-евреи окончили среднюю школу. Читавший список фамилий отказников намеренно вызывал смех среди принятых. Я возмутился и обратился к лейтенанту [Орловскому] с вопросом, как соотнести все это с духом газет. Он ответил, что не знает; спустя некоторое время на вопрос, не взаимосвязан ли факт отказа с тем, что студенты были евреями, он также не смог ответить».

Еврейские студенты не были приняты и в радиотелеграфное училище. 1 мая 1919 г., когда части первого инструкторского инженерного полка были расформированы, еврейские солдаты, в числе многих других, получили назначение в Томское военное автомобильное училище. И там, конечно, начальник отделения личного состава не позволил им проходить курс обучения, так что они вынужденно просили обратного перевода в инженерный полк. Шестерых евреев в иркутских военных училищах попросили уйти в отставку, отказав им в довольствии. 54-й Иркутский полк отказался переводить евреев в военное училище. В Екатеринбурге солдат-евреев исключили из местного военного заведения.

21 мая 1919 г. лейтенант американских экспедиционных частей X. Хорган сообщал из Владивостока следующую информацию об офицерском училище на Русском острове, сохраненную Темезовым: «Большинство этих студентов – крестьянские сыновья. Они имеют сильнейшие антиеврейские настроения… Эти будущие офицеры ругают американцев и называют их евреями. Неприязнь к американцам основывается на беспомощности; все эти чувства выражаются курсантами и прямо спровоцированы преподавателем. Мол, американские торговцы состоят из российских евреев-перебежчиков, вернувшихся, чтобы эксплуатировать русских людей. Газетные известия об американцах легко читаются, и многие верят им. И в заключение считается, что американцы – большевики».

Неудивительно, что сибирские беженцы-евреи в Японии встревожились слухом о том, что Колчак намерен призывать в войска российских беженцев из Японии, хотя Симон Л. Скидельский, видный владивостокский торговец, уверял англоязычную токийскую газету, что антисемитизм в Сибири был частью царского заговора, а «сибирские евреи, по крайней мере, лучше представлены [в армии], чем любые другие составные части сибирского населения». Мэйсон докладывал о необходимой помощи для «раненых солдат [в] сибирских прифронтовых госпиталях, в пределах досягаемости Японии». Владивостокский еврейский комитет по оказанию помощи перевел нескольких евреев призывного возраста из бараков для беженцев для снятия возможного подозрения, что эти помещения использовались как убежище, чтобы избежать военной службы. Не только евреи пробовали избежать военной службы. Французский офицер в Омске вспоминал, что и русские «исхитрялись избегать военной службы». 24 августа 1919 г. беженец писал из Иокогамы: «Во Владивостоке объявлена мобилизация, включая 45-летний возраст, и это является причиной того, почему мы с русскими здесь осели».

Однако не обходилось и без любопытных исключений, иллюстрировавших случаи отсутствия единого всееврейского подхода к различным политическим событиям, проявлявшимся даже в бурных антисемитизме и погромах. Генерал Г. Семенов был одним из наиболее жестоких казачьих лидеров Сибири. Бандитизм его людей не оправдывался никакими идеологическими соображениями. Тем не менее, показывая свое презрение Колчаку, он поддерживал евреев. Во всяком случае, казалось, он не был заинтересован в антисемитских погромах. Это не мешало грабить и убивать своих же русских братьев. Возможно, Семенов вел переговоры с Национальным еврейским Советом относительно формирования в его армии «еврейского полка». Согласно некоторым источникам еврейская часть действительно существовала. Она состояла из евреев, мобилизованных в Чите и в прилегающих местностях. Некоторые из этих рекрутов участвовали даже в пленении и казни повстанцев и большевиков.

М.А. Новомейский вспоминал, что силы Семенова «жестоко расправлялись с евреями, убивая прямо на местах». Некий русский называл генерала «головорезом». Поль Реинш писал о том, как Семенов, участвовавший в различных интригах, грубо мешал администрации железной дороги, поступая сообразно личной амбиции, подобно шаху монгольской империи.

В 1922 г. Семенов приезжал в Соединенные Штаты просить помощи для кампании против Советов. Конечно же, осужденный многими кругами как садист, он был арестован. Ассоциация сибирских ветеранов, в количестве 18 000 человек, протестовала против его визита… Вокруг тюрьмы в восточной части Нью-Йорка, где содержался атаман, массы людей устраивали демонстрации, потому что компания Fidelity & Deposit аннулировала свое поручительство по «патриотическим причинам» и Семенов не мог найти другой компании, представлявшей бы его интересы.

На сенатском слушании по депортации атамана полковник Чарльз X. Мурров вспоминал, как в Березовке (в Сибири) он допрашивал не специального уполномоченного офицера Никодима Новоселова: «Что Вы знаете об убийствах евреев и евреек?» Новоселов отвечал: «Сначала их грабили… затем расстреливали». Мурров телеграфировал в Госдепартамент, что Семенов «подлый и беспринципный враг Америки… самый большой монстр за все времена», несет ответственность за «предательское убийство американских солдат». Эдвин Л. Эрл, участник британской армии в Сибири, рассказывал сенаторам: «Семенов был воплощением всего того, что мы знали и слышали, в недавнем прошлом, о старорежимной политике по организации погромов и резни евреев».

Семенову не разрешили остаться в Соединенных Штатах. (Хотя он имел нескольких советников из евреев и любовных фавориток из мешуметок.) Его прибытие в Соединенные Штаты для организации кампании против Советов совпало с нападением Японии на Дальневосточную республику. 14 апреля 1922 г. Луи Маршалл писал председателю Комитета по расследованию деятельности генерала Семенова сенатору Вильяму Е. Бораху: «…я получил информацию, что среди тех, с кем [Семенов] поддерживал отношения в этой стране, был Борис Брасол, зарекомендовавший себя как руководитель монархической пропаганды в США. Это он активно распространял так называемые «протоколы Сионских мудрецов». (В декабре 1945 г. генерал Антон Иванович Деникин приезжал в Соединенные Штаты и левацкая организация – Комитет профсоюза еврейского единства протестовал против его визита.)

В июне 1920 г. в Николаевске, во время сражений с большевиками, имелся «еврейский отдел», но, кажется, еврейские офицеры и солдаты пожелали капитулировать. Большевики убили множество «белых» русских и японцев. Последний форпост по распространению их влияния был связан с Дальневосточным Приморьем. Они заняли Сахалин и увеличили силы во Владивостоке. Харбинская социалистическая газета «Вперед» отмечала: «В связи с дезертирством еврейского отдела, который перешел на сторону революционных войск, в Чите произошел погром».

20 апреля 1918 г. из Харбина Мэйсон писал в Еврейское общество содействия иммиграции, что с беженцами-евреями в Сибири большевики дурно обращаются, подозревая их в буржуазности и антибольшевизме, потому что Троцкий был евреем. Он сообщал, что во время выборов на Всееврейский конгресс, прошедших по всей России с 7 по 9 января 1918 г., результаты по Дальневосточному региону, включая Маньчжурию, принесли поражение для большевиков: 2400 голосов было отдано за основных сионистов, 180 – за рабочих сионистов, 300 – за еврейский социалистический рабочий Бунд и 181 – за Народную партию. 10 июня 1918 г. Мэйсон писал Маршаллу: «В Харбине и Владивостоке я получил информацию, что влиятельные русские щедро развлекают иностранных торговцев и других значительных людей соответствующих сфер, а когда приезжает иностранный газетный корреспондент, он ангажируется этими людьми, чьи жены и дочери окружают его заботой. Такой газетчик, уезжая из России, как правило, переполнен ненавистью к евреям».

Согласно Мокдони буржуазные еврейские элементы сыграли значительную роль в так называемой сибирской контрреволюции. Большинство сообщества волжских торговцев состояло из евреев. Они были главным образом из числа недавно приехавших, обогатившихся на войне. Не обладая либеральными традициями российских купцов, они влились в местное общество, требовавшее установления военной диктатуры против социализма. Согласно данным американской военной разведки в таких городах, как Бийск и Барнаул, едва ли проживали евреи, а если и проживали, то «не принимали никакого участия в политической жизни».

Видный еврейский сибирский торговец Симон Л. Скидельский посетил Японию для расширения ее коммерческих отношений с Приморским районом, богатым древесиной. В своем интервью для Japan Advertiser Скидельский с большим оптимизмом рассматривал будущее России и выражал свою неограниченную веру в Колчака и окончательный триумф «белой» армии. Он был уверен в том, что быстрейшее признание его правительства союзническими правительствами так усилит моральный дух армии, что за короткий период времени большевики сдадутся.

Только девятнадцать из 148 членов Сибирского Совета были евреями, и только один из пятидесяти двух – после свержения большевиков 6 ноября 1918 г. Еврейская община Владивостока приняла антибольшевистскую резолюцию. С ней во многом было схоже заявление еврейской общины Архангельска: «Пусть обвиняют и осуждают большевиков из евреев в равной степени с их соотечественниками других национальностей, но нет никакого повода для обобщенного и огульного обвинения тех людей, которые невиновны».

События в северной России, Сибири и соседних регионах представляли лучшее доказательство отсутствия единого всееврейского отношения к политическим катаклизмам, удостоверяя, что большинство российских евреев было антибольшевистским. В то же время нельзя игнорировать факты наличия среди большевистских лидеров нескольких евреев. Когда Казань была занята антибольшевиками, два еврея, Шенкман, председатель Совета местных рабочих, и Бройде, комиссар правосудия, руководившие защитой города, были казнены. Милч, литовский иммигрант-еврей, провозгласил в октябре 1917 г. советский режим и руководил главными силами Красной армии. Другой еврей и большевик Л. Сосновский – активист в уральских событиях. Конечно, руководители-евреи были также среди социалистов-революционеров и в других антибольшевистских партиях. Два еврея, А. Бат и Бернштейн, помимо своего участия в общинных национальных делах, возглавляли казанских кадетов. Большинство евреев и беженцев-евреев северной России и Сибири жили счастливо под социал-революционным режимом, который соответствовал их политическим взглядам и экономическим интересам. В ответ на обращение казанских социалистов-революционеров, адресованное ко всем гражданам, невзирая на национальности и религиозные убеждения, ряды армии пополнились несколькими сотнями евреев, главным образом студентами и добровольцами. Евреи Челябинска не признавали Октябрьской революции 1917 г. Только единственный беженец по фамилии Звилинг пополнил ряды большевистских лидеров. Приверженцы Звилинга любили его, «белые» же, против которых он героически боролся, руководя небольшой красной частью, ненавидели. Когда казаки его схватили, то, после мучительных пыток, разорвали на части.

В. Иосифов, посетивший Россию и вернувшийся в Америку, рассказывал комиссии сената о своих сибирских впечатлениях: «Во время большевистского переворота, расколовшего местный Совет, фракция левых большевиков (52 члена) организовала свой Совет. Среди этих активных большевистских повстанцев числился только один еврей, другие же восемнадцать сохраняли лояльность к старой организации». Он цитировал многих еврейских лидеров антибольшевиков. Даже среди тех, кто поддерживал генерала Семенова, имелось «много евреев».

Спустя несколько лет Александр А. Фадеев воспел еврейский героизм в борьбе против армии Колчака. В своей повести «Разгром», написанной в 1925–1926 гг., автор в деталях описал сражения в сибирских степях красноармейской части под командой еврея Левинсона.

ПЕРЕГОВОРЫ ФРАНКА Ф. РОЗЕНБЛАТТА С А.В. КОЛЧАКОМ

В начале февраля 1919 г. съезд еврейских общин Сибири и Урала, состоявшийся в Иркутске, направил Верховному правителю в Омск следующую телеграмму: «Съезд еврейских общин Сибири и Урала, изучив содержание статей, опубликованных в органе штаба Верховного правителя… «Русский воин», бесплатно распределяемом среди военных частей, пришел к выводу: эти статьи имеют откровенную цель в подстрекательстве армии против евреев, обвиняемых во всех неудачах, постигших Россию».

Несмотря на гарантии, данные Колчаком и другими должностными лицами делегации евреев Екатеринбурга, что необходимое распоряжение по сдерживанию военных и других агитаторов-вербовщиков добровольцев против евреев будет принято, антисемитская пропаганда и насильственные действия стали более откровенными и частыми. Официальный орган «Русская армия» и фронтовая газета фронта «Вперед» продолжали агитировать против евреев. Местная газета писала: «Мы, русские, стали свидетелями того, как наше государство и наследство наших предков во время развития революции было разграблено российскими евреями». Армейский орган печати сообщал, что в Витебске и Смоленске формировались еврейские добровольческие полки для подчинения не призванных на фронт русских рабочих и крестьян. Фронтовая газета писала: «Большевистское радио говорит, что советские власти отменили воскресенье и объявили нерабочим днем субботу. Наш день мести и возмездия приближается, и мы будем знать точно, для кого было необходимо превращать воскресенье в субботу, для кого было необходимо насмехаться над священным, искоренять русскую интеллигенцию и священников».

Так как «Сибирская речь» субсидировалась Омской торговой палатой, то ее еврейские соучредители потребовали прекратить выплату субсидии, «ту часть, которая оплачена еврейскими членами». Они также выражали неудовлетворенность Советом торговли и промышленности, материально помогавшим газете и бездействовавшим против «этого уродливого антигосударственного положения».

Национальный еврейский Совет Сибири и Урала в мае 1919 г. направил Верховному главнокомандующему протест против подобной пропаганды. В особом докладе президент Национального еврейского Совета М.А. Новомейский перечислял многочисленные случаи распространения прокламаций и других форм антисемитской пропаганды [в частности, в печати], незаконные меры, предпринятые военными властями против солдат-евреев.

Назревала срочная необходимость обсуждения сложившейся ситуации лично с А.В. Колчаком. По отзыву англо-еврейского финансового советника и кассира капитана Д.И. Сандельсона, Колчак «был человеком либеральных взглядов и он, конечно, осуждал публичную антисемитскую кампанию в своем окружении». Однако именно окружение Верховного правителя и являлось носителем реакционности, против чего сам «Колчак был абсолютно бессилен».

Американский генеральный консул в Омске Эрнест Ллойд Харрис стал ходатайствовать о встрече Розенблатта с министром иностранных дел Колчака И.И. Сукиным. Министр говорил, что существует лишь один путь спасения евреев, он заключается в признании Верховного правителя; тогда Колчак обрел бы достаточную мощь для обеспечения полной защиты евреев. В противном случае реакционные силы займут всю Россию, «а это плохо отразится на евреях». Сукин стал хлопотать о встрече Розенблатта с адмиралом.

29 июня 1919 г. Розенблатт встретился с Колчаком. Розенблатт рассказал, что, когда он уезжал из Соединенных Штатов 15 марта, евреи-американцы не испытывали никакой враждебности к сибирякам, но как только он достиг Владивостока, то был потрясен обширной антисемитской пропагандой, поддерживаемой офицерами через листовки, афиши и официальные газеты и бюллетени. Колчак отвечал, что знает о том, что «численность евреев в большевистской армии незначительна», что «еврейский вопрос в Сибири никогда не стоял… без сомнения, данное обстоятельство связано с еврейской лояльностью и добропорядочностью».

Действительно, весной 1919 г. имела место антисемитская пропаганда, но она была остановлена; все прокламации антисемитского характера предназначались не для собственных солдат, а для Красной армии. Не только он как Верховный правитель, но и Деникин, – продолжал Колчак, – не допустят антисемитских вспышек, однако они контролируют только части России и не могли бы ручаться за порядок в других регионах, особенно на юге и юго-западе, охваченных анархией и отчаянием, где евреи превратились в «козлов отпущения». Единственный способ предотвратить насилие против евреев состоит в установлении мощной, объединенной власти. Купированная версия интервью была издана в сибирской и иностранной печати и в основном интерпретировалась как проколчаковский документ.

Детальный доклад о встрече Розенблатт отослал Харрису 1 июля 1919 г., на следующий день по пути в Вашингтон. На основе доклада 2 июля Харрис писал Лансингу: «Данное письмо [Розенблатта] самоочевидно и демонстрирует, что нет никакой опасности погромов или преследований евреев в Сибири». Действительно, доклад Розенблатта к Харрису полностью соответствовал сообщению, изданному в прессе. Однако и Харрис, и пресса не упоминали о заверениях Розенблатта об антисемитских действиях. Розенблатт отослал нью-йоркскому еженедельнику Forward номер «Еврейской жизни», которая опубликовала интервью. Оно было «в купюрах», отмечал он. Конечно, в рапорте, написанном Розенблаттом полковнику американской военной разведки Р.Л. Эйчелбергу о встрече с Колчаком, он также благоприятно отозвался о Верховном правителе. 6 сентября 1919 г. Эйчелберг докладывал, ссылаясь на Розенблатта, что Колчак – «отменный малый». Неужели Розенблатт «клюнул на удочку» проколчаковской пропаганды? Возможно, по крайней мере, он публично не возражал против купюрного сообщения о встрече с адмиралом. Согласно Л. Маршаллу Розенблатт был «доброжелательно расположен к адмиралу Колчаку».

Позднее, после возвращения в Соединенные Штаты, Розенблатт рассказал членам Объединенного распределительного Комитета о некоторых деталях встречи с Колчаком, не попавших в прессу. В одном месте интервью, где Колчак говорил, что антисемитские прокламации «предназначались для Красной армии, а не для нашей армии», Розенблатт спрашивал его: «Вы стремились спровоцировать Красную армию к погромам?» Колчаку не понравился вопрос, и он ответил: «Нет, именно поэтому я остановил это». Спустя время, Розенблатт сознался комитету: «…он не останавливал этого. Это была неправда». За день до встречи с Колчаком информационный бюллетень колчаковской армии опубликовал заявление: «В одном из дивизионов на нашем фронте наши телефонисты обнаружили вражеские провода; не желая прерывать переговоров, они, в течение нескольких часов, прослушивали разговоры различных людей и командиров дивизионов Красной армии в данном секторе, те разговаривали только на еврейском языке». Розенблатт протестовал против подобного изложения новостей.

Следующая беседа имела место во время встречи: «Колчак: Не хотите же Вы запретить информацию? Розенблатт: Я – не конченый человек, чтобы запрещать информацию, но это же – инсинуация. Вы прямо намекаете на то, что Красная армия состоит из евреев. В течение нескольких часов различные люди [Красной армии] говорили только на идише; командующий говорил только на идише. Это означает, что Красная армия в руках евреев; то, что евреи ответственны за Гражданскую войну. Колчак: О, нет. Я знаю, количество евреев в Красной армии незначительно. Вы можете сосчитать их на пальцах одной руки. Розенблатт: Мы не боимся тех, кто знает, но мы опасаемся тех, кто не знают, или тех, кто не хочет знать… Вы одобряете такую информацию? Колчак: Конечно. Розенблатт: В таком случае я не имею ничего против прекращения спора по этому поводу, и было бы лучше перевести беседу на другую тему».

Тогда Колчак сделал длинное заявление, в ходе которого признал, что на Дальнем Востоке еврейский вопрос стал все более и более ухудшаться, но он [обещал] позаботиться об этом. Розенблатт тогда еще не понимал, почему Колчак обвинял именно Дальний Восток, и узнал причину впоследствии. В то время генерал-губернатором Дальнего Востока был генерал Дмитрий Л. Хорват, согласно Розенблатту, более или менее склонный к либерализму. Он не был марионеткой Колчака, который считал его врагом, поэтому Верховный правитель и стремился создать впечатление, что антисемитизм наиболее силен на Дальнем Востоке, потому что там правил Хорват.

Спустя два дня после интервью Розенблатта с Колчаком вновь назначенный командующий Сибирской армией генерал Михаил К. Дитерихс издал провозглашение, подстрекающее против евреев. В июле– августе 1919 г. колчаковский фронт был разрушен.

ЕКАТЕРИНБУРГСКИЙ ПОГРОМ

Британский журналист, посетивший Екатеринбург в 1918 г. и вновь в феврале 1919 г., писал: «Наиболее вероятный результат российского эксперимента будет реализован в успешной военной реакции, повлекшей за собой истребление полумиллиона красных, и возможно, другую половину миллиона составят безобидные евреи». 8 марта 1919 г. майор американских экспедиционных частей Хамер Слаутер направил своим начальникам злобную антисемитскую прокламацию, распространенную среди офицеров Сибирской армии в Екатеринбургской губернии (ныне Свердловской[685]). «Данный документ, – пояснял Слаутер, – имеет значительное обращение как в окружении начальника штаба, так и у официальных городских представителей».

В мае 1919 г. делегация екатеринбургских евреев получила от Колчака заверения в соблюдении их гарантированных прав. При отступлении колчаковской армии Розенблатт посетил Екатеринбург для изучения положения городских евреев. Он отмечал низкий моральный настрой: «Я видел путь бегства колчаковской армии. Офицеры бежали впереди, армия за ними. Офицеры наносили сами себе увечья, выстрелив в руку, дабы оправдать отступление и бегство. Они боялись собственных теней. Это не было дисциплинированным армейским отступлением. В своем большинстве они были трусами, презренными трусами, бежавшими прочь, боящимися собственных теней, и я был счастлив, сознавая, что евреи в безопасности, потому что солдаты боялись сами. Такими они не были способны на погромы». В другом случае Розенблатт рассказывал американскому офицеру разведки, что во время эвакуации Екатеринбурга не наблюдалось бегства армии, но среди частей было «много подлых трусов, по группам от одного до десяти человек, без оружия, перебинтованные, многие – явные самострелы. Очевидно, их обуял животный страх».

Розенблатт уехал из города 12 июля 1919 г., за три дня до занятия его большевиками. Он намеревался на некоторое время задержаться и, таким образом, иметь случай познакомиться с еврейской жизнью при советской власти, но, как объяснил позднее, испугался, что «в условиях антисемитского настроя американских офицеров в России это могло бы быть искажено. Они сказали бы, что Объединенный распределительный комитет подослал меня к большевикам и т. д., и я подавил собственные чувства, собственный порыв, и возвратился».

Один американский очевидец сибирских событий писал, [что,] когда Колчак послал отряды анненковских [семипалатинских казаков] на фронт, «они проявляли себя исключительно на истреблении евреев Екатеринбурга». Генерал Грэвс отмечал, что Анненков «известен как казак-убийца, даже отличительные знаки на его фуражке и мундире состояли из черепа и перекрещенных костей». Действительно, не прошло и двух недель после отъезда Розенблатта из Екатеринбурга, как он первым услышал от беженцев известие о гибели во время городского погрома 3000 евреев. (По зверству екатеринбургский погром можно было сравнить только с диким погромом в украинской Прохоровке, произведенным армией Петлюры.) Пресса приписывала убийства большевикам. 11 сентября 1919 г. генерал Грэвс передал Розенблатту первые надежные новости. Он говорил: «Мы обладаем абсолютно надежной информацией, что после того, как регулярная армия эвакуировалась из Екатеринбурга, главный казачий атаман этой губернии Оников [Анненков] напал на город с разных сторон и убил 3000 евреев… Оников прочесывал улицы города, убивая каждого повстречавшегося еврея».

Генерал Грэвс организовал встречу Розенблатта с американским послом в Токио Роландом С. Моррисом, находившимся с миссией в Сибири. Согласно дневнику Розенблатта между ним и послом состоялась следующая беседа: «Он [Моррис] начал разговор с политики. Тогда я сказал: «Г-н Моррис, я пришел, чтобы задать Вам единственный вопрос». В ответ на мой вопрос, слышал ли он о резне в Уфе, Перми, Челябинске, Екатеринбурге и т. д., он ответил: «Я знаю определенно и точно только об одном екатеринбургском погроме. Численность же убитых в три тысячи вызывает сомнения. Вы же не могли сосчитать все тела! Возможно, имелось пятьсот, или тысяча, или еще меньше, но сам факт погрома очевиден. Это было сделано ониковскими [анненковскими] силами после отступления союзников. Они вошли в город и убили евреев. Большевики прибыли незамедлительно после случившегося; задержали двух человек. Одного застрелили и т. д.» Я поинтересовался, не уведомит ли он о случившемся Госдепартамент. Он ответил: «Я уже это сделал». Я сообщил, что собираюсь телеграфировать Объединенному распределительному комитету. Он спросил: «Зачем? Не думаете ли Вы, что Госдепартамент не уведомит Ваш комитет?» Что ж, я сомневаюсь в этом. Я не стал говорить ему о своих сомнениях. Я сказал ему, что, вероятно, комитет получит уведомление, но считаю себя обязанным сообщить ему о случившемся. Он сказал «Ладно, если Вы считаете это необходимым, если Вы хотите потратить несколько рублей, действуйте».

12 сентября 1919 г. через офис генерала Грэвса Розенблатт передал Объединенному распределительному комитету в Нью-Йорк следующую телеграмму: «Отступление колчаковской армии попустительствовало еврейским погромам в ряде городов. Казаки Оникова [Анненкова], по сообщению, убили в Екатеринбурге три тысячи евреев. Численность не подтверждена, но факт авторитетно установлен. Опасность казачьих погромов по всей линии. Значительное количество евреев спасается бегством в восточном направлении».

Американский генеральный консул в Омске Эрнест Ллойд Харрис, зарекомендовавший себя сторонником Колчака, попытался дискредитировать Розенблатта. 20 сентября 1919 г. он послал госсекретарю, через Пекин, следующую телеграмму, в ответ на запрос от 19 сентября о подробностях екатеринбургского погрома: «Утверждение Розенблатта абсолютно ложно. С приходом к власти Колчака не было ни одного погрома или какой-либо дискриминации евреев. Предложите департаменту предать мое заявление широкой огласке, если целесообразно. Подобные ложные сообщения исходят, возможно, от некоторых евреев, которые пытались избежать военной службы». Второй помощник госсекретаря Альв А. Эйди предложил Объединенному распределительному комитету проинструктировать Розенблатта «держать контакт с нашими консульскими представителями затем, чтобы его доклады к вам были бы основаны на широком практическом знании существующих состояний». Генерала Грэвса просили впредь не «передавать каких-либо новых официальных сообщений, не проверенных с точностью». 21 или 22 сентября Розенблатт получил от Харриса следующую телеграмму: «Я был информирован о телеграмме, отправленной Вами в Америку, в которой Вы утверждаете, что отступавшая колчаковская армия устроила резню евреев в нескольких городах, в то время как в Екатеринбурге, согласно Вашему сообщению, казаки обидели или убили три тысячи евреев. Эти и подобные им ложные и безответственные сообщения, исходящие от Вас, не способны помочь, наоборот, они провоцируют к озлоблению Омского правительства против евреев. Поэтому предлагаю в дальнейших Ваших телеграммах основываться только на реальных фактах».

Розенблатт объяснил ситуацию генералу Грэвсу, имевшему неприязненные отношения с Харрисом, и следующая телеграмма, благодаря Грэвсу, была передана Розенблаттом Объединенному распределительному комитету 29 сентября: «Генеральный консул Харрис телеграфировал из Омска относительно моей [телеграммы №] 11 от [12 сентября]: «Подобные ложные и безответственные сообщения, как эти, исходящие от Вас, не способны помочь, а наоборот, они провоцируют к озлоблению Омского правительства против евреев. Поэтому предлагаю в дальнейших Ваших телеграммах основываться только на реальных фактах». Полностью игнорируя персональное оскорбление, считаю, что он оказывает на меня давление, предлагая отказаться от оглашения угрозы для евреев, исходящей от Омского правительства. Так как, вероятно, Харрис телеграфировал Госдепартаменту необоснованное опровержение бесспорного факта, пожалуйста, примите к сведению, что мое сообщение было основано, помимо ряда надежных источников, на сообщениях, полученных от генерала Грэвса и посла Морриса».

Согласно заявлению, отправленному 11 октября 1919 г. советником Госдепартамента [Франком Л. Пулком] помощнику госсекретаря Вильяму Филлипсу, сообщение Розенблатта от 29 сентября «никогда не направлялось [Госдепартаментом] в Объединенный распределительный комитет» в Нью-Йорк. 2 октября 1919 г. генерал Грэвс докладывал телеграммой генерал-адъютанту: «Посол Моррис и я слышали об убийстве евреев в Екатеринбурге, совершенном семипалатинскими казаками. Мы упоминали об этом сообщении Розенблатту, который слышал об убийстве от других лиц… Информацию посол и я получили от человека, остававшегося в Екатеринбурге приблизительно четыре дня после занятия города большевиками. Точность этого сообщения нельзя проверить, поскольку оно зависит от правдивости его рассказавшего. Информатор, покинувший Екатеринбург, павший после большевистской атаки, был единственным свидетелем, которого мы слышали. Полковник Торд Грэй, известный в некоторых кругах в Вашингтоне, служивший в колчаковских частях и командовавший штурмовой бригадой, рассказывал послу и мне, что отношение колчаковских отрядов к местным жителям было худшим, чем большевиков. Следуя инструкциям, доктор Розенблатт никаких более телеграмм посылать не будет. Не сможет он, однако, посылать и коммерческих сообщений, содержащих какую-либо критику колчаковских приверженцев».

Посол Моррис сообщал в Вашингтон, что «он слышал сообщения о еврейских резнях, но никогда не получал их подтверждений. Эти слухи указывали на то, что вполне возможно, какая-то резня и произошла, но неким независимым казачьим отрядом, а не представителями Колчака или Сибирской армии».

В результате усилий по дискредитации надежности сообщений Розенблатта Объединенный распределительный комитет уведомил его: так как информация о екатеринбургском погроме не подтвердилась, он обязан находиться в постоянном контакте с американскими консулами и избегать «конфликта и недоразумений». Л. Маршалл предлагал даже, если необходимо, отозвать Розенблатта.

В Соединенных Штатах некоторые газеты сообщили о резне евреев частями Колчака. Госдепартамент заверял Д. Бирланта, торговца-еврея из Чарльстона (штат Южная Каролина): «Напротив… правительство адмирала Колчака делает все возможное для предотвращения подобных случаев».

Позднее Розенблатт вспоминал: «Хорошо. Я чувствовал, что это означало. Понимал вероятные причины беспокойства Госдепартамента.

И захотел убедиться в этом». Он зашел в кабинет Харриса и сказал: «У меня распоряжения от моего [Объединенного распределительного] комитета о том, что я обязан находиться с Вами в постоянном контакте. Вы должны послать эту телеграмму». Консул сказал: «Хорошо, мы пошлем любые Ваши телеграммы». Розенблатт продолжил: «Перешлите эту» – и передал следующий текст, адресованный в комитет: «Постоянно контактирую с самыми высокими американскими должностными лицами. Сообщения – неопровержимые. Посол Моррис заявлял: екатеринбургский факт абсолютно вне сомнения; [вспомните] мое майское официальное заявление, Вы говорили мне, что генеральный консул Харрис отрицал также мою телеграмму об антисемитской агитации. Заявляю, что «мое майское [16, 1919 г.] заявление консулу [Джону К.] Калдвеллу, для передачи Госдепартаменту, зиждется на безусловном доказательстве. Кроме того, во время моей встречи и Сукин, и адмирал Колчак также пытались отрицать факт… убеждавший меня в необходимости профилактических мер».

На заседании Объединенного распределительного комитета 22 февраля 1920 г. Джудан Л. Магнес заявлял, что Франк Л. Пулк употреблял слово «истерия», описывая телеграммы Розенблатта, и добавлял: «Каждая из телеграмм Розенблатта, очевидно, приходила первоначально в Госдепартамент, откуда к нам пересылались только те телеграммы, которые там хотели, не передавая других».

Генерал Грэвс делился с Розенблаттом: «Конечно, Харрис не может доказать, что погрома не было, в то время как мы стремились доказать обратное. Мы не можем принести тела [убитых] Госдепартаменту, чтобы показать им, но мы абсолютно убеждены, без тени сомнения, ужасный погром имел место». Перед отъездом из Сибири Розенблатта между ним и Грэвсом состоялась последняя встреча и беседа: «Грэвс: [шутливо]: Вы имели большие неприятности, связанные с екатеринбургским событием? Розенблатт: Нет, я ничего об этом не слышал. Грэвс: Думаю, что мы еще повоюем. Розенблатт: Вы имеете какую-то информацию? Грэвс: Да. Если кто-нибудь станет отрицать екатеринбургское событие, подскажите Вашему [Объединенному распределительному] комитету публично запросить доклад о погроме, посланный из моего офиса в Военный департамент».

Доклад генерала Грэвса был представлен в Военном департаменте майором М.С. Слаутером, военным представителем в Омске. Британский консул в Екатеринбурге был свидетелем погрома. Капитан Д.И. Сандельсон рассказывал Розенблатту и руководителям Объединенного распределительного комитета в Нью-Йорке, что два британских офицера описали в малейших деталях это событие. Он видел сообщение, представленное одним из этих офицеров британскому правительству, озаглавленное: «Улицы Екатеринбурга, залитые еврейской кровью». Автором был британский генерал, находившийся в этом городе. Когда он услышал стрельбу, то подумал, что вошли большевики. Он испугался, но, когда убедился в отсутствии красных, сказал: «Не берите в голову, стреляют только в евреев». Позднее Грэвс написал в своих мемуарах, что даже представители Колчака не заходили настолько далеко, как американский генеральный консул Харрис, отрицая правдивость сообщения о состоявшемся погроме.

Основываясь на аналогичных случаях, подобных екатеринбургскому, генерал Грэвс писал: «…не ошибусь, если скажу, что на сотню населения Восточной Сибири, расстрелянную антибольшевиками, приходился один человек, убитый большевиками».

Агент американской военной разведки по фамилии Прежбильский, остававшийся в Екатеринбурге до 22 июля, описывал следующие факты из омской жизни, состоявшиеся 9 сентября: «15 июля после непродолжительного митинга представителей левой партии эсеров [социалистов-революционеров], проведенного на площади перед цирком, толпа, приблизительно в 500 человек, возглавляемая неким Буревым, направилась через главный проспект города к собору, неся два красных транспаранта с надписями: «Землю и Волю!» и «Да здравствует крестьянское правительство!»… Эта толпа рассеялась в разных направлениях, и начался погром новых торговых рядов. В толпе было много солдат, дезертиров и анненковцев [людей Анненкова] без знаков отличия, оравших: «Спасай Россию, бей жидов!» Толпа с необычной яростью набросилась на магазин Антселевича, находящийся в Атамановой гостинице, и начисто его разбила, затем они напали на торговое место в середине улицы, принадлежащее Изболдину; форсировали квартиры Шепелева, евреев, проживавших на втором этаже, стали выбрасывать на улицу с балконов. Спустя двадцать минут вся Успенская улица превратилась в горы руин, все окна домов разбиты. Затем толпа разделилась на множество небольших групп, и спустя час соседние улицы были полностью опустошены, усеяны многочисленными трупами жителей улиц: Покровской, Вознесенской, Златоустовской, Ухтомской, Архиерейской, Александровской, частично главного проспекта… Другие улицы: Гоголевская, Никольская, Солдатская и Покровские проспекты – к вечеру, усыпанные трупами убитых евреев, выглядели ужасно…»

Согласно сообщению Прежбильского, некоторые большевики принимали участие в погроме. Однако за это они были казнены.

В октябре 1919 г. британский подданный еврейского происхождения докладывал Объединенному комитету, что уже перед эвакуацией Екатеринбурга возникла паника среди еврейских горожан. Проживавшие там многочисленные маленькие торговцы драгоценными камнями, добываемыми на Урале, были в основном евреями. Некоторые из них приходили, чтобы повидаться с автором данного сообщения, и уверяли его, что, как только британские отряды оставят город, отставные белые российские солдаты будут провоцировать погром. Британец-еврей добавлял: «Перед отъездом я спросил маленького торговца-еврея, как он думает, что случится, если красные вновь займут город? Он ответил: «Когда большевики были здесь прежде, они посадили меня, потому что я был буржуем; теперь здесь белые, они угрожают расстрелом, потому что я – еврей: каждый случай ужасен».

Согласно одному источнику большинство еврейских семей Николаевска было вырезано. Однако это не было погромом, направленным исключительно против евреев; многие горожане других национальностей были также убиты.

ИНТЕРВЕНЦИЯ, АНТИСЕМИТИЗМ И ПОЛИТИКА ГОСДЕПАРТАМЕНТА

Доклады, составленные представителями Госдепартамента из северной России и Сибири, зачастую имели антисемитский характер. Так, из Архангельска американский посол в России Дэвид Р. Фрэнсис надиктовал капитану Александру Проктору следующее сообщение в Вашингтон: «Россия располагает приблизительно восемью миллионами еврейского населения, говорящего на немецком языке, теми, которые всегда будут пронемецки настроены и агентами, как уже отмечалось, германской торговли в России». Консул в Мурманске Морис Пьер критиковал «злобного еврея» Ламберта, британского продовольственного контролера и президента союзнической продовольственной комиссии в Мурманском районе. Review Национальной гражданской Федерации опубликовал следующее утверждение консула в Омске Джона А. Эмбри: «Русский язык теперь нечасто слышен, основным языком стал идиш», тем самым давая понять, что большевизм поддерживали евреи. Желание некоторых американских еврейских руководителей понравиться Колчаку было так сильно, что дали Л. Маршаллу необоснованный повод заявлять: мол, говорящие на идише евреи были в фаворе у Колчака.

Франк Ф. Розенблатт пытался поднять вопрос об антисемитских действиях в Сибири перед консулом во Владивостоке Джоном К. Калдвеллом. «Но это бесполезно», – констатировал он. Калдвелл говорил: «Японцы почти так же ненадежны, как и евреи. Они познали игру спекулянтов». Вещественные доказательства накапливались. 6 мая 1919 г. в районе военного штаба во Владивостоке появились афиши, призывавшие «убивать жидов». Розенблатт «не имел иного пути», по его выражению, как вновь обратиться к генералу Грэвсу, показывая прокламации, листовки, вырезки из газет и другие документы колчаковской армии с антиеврейскими призывами. Одна листовка содержала следующее: «Они [евреи] собрали темных подонков посредством взяточничества, мошенничества или других уловок и затем выступили против нашего батюшки-царя, чтобы скинуть его русскими же силами и объявить своего еврейского или сионистского царя в России, а затем, братья, они осквернят также нашу Христову веру, так, как они осквернили и распяли Христа».

Розенблатт рассказывал генералу Грэвсу историю о том, как глава специальной миссии американского Красного Креста в Сибири полковник Рудольф Бойлинг Тэйслер предупреждал, что, если Розенблатт будет сообщать об антисемитской пропаганде в войсках Колчака в Нью-Йорк, он в свою очередь протелеграфирует, что все евреи – большевики. Генерал Грэвс говорил: «Конечно, российский военный класс, с которым мы сталкиваемся здесь, в российской Сибири, ни перед чем не остановится для достижения подобных целей. Американский солдат облит грязью и оклеветан так, что я удивляюсь, почему он сам не возьмет оружие и не выступит в силу данного обстоятельства. Я чрезвычайно горд им, потому что американский солдат проявил сильную воздержанность от подобного поведения… Если Вы хотите послать телеграмму, напишите, а я зашифрую ее и направлю в Военный департамент, попросив переслать в Госдепартамент». 7 мая 1919 г. Розенблатт благодаря генералу Грэвсу направил телеграмму в Объединенный распределительный комитет в Нью-Йорк: «Опасность погромов в Екатеринбурге, Омске, Томске, Иркутске и других городах неизбежна. Должностные лица открыто потворствуют антисемитской агитации. Требуют еврейский большевизм использовать оружием пропаганды. Распространяются афиши «Убивай жидов». Ситуация критическая.

Незамедлительно действуйте через Вашингтон. Не дожидайтесь письменных докладов относительно этого. Телеграфируйте в Вашингтон».

Генерал Грэвс прокомментировал телеграмму Розенблатта: «Настоящая [телеграмма] представлена Розенблаттом, побоявшимся ее перехвата и не доставления, если он послал бы телеграмму через официальные каналы. Думаю, причины обоснованны». Спустя два дня, 9 мая, Госдепартамент уведомил Феликса М. Варбурга, представителя Объединенного распределительного комитета в Нью-Йорке, что Омское правительство призвано «воздерживаться от какого-либо движения в данном направлении». В личной переписке представитель Госдепартамента написал: «Думаю, подобные опасения необоснованны».

14 мая 1919 г. Розенблатт представил Калдвеллу длинный отчет о своих действиях по оказанию гуманитарной помощи и об антисемитизме на территориях, подвластных колчаковскому режиму. Розенблатт приложил к отчету также фотокопии прокламаций, распространяемых среди солдат на фронте и в лагерях. Одна из них была послана 7 мая 1919 г. в комитет в Нью-Йорк. Далее Розенблатт пояснил, что евреи и военнопленные, высланные из Кустаная на расстояние ста верст от железной дороги, получали четырехдневное уведомление на ликвидацию своего дела и дальнейшую распродажу имевшейся собственности. Афиши с призывом «Убей жида» 6 мая приклеивались на стены домов вокруг штаба генерала Иванова-Ринова во Владивостоке. 17 мая 1919 г. Калдвелл, передавая Лансингу доклад Розенблатта, добавлял: «Без сомнения, проявляется очень ожесточенное чувство против евреев в Сибири, и, вполне возможно, могли иметь место антисемитские бунты в предшествующие месяцы».

Как уже отмечалось, некоторые из телеграмм Розенблатта, посланные через Госдепартамент, не доходили до нью-йоркского офиса Объединенного распределительного комитета. Розенблатт узнал от Колчака, что в середине июня 1919 г. Госдепартамент запрашивал генерального консула в Омске Эрнеста Ллойда Харриса, что тот знал относительно ситуации, описанной Розенблаттом. Харрис категорически отвергал информацию доктора. 2 июня 1919 г. он послал из Новониколаевска (через Пекин) в Вашингтон следующую телеграмму: «Я не знаю о еврейском погроме, угрожавшем в Сибири. Заверяю, что подобное явление в настоящее время отсутствует, не знаю ни одного случая страдания какого-либо еврея в Сибири. Действительно, имеется сильное болезненное антиеврейское настроение на тех территориях, где некоторые из них выступили на стороне большевиков. В настоящее время нет свидетельств о погромах где-либо, кроме того, я уверен в том, что следует ожидать сильную реакцию против евреев как в Сибири, так и в России, когда с большевиками будет покончено».

В конце июня Харрис вновь получил телеграфный запрос от Госдепартамента относительно евреев. Он ответил так же. Когда Розенблатт приехал в Омск, приблизительно 25 июня, Харрис сказал ему: «Я ждал Вас все время. Я очень доволен Вашим приездом. Кто-то взбудоражил Госдепартамент; кто-то из какого-то другого департамента взволновал его». Харрис не знал, что это были Розенблатт и генерал Грэвс; по крайней мере, не говорил, что знал. «И я с удовольствием поручаю Вам исследовать и выяснить ситуацию», – говорил он Розенблатту. Последний имел долгий разговор с генеральным консулом, который был так описан в дневнике доктора: «[Харрис сказал]: «Настроение русских таково, что, если Америка скажет: «Мы поможем вам любым способом, которым пожелаете, но при одном условии – вы ручаетесь защищать евреев», они могут ответить: «К черту Америку». Я говорю так, потому что знаю, наблюдая подобное повсеместно. Евреи – разработчики теории и практики управления всеми Советами». Он без доли сомнения выразил уверенность в том, что, как только русские покончат с большевиками, они немедленно начнут свое возмездие против евреев. Погромы будут неизбежны. Они вспыхнут в каждом городе, особенно в южной России, на Украине, в Москве и там, где заправляют евреи. «Я этого не одобряю, но воспринимаю как неизбежный факт, который не изменить. Ничто не предотвратит вспышку, и Соединенные Штаты будут неспособны что-либо сделать, чтобы остановить ее. Недавно я заявил об этом и Госдепартаменту». Таковыми были его слова.

Харрис продолжил: мол, «Соединенные Штаты не должны позволить себя осмеять, как в прошлом» в связи с паспортным вопросом, когда российско-американское соглашение 1832 г. было аннулировано в 1911 г. «Мы проиграли тогда, потому что ничего не получили, а русские посмеялись над нами. Отныне мы не собираемся превращаться в шутов».

Харрис никогда не симпатизировал евреям. Ранее, в июле 1918 г., он сообщал из Иркутска: «Пятьдесят процентов советской власти в каждом городе состоит из евреев наихудшего типа, многие из них – анархисты». 22 февраля 1919 г. он докладывал из Красноярска о Екатеринбурге как эпицентре большевизма на Урале, где «еврейское влияние значительно увеличено», но при колчаковском режиме их влияние «явно сокращается». Генеральный консул констатировал: «При Советах евреи играли руководящую роль. Большинство председателей уральских Советов было еврейским, а некоторые русские из их числа женились на молоденьких еврейках. Специальный трибунал или революционный комитет состоял на 90 % из евреев… Русские торговцы [Челябинска], в своем большинстве, не могут торговать из-за отсутствия товаров, а евреи ныне повсюду собирают урожай и в состоянии гарантировать неограниченное поступление товаров почти отовсюду… При власти большевиков большинство торговцев Красноярска закрыли свои магазины, в то время как другое большинство – из евреев сохранило бизнес, возможно, потому, что [они] заручились защитой большевиков-евреев, а может быть, в силу расовых характеристик… В России влиятельные граждане, так же как и в Америке, заинтересованы не забыть позиции по щепетильному вопросу – отмены коммерческого международного договора… Они надеются восстановить договор с Соединенными Штатами, но обуславливают его взаимодействиями с евреями в России, которые признаются ими приемлемыми».

Харрис цитировал доклад консула Виллиямса, отмечавшего: «Мне не довелось встретить в России русского, который не был бы настроен против евреев… Недавно я слышал крайне любопытное предположение, возможно, ненависть к евреям и стремление к очищению России от их влияния даст повод объединить всю Россию и восстановить, в конечном счете, национальный дух». Однако вопреки ожесточенным нападкам на евреев Харрис не смог не признавать очевидность факта, что сибирские евреи поддержали антибольшевистский режим. 4 и 10 марта 1919 г. он телеграфировал из Иркутска, что «евреи не представляют объединенного фронта, но уверен в их способности приспосабливаться к любому политическому обстоятельству, которое может возникнуть. Отношение к евреям, наблюдающееся здесь и в Сибири, весьма сходное».

31 октября 1918 г. консул из Харбина передал послу в Пекине Полю Реиншу список подозреваемых немецких шпионов: «Полагаю, что они перечислены в этом списке наиболее полно, потому что осведомитель собирал информацию о них с фужером вина в низкосортных кафе, из сплетен отпущенных евреев и младших офицеров». Список подозреваемых людей в отделении чешской разведки в Шанхае включал в себя следующие характеристики: «маньчжурский еврей», «еврей-большевик», «еврей-богемец», «еврей» и т. п. 16 августа 1919 г. консул Соединенных Штатов по специальным поручениям Альфред Р. Томпсон с одобрения Харриса докладывал: «В среде большевиков большая смесь представителей иностранных национальностей, в особенности мадьяр, китайцев и латышей, тысяч евреев».

Еврейско-большевистское пугало перешагнуло из России и окружения Госдепартамента в армейские круги. Это проявлялось в многочисленных армейских разведдонесениях, где часто подчеркивалось еврейское происхождение подозреваемых большевиков. Согласно докладу от 11 января 1919 г. кафе во Владивостоке было «в собственности армянина или еврея, враждебно настроенного. Этот человек – опасный большевик». Произношение русского солдата, высказывавшегося в революционном духе американскому солдату, согласно другому сообщению, «без всякого сомнения – еврейское». Армейский механик «выглядел гражданским евреем, обутым [в] пару казенных каштановых ботинок» и прятал их. 3 марта 1920 г. лейтенант Ф.В. Мартинек докладывал с военного корабля «Олбани», что во Владивостоке «коммунисты и большевики… в 85 % являются евреями и около 60 % – преступниками». Неофициальная история американской экспедиции в северную Россию под названием «Вечерняя высадка», написанная тремя армейцами – участниками событий, была издана фирмой Columbus (штат Джорджия). На титуле отпечатано: «Америка воспряла после вашего покорения Европы». Там же, справа, изображался большевик-оратор, указывавший солдату-пехотинцу длинным светящимся пальцем на сообщение: «Долой Америку! Там все вранье». На одной из листовок, полученной от распространителя, имелась приписка: «Пропаганда восточного района Нью-Йорка». Без сомнения, такие антиеврейские тенденции, прежде всего, результат влияния реакционных российских кругов.

В феврале 1919 г. капитан Гарольд В.В. Фэй докладывал из Харбина: «Один солдат из состава старой гвардии делился услышанными сплетнями о давних, скрупулезно запланированных еврейских заговорах по порабощению всего мира, согласно предначертаниям Ветхого Завета. Якобы прошедшая несколько лет назад в Швейцарии еврейская конференция сформулировала программу в своих протоколах, которые были добыты и опубликованы англичанином; первым этапом в этой программе значился развал России, который произошел по плану и почти согласно графику. Другой солдат также слышал, что известный [Бейлиский] суд по делу об убийстве младенца с целью использования его крови в религиозных целях был проигран только лишь потому, что его истцы не нашли средств, чтобы нанять знающих специфику вопроса специалистов, в то время как все евреи предоставили финансовую помощь для ответчиков. Общая эксцентричная убежденность каждого из солдат старой гвардии заключается в том, что они способны перенести ярость русских и внимание мира с самих себя на евреев. Мол, в стародавние времена, когда корабль государства начинал качаться, вместо развязывания войны наиболее приемлемой ее заменой считался погром. Это намного дешевле, к тому же корабль неоднократно нуждался, до некоторой степени, в балансировании. Менее эксцентричная точка зрения большинства других солдат о причинах, почему евреи были антибольшевиками, связана с поставленными на карту денежными интересами евреев. Продолжаю расследование».

Позднее, в 1924 г., бывший американский представитель межсоюзной железнодорожной комиссии в Сибири Чарльз Смит докладывал поверенному в делах США в Риге Дж. Байту: «Весь советский режим еврейский. Везде, где русский обладает кажущейся властью, на заднем плане – еврей, полноценно ею распоряжающийся».

Как уже отмечалось, 10 июня 1918 г. Мэйсон сообщал Маршаллу о гнусном антисемитском влиянии русских и их женщин на иностранных корреспондентов.

ЕВРЕИ В АМЕРИКАНСКИХ ЭКСПЕДИЦИОННЫХ ЧАСТЯХ

Согласно Луи Фишеру Колчак получил доклад от агента во Владивостоке, датированный 12 декабря 1919 г., где отмечалось, что американские солдаты заражены большевизмом, а большинство из них были ньюйоркцами из известного мятежного восточного квартала. Несомненно, оттуда были евреи и в американских экспедиционных частях в северной России и Сибири. Для военнослужащих евреев организовывались еврейская Пасха и другие национальные праздники. Но их численность никак не соотносилась с общим процентом евреев в вооруженных силах Соединенных Штатов. Согласно генералу Грэвсу американские части в северной России и Сибири «состояли из мужчин, мобилизованных на Тихоокеанском побережье», так что во Владивостоке не могло быть никакого большинства ньюйоркцев-евреев из восточного района этого города. Один историк экспедиции писал, что более 450 американских отрядов в Архангельске состояло из американцев-поляков, призванных из Висконсина и Мичигана.

Эптон Синклер рассказывал в своей повести «Джимми Хиггинс» историю еврейского эмигранта Каленкина, вернувшегося из Америки и агитировавшего за большевиков среди американских и британских отрядов в Сибири. Писатель таким образом объяснял мотивы, руководившие героем повести: «Я не защищаю большевизм в Америке; я просто говорю, что американцы должны оставить в покое большевизм в России». The Headgear Worker – печатный орган профсоюза портных, изготовителей шляп и кепок (еврейский профсоюз) опубликовал поэму «Спасенная Россия», написанную американским солдатом в Сибири: «…Итак, когда они положат меня в деревянный ящик/ И погрузят на корабль «Транс-Пасифик»,/ Туда, где темно (о, очень),/ А потом выгрузят на одинокий пирс,/ Прелестный флаг окутает мои похоронные дроги./ Их двуколка, со всеми военными почестями,/ Довезет меня домой, наконец, туда – на холм./ И похоронят рядом с дядей Вилли,/ Погибшим, как и я, – героем прусского сражения./ И каменщик, как счастлив будет он/ Насечь на камне, прямо надо мной:/ «Погиб он заРоссию».

Среди американцев, награжденных французским военным крестом в северной России, были: капитан Джозеф Розенфельд и сержант Джекоб Кантрович из роты М, 339-го пехотного полка; Кантрович удостоен также российского Георгиевского креста; капитан Дж. А. Харзфельд представлен к российскому кресту Св. Анны с мечами. Рядовой Вильям Дж. Легманн скончался от ран, полученных в сражениях против красных.

Солдат еврейской национальности Макс Герстенкорн из роты К 31-го пехотного полка был пленен красноармейской частью. Он шел вместе с рядовым Алоисом В. Грохс к деревне Алексеевке (Радзольной) в сибирской губернии, когда они столкнулись с несколькими вооруженными большевиками. Красноармейцы не стали убивать их, а отвели к своему командиру, который стал допрашивать на немецком языке о количестве союзных отрядов в Радзольной. Американцев продержали около часа, красноармейцы говорили, что это было сделано согласно приказу, и им предоставили время убраться восвояси, затем освободили. Отношение красных к пленникам было дружеским, однако они отмечали, что, будь те белыми или японцами, их бы расстреляли. Действительно, вне всякого сомнения, Красная армия избегала вооруженных стычек с американцами. Возможно, большевики видели в Америке будущего союзника против японцев. Абрамов из Сучан, сражавшийся в 1918 г. с революционными отрядами против чехов, а также с партизанами против союзников, рассказывал американскому разведчику, что война между Японией и Россией была неизбежна.

«Она будет объявлена в пределах следующих шести месяцев, между Владивостоком и крайней японской заставой на западе Сибири не останется ни одного японца. Корея и Китай присоединятся к России, и в то же самое время Америка предоставит свою помощь».

В других случаях американская военная разведка докладывала о евреях, сражавшихся в рядах Красной армии против американских сил, но такие сообщения были написаны, по большей части, без злобного или иного антисемитского подтекста. В августе 1918 г. американцы взяли в плен нескольких большевиков в районе Шкотова; среди них был Марк Жеринек, 36-летний опытный школьный учитель. Составленный им отчет констатировал: «Опасный тип этот агитатор-большевик. Усердный читатель социалистической и МИР [мировой индустриально-рабочей] литературы, отпечатанной по-русски и на идише в США, ввезенной в Россию контрабандой».

Спустя сорок лет Синклер, автор романа о сибирских событиях, напишет: «Колчак полагал, пытаясь получить признание Америки, что американское присутствие в Сибири принесет бесчисленный вред. Он был представителем типично антисемитского класса и воспринимал американских солдат в Сибири как отбросы нью-йорских и чикагских гетто, евреями самого низкого пошиба, для которых большевизм имел сильную привлекательность. Хотя он едва ли мог сказать хоть слово [Роланду С.] Моррису или Грэвсу о своей враждебности и подозрительности, однако последнее невозможно было скрывать». В этом романе главным персонажем выступал переводчик-еврей Джо Сильверман. Реальным же прототипом был другой еврей, лейтенант Ира Леверетт, который, по нравственным соображениям, отказывался сражаться с большевиками. «Возможно ли для еврея придерживаться нейтралитета к [российским] евреям?» – такова его дилемма. Его друг спрашивал: «Ты думаешь, что большевики – христиане?» И услышал в ответ: «Они уверены, что ад уж точно нееврейский». В конце концов, Леверетт вступил в конфликт со своими начальниками и дезертировал; и все же от него не отвернулись его товарищи и командиры.

ВОЕННЫЕ ПЕРЕВОДЧИКИ-ЕВРЕИ

Люди из окружения Колчака и союзнические должностные лица жаловались на засилье переводчиков-евреев в американских экспедиционных частях. Переводчики обвинялись в преднамеренном провоцировании инцидентов между американскими и колчаковскими отрядами. Генерал Грэвс рассказывал Розенблатту: «Они докладывали, что американские части укомплектованы из евреев и что я, как американский командующий, никогда не разговаривал с кем-либо из русских, кроме как через переводчика-еврея. Откуда это взялось, ведь те три переводчика, которых я имею, – не евреи? Однако в нашем распоряжении есть три солдата-еврея, я использую их, когда захочу, и, по моему мнению, эти трое намного превосходят русских и в военных вопросах, и во всем остальном, они не могут сравниваться с русскими, представляя собою прекрасный тип высокообразованных молодых людей».

В 1920 г. британский полковник Джон Уорд повторил сплетню в своей антиамериканской книге о Сибирской экспедиции. Уорд являлся левым членом палаты общин. Он стремился, по выражению Джона Сильверлайта, к «высокой идиосинкразической политической карьере». В 1921 г. на ту же самую историю о засилье переводчиков-евреев, повторенную в Соединенных Штатах Борисом Л. Брасолом, реакционным российским иммигрантом, вовлеченным в антисемитскую кампанию Генри Форда, незамедлительно среагировал Грэвс: «В составе американских штабов мы не располагали достаточным количеством переводчиков. И Соединенные Штаты, и Великобритания, в течение всей войны, с удовольствием использовали на службе евреев. Я никогда не интересовался, был ли солдат евреем или не евреем, не делая абсолютно никакого различия в своем отношении к людям, находящимся под моей командой… Полковник Уорд знал, что евреи были преданы анафеме в самодержавной России, он поддерживает партикулярную партию и своим ложным утверждением заискивает перед товарищами по партии в Сибири».

Состав американских экспедиционных частей в Сибири располагал талантливыми переводчиками-евреями. Некоторые офицеры в Спасском пытались заполучить Дэвида Сильвермана. «Он бесценен для общения с местными русскими и как гвоздь необходим для этой станции», – писал один из офицеров 11 августа 1919 г. Однако другой офицер ранее, 25 марта, из той же самой станции выслал следующую телеграмму: «Здесь крайне необходим опытный переводчик… Желательно человек, не замешанный в политике и не еврей». Американский офицер рассказывал историю о переводчике-еврее по фамилии Рубенович, «истинном американце, по воле сердца» ударившем русского капитана из-за его антиамериканских выпадов. Капитан пытался расстрелять еврея и сам погиб от пули оборонявшегося переводчика.

Американский консул в Архангельске Лесли А. Дэвис ходатайствовал в апреле 1919 г. перед британским генерал-майором сэром Виллиямом Эдмундом Айронсайдом, чтобы тот разрешил русскому еврею Льву Лейбсону стать его переводчиком. «Он представляет еврейскую национальность, младше девятнадцати лет, но я ручаюсь за его порядочность», – отмечал Дэвис. Вместо назначения Лейбсон был мобилизован в армию Колчака. Чарльз X. Таек, представитель американской комиссии по сельскому хозяйству во Владивостоке, писал 1 мая 1919 г. послу Роланду С. Моррису, что разыскивает «переводчика, не еврея, имеющего индустриальное образование и разделявшего идею по оказанию помощи фермерам. Это особенно важный пункт, поскольку Вы знаете, что имеющееся огромное количество переводчиков, используемых американскими силами в Сибири, состоит из евреев, не сочувствующих крестьянству». Российский еврей по фамилии Мейтин просился на должность переводчика. Военная разведка докладывала, что отец Мейтина – меньшевик, не заслуживающий доверия; «кроме того, сам [он] – еврей».

10 марта 1919 г. капитан Гарольд В.В. Фэй сообщал своим командирам из Харбина: «Вопрос использования нами такого количества евреев в различных службах становится все более острым. Молодежная христианская ассоциация открыто обвиняется в принадлежности к еврейской организации. Я сказал Аснаку, который помог мне и, по крайней мере, является евреем, что он должен быть начеку после 1 апреля… До тех пор пока мы нанимаем евреев, мы никогда не сможем заручиться полным доверием русских или совместно с ними работать». «Голос Приморья» напечатал в статье «Наше отношение к Америке и американцам», что переводчики-евреи ведут антибольшевистскую пропаганду.

7 апреля 1919 г. официальный агент отмечал в своем докладе «Еврейский элемент в России»: «Еврей наиболее сомнительный и ненавистный человек в России. Его только терпят: российское мнение постоянно склонно подозревать еврея в скрытности и мошенничестве. Он всегда всеми расценивался с глубоким подозрением. Если подобное явление имеет место с евреями на их отчизне, то возникает вопрос – насколько сильно ненависть русских будет проявляться по отношению к иностранным евреям, когда даже обычных иностранцев не очень-то русские и привечают? Наличие евреев в рядах американских армии, Красного Креста и Молодежной христианской ассоциации может рассматриваться только как чрезвычайно пагубное для интересов Америки в усилиях по реализации ее политики в России – оказанию помощи россиянам».

Спустя два дня, 9 апреля 1919 г., агент военной разведки В. Добровидов докладывал: «Русские рабочие, склонные к интернационализму, весьма благожелательны к евреям как образцам их идеала. Присутствие евреев в рядах американской армии импонирует им. Крестьянство же к евреям безразлично. Торговцы и землевладельцы евреев недолюбливают и полагают, что те станут их опасными и способными конкурентами. Офицеры и более высокие должностные лица евреев не переносят. Присутствие евреев в рядах американской армии рассматривается офицерами и торговым классом более чем отвратительным, поскольку они считают их (и не без причины) основоположниками революции и социализма…»

9 апреля 1919 г. лейтенант разведслужбы в Сибири Х.А. Морган писал полковнику Эйчелбергу, что в крупных городах Соединенных Штатов лидерами коммунистического движения являются евреи, они же – авторы и агитаторы, задействованные советской пропагандой. Он объяснял: «Более 90 % евреев, служащих в армии Соединенных Штатов, – выходцы из России; большинство из них – лингвисты и прирожденные агитаторы. Обе американские организации – Молодежная христианская ассоциация и Красный Крест, работающие в Сибири, в своем составе имеют значительный процент российских евреев, совсем недавно принявших американское гражданство». Он рекомендовал произвести замену или пополнение в американских экспедиционных частях, Красном Кресте и Молодежной христианской ассоциации с целью устранения евреев. 17 мая 1919 г. лейтенант Морган повторно писал, что для русских или других крайне небезопасно общаться с американцами посредством военных переводчиков-евреев. Тем не менее не то еврей, не то русский, по фамилии Романов, подозревался в том, что он являлся двойным агентом, работавшим и на американцев, и на большевиков. И все же лейтенант Морган рекомендовал заменить переводчиков-евреев на поляков или других людей нееврейского происхождения, говорящих по-русски. 27 мая 1919 г. полковник Эйчелберг инструктировал офицера тайной разведки 31-го пехотного полка: «Немедленно организуйте проверку оперативными сотрудниками честности и лояльности всех полковых переводчиков. Вследствие антипатии русских к евреям, рекомендуется не прибегать к услугам переводчиков еврейского происхождения, особенно в делах, связанных с русскими офицерами или русскими гражданскими ведомствами и должностными лицами».

10 июля 1918 г. «истинно русский» Борис В. Константинов писал президенту Вильсону о том, что большинство переводчиков американской железнодорожной миссии были российскими евреями из нью-йоркского восточного квартала и «все они – большевики». Официально же установлено на 10 мая 1918 г., что 21 (39,6 %) из 53 переводчиков этой миссии являлись евреями. Согласно Джону Ф. Стивенсону, председателю консультативной комиссии из экспертов-железнодорожников, посланной в Россию, имелась причина верить в то, что большое число из тех, кто регистрировался как русский, в действительности был евреем. Стивенсон приводил расчеты – 50 процентов всех переводчиков – евреи, в работе же миссии никакой дискриминации против них не проявлялось.

В редчайших случаях некоторые российские газеты пытались представлять справедливую картину. Но в большинстве – присутствие евреев среди переводчиков постоянно использовалось в целях пропаганды против них и американских частей. Капитан британской армии Д.И. Сандельсон констатировал: «Вследствие постоянных нареканий сибирской прессы, мол, американская бездеятельность объясняется большевистскими воззрениями американских переводчиков-евреев – которые, между прочим, абсолютно ложны – потому как, если я правильно помню, американцы имели только трех переводчиков-евреев в своих экспедиционных частях – некоторые союзники весьма колебались в назначении переводчиками евреев, и я знаю, что нескольким кандидатам было отказано».

Другой еврей британских экспедиционных сил, находившийся под влиянием антиамериканского и антиеврейского мнения, разделяемого многими британскими офицерами, писал в октябре 1919 г. Британскому объединенному Комитету, что американцев особенно ненавидели, частично из-за их либеральности и отчасти из-за малого сочувствия к проявлениям русского тщеславия и любовной привязанности. Неважные взаимоотношения между американскими и русскими должностными лицами обычно относились на счет нанятых американцами переводчиков-евреев. Очень немногие американские офицеры, как в железнодорожной, так и в военной миссиях, говорили по-русски; поэтому в значительной степени они были зависимы от правдивости толмачей. Последние же зачастую являлись евреями, эмигрировавшими несколько лет назад из России и «избежавшими военной службы в армии Соединенных Штатов, поступив переводчиками в американские сибирские части». Эти люди в большинстве случаев страдали от властного поведения русских офицеров и «все же находили в себе силы давать тем отпор».

Двое или трое американских офицеров уверяли еврейского автора антиеврейского доклада в том, что переводчики-евреи использовали возможность общения с русскими офицерами с таким же презрением, которое они прежде испытывали в их руках. «Чувствуя безопасность в американской униформе, они с удовольствием оскорбляли своих прежних угнетателей. Утверждалось, что незначительное замечание, высказанное американским офицером русскому должностному лицу, переводилось, по возможности, в самую грубую форму обращения и русский, естественно, не мог адекватно воспринимать замечание американца, интерпретированное ему переводчиком. Насколько далеко заходил преднамеренный недоперевод, я сказать не берусь, но вне всякого сомнения, что надетая на переводчике-еврее американская униформа значительно способствовала американской непопулярности в консервативных кругах… Британская военная миссия, проявившая почти подобострастное отношение к русской впечатлительности, публично заверяла, что нет никакой потребности использовать евреев в качестве переводчиков».

АМЕРИКАНСКИЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ, ИНТЕРВЕНЦИЯ И ЕВРЕИ

Антисемитизм в совокупности с антиамериканизмом сочетался с пропагандой против считавшейся пробольшевистской политики президента Вильсона. Человек из близкого колчаковского окружения писал, что это обвинение было результатом недоразумения, присовокупив: «Отдельные представители американского Красного Креста (полковник Раймонд Робине), Молодежной христианской ассоциации и переводчики (российские евреи) свободно нарушали рамки своей деятельности и вступали в переговоры с большевиками, и более того, занимались пробольшевистской пропагандой среди солдат. Они говорят, что подобное поведение отмечалось со стороны американских солдат – российских евреев». Сибирская газета писала: евреи – корень зла, и добавляла: «Вильсон – Америка – Молодежная христианская ассоциация – еврей, удалите Вильсона, и вы найдете еврея. И наоборот». Русский рассказывал американскому военному разведчику: «Американцы [должны бы] не иметь так много евреев на своей службе, особенно в Красном Кресте и Молодежной христианской ассоциации. Потому как те затемняют честное лицо реального американского солдата». Спустя годы британский историк и антисемит Бернард Парс писал, что американский Красный Крест отправлял в Сибирь «множество бывших российских субъектов, главным образом евреев, которые, конечно, стремились препятствовать любому объединенному действию против большевиков».

Не было недостатка антисемитов и среди должностных лиц американского Красного Креста в России. Майор Роберт Дэвис, представитель этой организации на юге России, опубликовал статью под заголовком «Выметем большевизм. Королевство еврея», в которой писал, что большевики предложили евреям стать «орудием мести» против русских. Робине представлял американский Красный Крест в России и до назначения на пост руководителя этой организации, признанной советской Россией, писал антисемитские доклады из Сибири и европейской части России.

Представитель Объединенного распределительного комитета Розенблатт решил встретиться с главой американского Красного Креста в Сибири Рудольфом Бойлингом Тэйслером. Позднее он докладывал в комитет о состоявшейся беседе: «Принял он меня сердечно. Имел продолжительную беседу и поделился о ситуации с евреями в Сибири. Он был настолько откровенен, что сказал о намерении посоветовать господину Мэйсону отказаться от сопровождения его представителями Красного Креста, потому что опасается, что они [русские] могут его убить. Он запросто мне объяснил, что они используют антисемитскую пропаганду как оружие для борьбы с большевизмом, разъясняя людям, что Гражданская война явилась следствием того, что евреи – большевики, евреи – спекулянты, и единственно, кто должны быть обвинены и наказаны за это – евреи». Спустя некоторое время к Розенблатту приехали евреи из общин Владивостока, Никольска и Читы, сообщив о продолжавшейся антисемитской агитации в Сибири. Они принесли ему множество прокламаций, выпущенных штабом Сибирской армии, подписанных видными генералами, капитанами, полковниками и т. п. Еврей из Челябинска рассказывал, как полковник вошел в студию еврейского художника и, под прицелом, вынудил того нарисовать антисемитскую афишу, призывавшую к погромам. Как уже отмечалось, Розенблатт отправился на встречу с Тэйслером с телеграммой, проект которой он набросал, и сообщил о своем намерении доложить комитету об антисемитской агитации, бурлящей в Сибири. Тэйслер говорил: «Что ж, если Вы пошлете эту телеграмму, я пошлю свою». Розенблатт поинтересовался: «И о чем же будет идти речь в Вашей телеграмме?» На что Тэйслер ответил: «Я буду писать, что евреи – большевики, спекулянты, и именно поэтому люди выступают против них».

Генерал Грэвс характеризовал Тэйслера «весьма стойким самодержцем». Факт, что он был кузеном жены Вудро Вильсона, заставлял многих людей считаться с его мнением. Согласно Грэвсу, он не «сочувствовал стремлениям россиян». Майор Альфред Л. Кастл писал, что Тэйслер представлял собой «в некоторой степени, очаровательного человека», но «ревнивца к своим полномочиям, многим из советников не доверял и был решительно оппозиционно настроен, получая первоклассную помощь из Вашингтона». Позднее, 5 октября 1919 г., Тэйслер уверял Вильсона в том, что «Колчак выполнит свои обещания о развитии демократического правительства».

13 октября 1919 г. руководитель медсестер американского Красного Креста в Сибири Энн Л. Титтман жаловалась на «мешавшего» работе Тэйслера в Сибири: «В конце марта или в начале мая 1919 г. я разговаривала во Владивостоке с Тэйслером. Он заявил, что колчаковское правительство впредь не будет дозволять оказывать какую-либо помощь большевистским заключенным, умиравшим тогда в многочисленных тифозных лагерях и поездах; что, в строгом соответствии с этой политикой, он намерен сохранять благожелательность к Колчаку и намерен довести эту большую работу до конца. Он заявил – оказание помощи нуждающимся людям, которые затем могут перейти в стан антиколчаковских сил, идет против его желаний и, следовательно, предметом деятельности Красного Креста не будет. Он отзывался о Колчаке как о единственном человеке, который спасет Россию…»

Тэйслеровский характер и его «полуизменническое отношение» ясно проявились в следующем инциденте: госпожа Титтман протестовала против непременного исполнения того, что противоречило полученным ею инструкциям из Вашингтона. «О, – говорил Тэйслер, – не волнуйтесь об этом. Посол Моррис давал мне инструкции, которые я игнорировал и поступал, как диктует мне моя совесть».

Специальный уполномоченный американского Красного Креста в Сибири майор Кендал Эмерсон говорил Розенблатту: «Если Вы действительно еврей, если Вы хотите спасти Ваших братьев в этой стране, телеграфируйте господину [Якобу Г.] Шиффу, чтобы г-н Шифф выслал телеграмму, осуждающую большевиков-евреев… Вы не можете доверять еврею». Эмерсон приводил в качестве примера «большевика» доктора Росетта, пояснив: «Вы не можете доверять еврею. Но если бы все евреи были под стать Вам, я стал бы им доверять». (Доктор Джошуа Росетт, о котором мы писали раньше, проработав в Сибири в составе американского Красного Креста и Комитета общественной информации, возвратившись, очень критиковал Колчака. Большевизм же, отмечал он, «идеальная мечта, исторический мыльный пузырь».)

Беженцы, проживавшие в бараках американского Красного Креста, были под постоянным наблюдением как самого Креста, так и американской военной разведки; донесения же о них составлялись с антисемитским подтекстом. Заместитель спецуполномоченного Красного Креста в Сибири майор Джордж В. Симмонс, отчитываясь о деятельности за декабрь 1918 г. – май 1919 г., писал: «Прислав множество евреев, Америка поступила более чем несвоевременно. На этот раз это должно быть совершенно прекращено, – и для безопасности этих евреев, и для лучшего эффекта в стране, избегая даже небольшого раздражающего влияния на нынешний изменчивый перелом… Молодежная христианская ассоциация, как полагают, потерпела неудачу в Сибири, в значительной степени, из-за неблагоразумного подбора персонала. Мы обязаны избежать подобных ошибок. В то время как Красный Крест не признает разделения на расы и вероисповедания, состоя из множества людей еврейской веры среди наших лучших сторонников в Америке, мы должны ни в коем случае, во что бы то ни стало не направлять еврея или даже еврея-американца в Россию для работы в Красном Кресте. Конечно же это может накликать несчастье. Мы едва избежали серьезных трудностей, связанных с евреем, присланным в декабре вашингтонским общественным департаментом [Комитет общественной информации], без согласования с полковником Тэйслером; трудности были предотвращены благодаря порядочности и здравомыслию этого человека, пожелавшего немедленно покинуть Сибирь. Это всего лишь одна иллюстрация осторожности, необходимой в подборе персонала, а не повод бросать тень на евреев. Просто условие, с которым мы не можем ничего поделать, но которое мы обязаны признать… НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не присылать еврея. Американский Красный Крест так же прекрасно и равноценно думает о евреях, как и о любых других добропорядочных американцах, но сибирские условия, над которыми мы не имеем никакого контроля, устранят вероятность успеха, если мы будем посылать в каком-либо количестве евреев для нашего штаба. При отборе каждого, говорящего по-русски, всегда следует выявлять человека с еврейской кровью, а если таковой будет выявлен, НЕ зачислять его на службу».

Точно такие же антисемитские доклады посылались представителями американского Красного Креста из европейских губерний России. 11 ноября 1919 г. Кендал Эмерсон, к тому времени лейтенант-полковник, докладывал из Кишинева: «Город, в котором из 115 000 жителей 60 000 являются евреями, составляя громадную часть оппортунистического населения, которое нельзя подсчитать с точки зрения национальной принадлежности».

Луи Маршалл выступал против антисемитской дискриминации, проводимой американским Красным Крестом в армейских частях Соединенных Штатов и при распределении помощи в Польше. В удобное время для распространения еврейской гуманитарной помощи на восточной стороне реки Буг представитель Объединенного распределительного комитета Боген предлагал американскому Красному Кресту большую сумму для работы в регионе. Начальник Красного Креста в Польше полковник Валтам К. Байли принять деньги отказался. Он говорил майору Тэйслеру: «Еврей никогда просто так не даст доллар… Предупреждаю, если мы возьмем их деньги, они отыщут способ заполучить их обратно… Я не хочу ни цента из этих грязных денег». В знак протеста против этого и подобных занимаемых позиций, принятых американским Красным Крестом в Польше, майор Тэйслер распрощался с этой организацией.

Возможно, антисемитизм американского Красного Креста был тогда частью общей антилиберальной тенденции. Действительно, Красный Крест часто критиковали различные общественные круги. 8 ноября 1917 г. Л. Холлингсворд Вуд писал Лиллиану Д. Уолду: «Красный Крест уж точно не пацифистская организация». 3 февраля 1920 г. представитель Красного Креста в Сибири Мириам Левис отмечала в письме к Сайрес Адлер, что в деятельность ее организации входила «не гуманитарная миссия, а политическая. Мы были посланы для организации колчаковских военных госпиталей и поддержки Омского правительства. Это была наша основная работа». Генерал Грэвс соглашался с этим: «Соединенные Штаты, посредством американского Красного Креста, также снабжали колчаковские отряды». Корреспондент чикагской Tribune Фрейзер Хант, повлиявший на решение Вильсона отозвать американские части из Сибири, также обвинял Красный Крест в снабжении Колчака деньгами и продовольствием. 26 мая 1919 г. американский генеральный консул в Константинополе Габриэль Би Равндалл потребовал, чтобы части Креста были посланы на антибольшевистский Северный Кавказ «по гуманным и политическим причинам».

Автор истории американского Красного Креста Фостер Фэя Дуллис писала, что эта организация превратилась в «орудие пропаганды» Госдепартамента и активного участника антибольшевистской войны в Сибири. Помимо «обеспечения полного обслуживания лагерей» американских экспедиционных частей, Красный Крест также «управлял госпиталями исключительно для колчаковских солдат и действовал практически как поставщик Колчака». Дуллис отмечала, что такое нарушение нейтралитета Красного Креста критиковалось не только либеральной печатью в Соединенных Штатах, но и генералом Грэвсом, называвшим это «наиболее неудачным» положением.

Тэйслер, как отмечалось выше, наставляя Розенблатта не сообщать Объединенному распределительному комитету об антисемитизме в Сибири, поддерживал бесчеловечные приказы Колчака не помогать раненым и умирающим заключенным-большевикам. 19 ноября 1919 г. американский военный разведчик В.В. Валлард докладывал, что американский Красный Крест официально отказывался от помощи смертельно раненным «дезертирам».

Следует обратить внимание на то, что дискриминационная политика Красного Креста проявлялась и до интервенции в Россию. В 1917 г. Маршалл, Шифф и другие возражали против решения Креста не нанимать на работу американцев, выходцев из Центральной Европы. Сионистский лидер Якоб де Хаас 10 мая 1918 г. писал советнику Вильсона полковнику Эдварду М. Хаусу: «Точно не знаю, правда это или нет, но согласно общему мнению, эти инструкции – результат некой просьбы, сделанной со стороны французского правительства. Полагаю, те из нас, кто является друзьями администрации, сделают правильный вывод в создавшемся положении: если это результат иностранной просьбы, то ситуацию должны объяснить за границей. Если же это просто изобретение некоторых из наших собственных ткачей бюрократизма, то я искренне предлагаю предпринять шаги к отмене этих инструкций. Любой, знакомый со статистикой, поймет, насколько далеко подобный вид политики может повлиять на создание неприязненных отношений».

24 июня 1917 г. Шифф писал госсекретарю: «Пятьдесят два года назад, иммигрировав из Германии, я стал американцем по собственному выбору, и с тех пор, как полагаю, я могу говорить – моя верность Соединенным Штатам Америки и в мыслях, и в действии так же безгранична и пылка, как любого коренного американца… До сего времени я твердо верил, что не произойдет ничего такого, что даст повод покориться моему правительству и причислить меня в особый, отличный от любого другого американца, класс. Но, к моему глубочайшему разочарованию и огорчению, считаю, что я в этом ошибаюсь». Вильям Лейб-младший, Маршалл, Шифф, Страус и другие встречались за ленчем с Теодором Рузвельтом, выступившим через Ассошиэйтед Пресс против исключения некоторых американцев из состава Красного Креста за границей. Маршалл написал передовую статью для New York Times, которую редактор Адольф С. Очс согласился опубликовать. Статью, однако, отверг совет редакторов газеты, которые, как писал Маршалл, были «англофилами до такой степени, при которой неспособны видеть глазами Америки». Поэтому Очс просил Маршалла переписать передовую статью в форме письма; Маршалл не пожелал превращать это дело в еврейский вопрос и подписался «урожденным американцем». Ли К. Франкель, входивший в состав американского Красного Креста в России, не позволил сделать этого. Далеко не все должностные лица Красного Креста сочувствовали такому отношению; например, председатель этой организации Генри П. Дэвисон придерживался оппозиционной точки зрения. Но Госдепартамент навязывал Красному Кресту политику национального ограничения. 1 июля 1917 г. Маршалл писал Дэвисону: «Плохая кровь способна быть возбудителем. Люди, готовые пожертвовать свои жизни на алтарь гуманизма, не могут не возмущаться таким подходом, когда один считает, что пятнадцать – двадцать миллионов из числа нашего населения непосредственно или косвенно неблагородно, в таком случае дело уже касается не только этого одного, который может быть легкомысленно недалек».

Американский еврейский комитет также официально протестовал против национальных ограничений Красного Креста. 15 мая 1918 г. директор бюро службы медсестер Красного Креста С.Д. Мойс указывал суперинтенденту пенсильванских госпиталей, что «женщины, рожденные в центральных державах, или те, чьи родители родились в центральных державах, или с явно немецкими фамилиями» не должны отбираться для прохождения заграничной службы. 22 мая 1918 г. Маршалл писал в военный совет американского Красного Креста Жозефу М. Хартфильду: «Неужели человек превратится в патриота только лишь тогда, когда изменит свое имя с Минзешеймера на Минтона или с Лёв на Ловенталя? Полагаю, что Муленберг, бывший первый спикер Палаты Представителей, стал бы теперь нежелателен из-за своей явно немецкой фамилии. Не настала ли пора прекратить эту шовинистическую ерунду, не настала ли пора оценивать мужчин и женщин по их заслугам, и неужели их измененные имена лучше унаследованных?»

Спецуполномоченный американского Красного Креста в западной России и странах Балтии лейтенант-полковник Эдвард В. Райан оказался в затруднительном положении, потому что на Балтике большинство врачей и медсестер этой организации имели немецкие корни. Он полагал, что «ввиду сильного националистического чувства, развивавшегося в Латвии, деятельность может быть стеснена». В 1918 г. некий участник кампании Красного Креста из Вашингтона открыто выражал свое отвращение к евреям. Джеймс Бенжамин, молодой еврей из Эшвилла (штат Северная Каролина), обвинялся в прогерманских симпатиях, потому что отказывался вступать в ряды Красного Креста, будучи в то же время активным членом Комитета солдатской поддержки и Молодежной мужской еврейской ассоциации.

14 ноября 1919 г. Маршалл писал Лео Вису из American Israelite, что «Красный Крест, в ряде случаев, поступал с евреями прямо-таки ужасно. В течение войны каждый еврей сталкивался с затруднением, связанным с каким-либо гарантированным продвижением по служебной лестнице». Когда Маршалл был в Париже, в связи с мирной конференцией, он получил телеграмму следующего содержания: еврейским медсестрам в Польше приказывали для работы по уходу за тифозными ранеными, если возможно, заручиться санкцией Красного Креста и его поддержкой. Адлер и Маршалл разговаривали по телефону с тогдашним главой организации Красного Креста, находившимся в парижском отеле «Регина», лично знакомым с Маршаллом, и представляли ему факты. Разговор не получился, мягко выражаясь, сердечным. Дело было направлено в Бостон к полковнику Байли, ответственному за деятельность Красного Креста в Польше. Тот выдвинул всевозможные возражения, а в ходе беседы с ним стало очевидно, что полковник питал сильную неприязнь к евреям. Он был настолько ярым антисемитом, что, когда последовало предложение – учитывая политические трудности, существовавшие в Польше, прибегнуть к посредничеству американского Красного Креста для оказания содействия работе Объединенного распределительного комитета, отказался от дальнейшего сотрудничества; Маршалл же узнал из уст одного из своих партнеров, занимавшего высокий пост, не еврея, понимавшего оскорбительные тенденции в отношении Красного Креста, что, когда стало известно о намерениях Красного Креста распределить часть денег, выделенных комитетом для разных труднодоступных воеводств Польши, полковник ответил – как мы отмечали выше, – что он не желает притрагиваться к грязным еврейским деньгам. За деятельность Красного Креста в некоторых воеводствах нес ответственность один полковник Фронзак из Буффало – поляк, известный ярый антисемит. Маршалл констатировал: «Красный Крест не сделал в Польше ничего такого, что способствовало бы налаживанию взаимопонимания между поляками и евреями или оказанию помощи последним любым способом».

В течение войны Маршалл лично передал американскому Красному Кресту 20 000 долларов. Позднее, 7 ноября 1925 г., он писал в храм Эмануэля Чарльзу Н. Поллаку: «Я ни в коем случае не дал бы ни пенни этой организации, зная о том, как Красный Крест предаст доверие тех евреев, кто жертвовал деньги на его деятельность». Он рассказывал Поллаку: в военные годы отношение Красного Креста к евреям было «более чем оскорбительным. И, бесспорно, антисемитским». 27 октября 1928 г. Маршалл писал г-же Жероме Дж. Ханауэр, что по тем же самым причинам он чувствует себя обязанным отказать ей в просьбе о пожертвовании денег на постройку в Вашингтоне мемориала американскому Красному Кресту. Ни одного усилия для поддержки евреев – мужчин и женщин – Красного Креста за рубежом не было принято. Маршалл был встревожен и чувствовал отвращение к «вызывающим» антисемитским наклонностям этой организации.

Однако далеко не все сотрудники американского Красного Креста были реакционерами или антисемитами. Некоторые из них ужасались погромами в России и не скрывали своих чувств. Приведем всего лишь несколько примеров: в ноябре 1919 г. Джордж Г. Риден докладывал по итогам своей миссии на Украину, что украинцы «занимались, время от времени, популярным видом спорта «погромщик». Риден прибавлял: «Действительно, среди большевиков имеются лидеры-евреи… но было бы большой несправедливостью по отношению к этим людям говорить о том, что только они одни ответственны за большевистские эксцессы. Многие ответственные евреи так же резко отрицательно настроены в отношении большевиков, как и другие русские, и надеются на избавление России от большевистской чумы… В одном случае, когда я рассказал дворянину и бывшему землевладельцу о поступившем сообщении из Киева о тамошнем погроме, вспыхнувшем сразу после изгнания большевиков… и что 17 000 евреев были, как сообщалось, избиты, эти люди выразили свой огромный восторг и надежду на достоверность новости… Выполняя свою работу в России, Красный Крест не может игнорировать евреев».

Майор Роберт Дэвис отчитывался в сообщении из Кубани (Кавказ) перед начальством одной из частей Красного Креста: «Петлюра имеет только один принцип «Убей жида». Он убивает большевиков не просто так, а потому, что они – евреи. Его шестидесятитысячная армия стянута со всей России общей ненавистью к евреям».

МОЛОДЕЖНАЯ ХРИСТИАНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ, ИНТЕРВЕНЦИЯ И ЕВРЕИ

В России активно действовала также Молодежная христианская ассоциация. Согласно одному историку «вмешательство Молодежной христианской ассоциации в российские дела было менее отрицательным и заметным, чем Комитета [общественной информации] [Джорджа Крила] и Красного Креста… Однако члены этой организации также были виновны». Сотрудник ассоциации Браккет Льюис 13 июня 1918 г. писал из Самары: «Полагаю, антибольшевистское движение, развернутое внешней силой [чехословацким легионом], послужит отправной точкой для всеобщего восстания против большевиков». Многие члены ассоциации, разделяя антибольшевистские убеждения, не доверяли Колчаку. 25 ноября 1918 г. Этан Т. Колтон писал доктору Джону Р. Мотту, что любой заранее предрешенный план, связанный с интервенцией какой-либо части России, для поддержки реакционных партий, стоявших у власти, «был бы действительно вреден. Он потерпит в России неудачу, и будет стоить либералам, подобным президенту [Вильсону], потери их существующего влияния в Советах рабочих и их союзников».

В отличие от американского Красного Креста Молодежная христианская ассоциация пыталась не попадаться на крючок Колчака и поэтому не доверяла как его приближенным, так и многочисленным американцам, которые, как отмечал член ассоциации в Сибири Джордж Сидней Пэлпс, «всё поставили на Колчака, из-за чего и проиграли». Британцы же рассматривали ассоциацию как «орудие манипуляции американской пропаганды… для лучших коммерческих связей США». Ассоциацию также недолюбливали представители Красного Креста. Действительно, Молодежная христианская ассоциация была презираема, как объяснял 5 марта 1919 г. капитан Гарольд В.В. Фэй из Харбина, «потому что она пытается помогать простым людям», за что и была «названа большевистской». Предпринимались неудачные попытки монополизировать христианскую ассоциацию, для чего колчаковские силы нападали на нее, находя повод для этого в приверженности к протестантству, а зачастую и в принадлежности к еврейской и масонской организациям.

Молодежную христианскую ассоциацию критиковали за чрезмерное привлечение евреев для своей работы. 31 октября 1919 г. Колтон писал Борису Бахметьеву, все еще признаваемому Вашингтоном российскому послу: «Непосредственные возражения против Молодежной христианской ассоциации состоят в том, что она коммерциализирована, использует в своей деятельности евреев, являясь прикрытием для вербовки приверженцев, а секретари ее – пробольшевики… Малочисленные евреи, привлекаемые к работе, никогда не использовались на каком-либо ответственном посту, только в качестве шоферов, бухгалтеров и переводчиков. Полагаю, что за три года общее количество евреев насчитывает менее двадцати человек на территориях всех российских губерний… Правительство Керенского несет непосредственную ответственность за большую долю еврейского контингента, откомандированного к нам из армии без какого бы то ни было обращения за подобной помощью от Молодежной христианской ассоциации. Такая акция не учитывала вопроса, связанного с языковой проблемой. С такой же очевидностью нет никакого отступления в принципе привлечения к работе неортодоксальных христиан, ведь инструкции издаются, соответственно, для большей эффективности».

Российский полковник, частенько докладывавший американской разведке, писал: «Даже американский штаб [Молодежной христианской ассоциации], со всей очевидностью, предпочитает получать информацию из источников, которые принадлежат социалистически настроенной части населения, зачастую от еврейских элементов, которые, безусловно, никогда не станут поддерживать русских национальных настроений».

С другой стороны, Молодежная христианская ассоциация обвинялась в дискриминации евреев. Действительно, некоторые представители ассоциации не воздерживались от антисемитских высказываний. Так, рабочий Лиман Р. Хэйтт писал из Сибири жене, что идея о земствах замечательна, но «теперь, когда земствами управляют только евреи, ничего не осталось от прежнего курса». 20 февраля 1919 г. Е.Т. Хилд, западный штаб-секретарь ассоциации, докладывал из Омска, что, согласно рассказу военнопленного, большевистское руководство в России «отныне всецело перешло в руки евреев». С.Д. Линкс, местный старший секретарь ассоциации из штаба в Спасском, сообщал, что треугольная эмблема Молодежной христианской ассоциации «многими расценивается как составная часть еврейского знака, эмблемы масонов – указующей на ад». Он предложил свои рекомендации для будущей работы ассоциации в России: «Мы обязаны изначально признать, что мы – несектантская организация и не можем отказывать в нашем совете или помощи любому христианину или христианскому учреждению, но мы должны отказаться от содействия евреям, к чему нас обязывает наша принадлежность к христианству. Не поддерживая никаких взаимоотношений с еврейскими организациями, мы не должны принимать евреев в члены нашей ассоциации. Русские питают сильную неприязнь к евреям, которую мы не должны оглашать, но, в некоторой степени, должны уважать это чувство».

Русский офицер, служивший переводчиком в американских экспедиционных частях в Сибири, жаловался на «засилье еврейских служащих» в Молодежной христианской ассоциации. 19 февраля 1919 г. консул Харрис сообщал из Новониколаевска: «Иностранный [отдел] Российского правительства в Омске 19 февраля [1919 г.] официально обратился к Молодежной христианской ассоциации [за продлением] ее содействия русской армии. Это обращение было подготовлено после того, как правительство убедилось, что Молодежная христианская ассоциация не занимается никакой политической пропагандой. Впоследствии правительство попросило ассоциацию воздерживаться от принятия на службу российских евреев для работы в России».

Антиеврейские настроения среди рабочих Молодежной христианской ассоциации проявлялись также и в других губерниях России. Региональный директор по Минскому округу в период польской оккупации Ф.В. Ваггонер писал о бегстве польских частей из Минска: «Город был переполнен шпионами, польскими дезертирами и большевиками-евреями, стремящимися наилучшим для себя образом разворовывать добро». 22 февраля 1918 г. служивший в миссии ассоциации в Европейской России Энтони Б. Чез писал из Одессы Колтону: «В Америке я абсолютно не питал каких бы то ни было предубеждений, был даже по-дружески настроен к ним [евреям]. Но год военной работы в [России] широко [открыл] мои глаза, и с тех пор я стал способен видеть дальше собственного носа. Это самый лицемерный народ во всем мире… Снимаю перед ним шляпу. Они работают только для самих себя и своей расы – и исключения в этом правиле немногочисленны. Они общаются на любом языке, и, когда молодой секретарь Молодежной христианской ассоциации останавливается в каком-либо городе любой из стран, даже в тюремном лагере, он всегда отыщет того, с кем можно заговорить на английском языке, и будет готов работать для него. И скорее всего – опять же секретарем. Вскоре он разузнает обо всех частных делах этого человека, 50 000 рублях в банке и высоком покровителе. Какая находка! Вы не сможете выкорчевать его железным ломом. Он знает, как подольститься и пустить пыль в глаза. Привлеките христианина к работе, и еврей будет использовать свою «психологию» «самовозвеличивания», чтобы подставить его. Любой, кто превосходит способности еврея, попадет в черный список секретаря. С евреем-начальником он работает только для себя, и естественно, его не прельщает окружение, где преобладают русские мужчины и женщины, собравшиеся работать в действительно Молодежной христианской ассоциации. «X» или «Христос» не учитывается Молодежной христианской ассоциацией. Немец, русский или поляк также подминаются евреем, который становится более сильными, а русский по происхождению тем временем выбывает… Евреи заправляли [в Одессе] различными политическими партиями, направляли одну против другой, соблазняя их уничтожением друг друга, так, чтобы победившая партия, какая бы она ни была, представляла из себя очень слабую и более-менее безопасную для них же».

25 ноября 1919 г. Бракетт Льюис докладывал из Константинополя Колтону о тайных попытках открыть деятельность Молодежной христианской ассоциации на российской территории, подвластной Деникину: «В глазах российских властей наши попытки к совместной работе с большевиками – «ошибка» и «банкротство», а прослеживаемое непосредственное участие в нашей прежней работе евреев и «шпионов» поставило нас под подозрение». В целом же, конечно, Льюис был либералом. 25 октября 1922 г. он отмечал в своем владивостокском дневнике: «Я надеюсь, что русские полностью разуверились в какой-либо идее своего спасения через реакционность».

Все это не останавливало антисемитских иммигрантов от продолжения своей пропаганды и сплетен против Молодежной христианской ассоциации, даже после поражения Колчака. Главный реакционный российский иммигрант в Соединенных Штатах Борис Брасол 8 июля 1920 г. писал г-же Эдвард Роджерс Толфри: «Молодежная христианская ассоциация, поддерживаемая большевистскими элементами методистской церкви, решила выделить 6 000 000 долларов для явной цели по укреплению греческой ортодоксальной церкви среди русских, непосредственно в России. Для этой цели они планируют послать в Россию от 300 до 500 «американцев», говорящих по-русски (другими словами, евреев из восточных губерний)».

Следует отметить, что евреи-американцы не проявляли никакой враждебности к Молодежной христианской ассоциации, но многим из них не нравилось в ней присутствие евреев. 10 мая 1920 г. Л. Маршалл писал Исааку Сайгмейстеру, которому отказали в приеме в состав ассоциации: «Ошибка тех, кто стремится вступить в Молодежную христианскую ассоциацию, продолжая утверждать, что остаются настоящими евреями, состоит в том, что они расценивают эту ассоциацию как несектантскую. Это не так, насколько я знаю, да она этого и не скрывает. Она – открыто протестантская, поскольку это имеет место быть. Несектантская Молодежная христианская ассоциация для меня настолько же невообразима, как несектантская ММЕА [Молодежная мужская еврейская ассоциация]. Фундаментальная цель Молодежной христианской ассоциации состоит в том, чтобы способствовать христианской религии, так же как и основная идея ММЕА заключается в содействии иудаизму как религии». Маршалл делал вывод: «Еврею, примкнувшему к такой ассоциации, недостает чувства собственного достоинства, и я уверен, что заправилы подобных ассоциаций не уважают еврея, отвернувшегося от веры своих отцов и вступившего к ним. Поэтому, когда проявляется это предопределенное чувство презрения, я не сочувствую какому бы то ни было еврею, обнаруживавшему, что пальцы его ноги отдавлены. Фактически я рад тому, что он пожал то, что посеял».

БРИТАНСКИЙ АНТИСЕМИТИЗМ В СЕВЕРНОЙ РОССИИ И СИБИРИ

До начала интервенции, уже 29 декабря 1917 г., лейтенант британской разведки во Владивостоке Л.Ф. Биннс писал командирам: «В своем большинстве евреи являются ожесточенными врагами русских и настроены скорее пронемецки – если не полностью – нежели прорусски». Подобные доклады поступали в течение всей интервенции. 8 февраля 1919 г. Британский Совет Екатеринбурга докладывал: «Большевистские руководители не представляют из себя русский рабочий класс и являются по преимуществу евреями». Британский памфлет, опубликованный в информационных целях для архангельских союзнических частей, содержал нечто подобное, а также письмо, адресованное 23 марта1919 г. британским военным капелланом Боусфилдом С. Ломбардом графу Джорджу Натаниелу Курзону о большевизме, который «порожден немецкой пропагандой и вынянчен международными евреями».

5 февраля 1919 г. командующий британской военной миссией в Сибири Альфред Вильям Фортескью Нокс сообщал в военное министерство, что еврейские большевики были главными инициаторами убийства царя и его семейства. Так как британская пресса была тогда переполнена историями о большевизме, являющемся еврейским движением, сообщение Нокса, опубликованное министерством иностранных дел, подлило масла в пожар, и западноевропейские еврейские лидеры занялись расследованием этого вопроса.

Александр Гинсбург, будучи тогда в Париже, уверял С.Д. Сазонова, что в докладе по тому же самому предмету расследования, составленном комиссией, назначенной Колчаком, «не имелось никакого упоминания о соучастии евреев». 26 февраля 1920 г. Люсьен Вулф рассказывал в Париже министру юстиции Омского правительства Сергею Сазонтовичу Старынкевичу, что «официальный доклад относительно расследования убийства, назначенного правительством, установил факт, что численность людей непосредственно или косвенно заинтересованных в убийстве императорского семейства была довольно значительна, однако среди них не упоминалось ни одного лица еврейского происхождения».

Старынкевич опубликовал в лондонском Times следующее официальное заявление: «На основании данных предварительного следствия, сведения о котором поступали ко мне каждую неделю от генерального прокурора, я могу удостоверить, что среди участников, выявленных данными предварительного следствия, виновных в убийстве последнего императора Николая II и его семейства, не было ни одного лица еврейского происхождения. Если, как вы утверждаете, некоторые органы печати приписывали убийство последнего императора евреям, то я могу заверить, что эти органы получали информацию из источника не заслуживающего доверия – то есть исходившего не от данных предварительного следствия».

Однако корреспондент лондонского Times Роберт Вилтон настаивал на том, что палачами были еврейские убийцы и их сообщники, действовавшие «по приказам «красного еврейского правительства России». Владимир Бурцев, известный российский революционер и антибольшевик, публично опроверг обвинения генерала Нокса. Бурцев консультировался с Николаем Соколовым, следователем дела об убийстве царя и его семейства, и ознакомился со всеми важными документами следствия. Согласно Соколову только один из палачей, Юровский, был евреем или еврейского происхождения. Там также отмечалось, что во время советского расследования убийства не упоминались еврейские имена. И хотя сообщение Нокса было официально опубликовано министерством иностранных дел, там даже не упоминался доклад колчаковского министра юстиции британскому Верховному комиссару в Сибири сэру Чарльзу Элиоту.

Кроме того, в то время как министерство иностранных дел первоначально отказало в разрешении Объединенному иностранному Комитету Совета представителей британских евреев и Англоеврейской ассоциации опубликовать опровержение ложных обвинений Нокса, практически все ведущие британские газеты, за исключением Times и Morning Post, напечатали документы, отрицающие роль евреев в убийстве. Позднее лишь две лондонские ежедневные газеты продолжали настаивать на вине евреев. В 1920 г. Комитет, совместно с министерством иностранных дел, издал исчерпывающие материалы по данному вопросу. Что не помешало британскому историку Бернарду Парсу писать о том, что в доме, где произошло убийство царской семьи, были обнаружены «оскорбительные надписи на идише».

Британская антисемитская пропаганда в северной России и Сибири не ограничивалась письменными докладами, посылаемыми в Лондон, и имела более «практический» характер. 2 августа 1919 г. Вулф, бывший тогда в Париже в связи с мирной конференцией, посетил капитана Якоба Альберта Харзфельда, только что вернувшегося из Архангельска, где он действовал в качестве помощника американского военного атташе, как представляется, для изучения еврейского вопроса в России. Харзфельд сообщил о неприятных вещах, происходивших в британских экспедиционных частях в северной России. Вследствие некоторой неосмотрительности или, возможно, по внушению реакционных русских офицеров разведка и отделения пропаганды британских частей в Архангельске и Мурманске восприняли антисемитскую теорию о том, что большевизм был еврейских рук делом и что русские люди обмануты евреями. В данный момент они выпустили и распространили прокламации или листовки, которые вторят этим подстрекательским обвинениям.

Первая прокламация, изданная на русском языке в декабре 1918 г., говорила о большевистском правительстве как состоящем «исключительно из евреев». В марте 1919 г. ее английский перевод был издан для распространения среди британцев и американских отрядов. К концу июня 1919 г. третья прокламация была издана в том же духе, и даже в более резко антисемитском, за подписью командующего союзными войсками в Архангельске генерал-майора сэра Вильяма Эдмунда Айронсайда, заявлявшего о своем поручительстве за подлинность процитированных фактов. Наихудшая прокламация, однако, была издана и распространена генералом майнардских частей на Мурманском фронте сэром Чарльзом Кларксоном Мартином в июле 1919 г. Она была выпущена на русском языке и содержала бурный призыв к Красной армии сбросить с себя «еврейское ярмо». Прокламация констатировала – британцы не желают ссориться с русскими или Красной армией, но с евреями, которые обманули всех их, будут «беспощадны».

Харзфельд предоставил Вулфу копии этих прокламаций, а также ответы на них, сделанные еврейской Архангельской общиной и опубликованные в местной печати. Следующая листовка, выпущенная в июне 1919 г. армейскими частями в Мурманске, имела заголовок «К солдатам Красной армии» и содержала следующие слова: «К вам – русским людям, которые все еще сохраняют свою любовь к стране, мы обращаемся; мы – солдаты свободного севера России, еще раз призываем вас сбросить еврейское ярмо, объединившись с нами. Уже два года, как евреи разрушают нашу страну и пытаются на каждом русском человеке выместить обиду всему миру за преследования, в которых они были мишенью… Ваши еврейские провокаторы напрягают сверхусилия в борьбе с нами, но не верьте им и, пока еще не слишком поздно, переходите в наши ряды».

Другая листовка с призывом «К товарищам-братьям», подписанная «Главнокомандующим союзными войсками в северном регионе России генералом Айронсайдом», была выпущена на архангельских фронтах и содержала обращение к Красной армии: «Ваше правительство, представленное Лениным, Троцким и компанией, состоит по большей части из евреев, и они управляют всеми вами. Вы бесчестно и бесстыдно обмануты». Английская «Прокламация» констатировала: «Кажется, в отрядах получила хождение очень неясная идея, за что мы боремся здесь, на севере России. Это можно объяснить несколькими словами: мы боремся против большевизма… Взгляните на сегодняшнюю Россию. Власть находится в руках нескольких людей, главным образом евреев». Полковник американских сил Джеймс А. Раджлес, передавая командирам текст последней прокламации, отмечал, что это «одна из разновидностей союзнической (?) пропаганды». Очевидно, он не верил, что союзники действительно занимались подобной деятельностью.

В Соединенных Штатах левацкие издания The Class Struggle и Soviet Russia опубликовали репродукцию листовки, распространяемой союзническими войсками в Архангельске. «Взгляните на сегодняшнюю Россию, – гласила листовка. – Власть находится в руках нескольких людей, главным образом евреев». Майор Дж. Ничолс выражал протест генералу Айронсайду против распространения подобной прокламации среди американских солдат. Французские солдаты также «испытывали отвращение» к британский пропаганде.

Харзфельд рассказывал Вулфу, что антисемитские прокламации осуждались главой правительства северной России генералом Миллером и «всеми лучшими российскими элементами этого региона». Он подготовил объемный доклад по этому вопросу, указав на опасность погромов как следствия подстрекательств, и послал три копии в Вашингтон и две американским должностным лицам, находившимся тогда в Париже. Тексты провозглашений были приложены к докладу. Харзфельд зачитывал Вулфу выдержки из своего доклада, составленного в очень сильном стиле. В это же время в Лондоне Харзфельд рассказал всю историю и показал документы Стюарту Самуэлю, который проконсультировался с Клодом Г. Монтефьором, а позднее по тому же вопросу разговаривал с военным министром лордом Альфредом Милнером. Затем Харзфельд показывал доклад и документы американскому послу в Лондоне Джону В. Дэвису, который отозвался о них как «воспламеняющих». Харзфельд говорил, что он склонен был всецело обвинить полковника Тронхилла, главу британской разведки генерала Айронсайда, но не думает, что тот – конченый антисемит. Он выражал предположение, что вред наносится по неосмотрительности людей, которые в избытке рвения хватались за любую пригодную палку, дабы ударить по большевистской собаке. В армии генерала Майнарда ответственность, как он предполагал, может быть возложена на офицера по фамилии Линдсэй. Русские же офицеры, однако, сотрудничали с обоими отделами разведки.

Вулф спрашивал Харзфельда, каков возможный результат его доклада и что он намерен делать, когда вернется в Америку. Тот ответил, что попытается встретиться с президентом Вильсоном, но, во всяком случае, предполагал, что следовало бы оказать давление на американское правительство, чтобы стимулировать его сделать официальный запрос британскому правительству. Вулф поинтересовался: «Какого рода давление?» Тот ответил, что конечно же намерен ознакомить со своим докладом руководителей евреев в Нью-Йорке, таких как Феликс М. Варбург и Луи Маршалл. Последний имеет репутацию сильной личности, чтобы взяться за такой вопрос. Вулф сказал, что боится разочаровывать, поэтому желал бы предупредить сразу, что не поддерживает такой план действий. «Дело весьма деликатное, как с точки зрения генеральной политики, так и с еврейской точки зрения, и должно быть подготовлено с величайшей осторожностью». Идея о публичной антибританской агитации в Америке и официального запроса Великобритании об антисемитской пропаганде была, по мнению Вулфа, крайне опасна. Британское правительство не прислушалось бы к зарубежному правительству в таком вопросе, а британское общественное мнение, еврейское или нееврейское, вознегодовало бы любым нападкам «иностранцев на британских офицеров, сражавшихся за их страну, как бы ужасно они ни действовали». Все виды плохой крови были бы перечислены, все неприглядные факты еврейского соучастия в большевизме были бы выгребены заново и преувеличены, и вскоре «евреи приобрели бы новых врагов, вообще ничего не достигнув». По размышлениям Вулфа, не стоило Харзфельду делать никакого официального доклада по данному вопросу в его правительство. Далее Вулф отмечал: «Правительственная власть колотит собственных ниггеров», а если Харзфельд конфиденциально передаст факты британским руководителям евреев, они могли бы обратиться с ними к британскому правительству с абсолютной уверенностью, что со злом может быть покончено «без какого-либо скандала». Нет уверенности, что подобное можно сделать сейчас же, но это все же лучший способ, чем выбранный Харзфельдом – вернувшись в Штаты, пытаться будировать общественную агитацию. Харзфельд напомнил о том, что было, когда он впервые поделился своим замыслом. Он консультировался с поверенным в делах США, но тот ничего не слышал об этом, и, следовательно, Харзфельд склонен думать, что некоторое внешнее давление все же необходимо. Вулф возражал, что, мол, в этом нет никакой необходимости, и советовал не предпринимать никаких дальнейших шагов, пока не услышит о результате действий, предпринятых британскими руководителями евреев. Вулф проинформировал британские власти в Париже о докладе Харзфельда, без упоминания его фамилии.

11 августа1919 г. Вулф вновь встретился с Харзфельдом, принесшим ему копию прокламации, выпущенной от имени генерала Айронсайда в декабре 1918 г. Она была менее экспрессивна, чем русская, изданная позднее в Мурманске, но чрезвычайно вредный антисемитский яд пропитал и ее. Одна из любопытных особенностей состояла в том, что русский текст был выпущен с подписью Айронсайда, а в английском варианте подпись отсутствовала. Вулф отметил в своем дневнике, что Харзфельд, очевидно, был «очень возбужден», когда разговаривал с ним. Он «с большой серьезностью отрекся от любого желания гримировать международное зло» и пообещал, что без взаимосвязи с Госдепартаментом в Вашингтоне ничего не будет предпринимать. Как и следовало ожидать, он пообещал Вулфу немедленно связаться с Маршаллом.

На следующий день (12 августа) Вулф имел официальные переговоры с британским должностным лицом на мирной конференции Карром, подтвердившим подлинность переданных Вулфом копий документов и заверившим о сожалении британского правительства, что они были выпущены. Документы были изданы в момент наибольшего давления силами русских офицеров, прикомандированных к отделам разведки экспедиционных частей, которые не могли должным образом контролироваться. Техническая ответственность за них, однако, возлагалась на британских генералов, и факт достойный сожаления состоит в том, что прокламации выпускались под их начальством и разбрасывались с британских аэропланов. «При этом тираж выпущенных копий является относительно небольшим – что-то около десяти тысяч».

Вулфа заверяли, что «подобный инцидент не повторится. Эта гарантия касается не только Архангельска и Мурманска, где имелся перебор, вследствие неизбежного отзыва наших отрядов, но и всех других фронтов». Вулф ответил британскому должностному лицу: «Если за прошедшее время евреи в большом количестве и присоединялись к большевикам, то вина за эту кампанию с них отпадает. Я убежден, что догматически подавляющая масса евреев всех классов оппозиционно настроена по отношению к большевизму; но что эти бедные люди могли бы поделать, когда все антибольшевистские силы – поляки, украинцы, румыны, армии Колчака и Деникина, Сибирские армии, а теперь еще и британские экспедиционные отряды – настаивали на том, что все евреи – большевики, объявив им войну? Фактически их насильно затолкнули в большевизм, особо не разбираясь, нравится он им или нет».

В конечном счете, позднее, Маршалл так и не узнал о британских военных антисемитских действиях. 4 декабря 1919 г. он писал Феликсу М. Варбургу: «Представляю Вам копии документов, которые показывали нам вчера, устанавливающие без сомнения антисемитские настроения последователей Колчака. При этом больше всего смущает тот факт, что высокопоставленные английские офицеры потворствуют этому произволу».

Капитан Дэвид Сандельсон, еврей-британец, был командирован финансовым советником в британскую военную миссию в Сибири. За свою службу Сандельсон был принят членом в орден Британской империи. 20 июня 1919 г. он писал из Владивостока в шанхайское издание Israel's Messenger: «Полностью верю в высокую озабоченность местных британских представителей». В феврале 1920 г. лондонская The Jewish Chronicle опубликовала его интервью. Он рассказывал, что 5 мая 1919 г. на запрос Сибирского еврейского национального совета он представил британскому спецуполномоченному сэру Чарльзу Элиоту петицию-предупреждение о возросшей реальной опасности погромов. Сандельсон констатировал: «В феврале 1919 г. генерал [Михаил К.] Дитерихс, Главнокомандующий колчаковской армией, издал памфлет, озаглавленный «Бей жидов!» («Kill the Jews!»). Этот памфлет получил широкое хождение, и в нем генерал Дитерихс стремился показать, что большевизм был действительно антихристианским движением, спроектированным евреями в качестве акта мести за их подчинение, настаивая на том, что Гражданская война должна перерасти в святой крестовый поход за православие и цивилизацию. Официальный армейский орган ежедневно издавал статьи, осуждающие евреев как первопричину российских неудач, и подстрекал армию дойти до Москвы и изгнать кровожадных еврейских головорезов. Сибирские евреи были более чем убеждены в том, что если бы Белая армия дошла до Москвы, то там была бы беспримерная по величине резня евреев».

Капитан Сандельсон привез с собой из Сибири образцы антиеврейских прокламаций. Одна из них, опубликованная 10 февраля 1919 г., подписана Сибирским стрелком. В статье «Красноармейские братья» говорилось о том, что все большевистские комиссары – евреи, «которые всегда ненавидели все, что является российским, всегда пытались высосать последнюю каплю крови из российского крестьянина-труженика», а также задавался вопрос, можно ли «доверять еврейскому слову»? Прокламация призывала читателя браться за оружие против «разрушителей наших родных деревень, против всех еврейских комиссаров и российских негодяев, им помогающих». Она заканчивалась так: «Долой евреев-комиссаров и их друзей большевиков!»

Следующее листовочное обращение от 5 мая, адресованное «красноармейцам, крестьянам, рабочим и всем честным российским гражданам», начиналось с перечисления фамилий руководителей большевиков, называя всех их, включая Ленина, евреями. «Вы, старые русские солдаты, – продолжалось в ней, – проливаете нашу русскую кровь ради выгоды этих подонков, только потому, что мы не желаем спасать евреев, как это делаете вы». Один параграф гласил: «Мы поднялись, чтобы спасти русскую нацию от гибели в руках еврейских комиссаров-большевиков, которые в святой Москве кормят людей отрубями вместо хлеба, оскверняют и разрушают ее храмы. Мы поднялись, чтобы спасти нацию, дать ей хлеба, установить порядок и защитить святые Божьи храмы от осквернения и разрушения». Это была одна из многих подобных листовок. На стенах внутри бараков в Томске были развешаны двусторонние изображения Троцкого и других большевиков с еврейской звездой Давида на их головах, а ниже надписью: «Это – те, кто сидит в Кремле, в Москве!»

Передовая статья в журнале «Вперед» начиналась со слов: «Грядет наш день мести и возмездия еврейским комиссарам!» Армия выпустила злобные рифмованные вирши, подстрекавшие солдат против евреев. Одни из них выражали недовольство, мол, Россия не была приглашена на мирную конференцию, а взамен этого евреи были приняты с почестями и заполучили Палестину. «Разве, – задаются вопросом вирши, – место, где жил Христос, может быть осквернено?» Игнорируя тысячи евреев, служивших в Российской армии, дурные стишки обвиняли евреев в шкурничестве и уклонениях от призыва в армию в больницах, дезертирстве при призыве и продаже за золото армейских тайн врагу. «Сибирские власти не останавливали такую пропаганду, – продолжал рассказывать капитан Сандельсон. – Евреям препятствовали участвовать в комиссиях».

От Владивостока до Омска имелась сеть военных училищ, в нескольких случаях поддерживаемых союзническими фондами, и во всех этих училищах по обучению кадетов публично исключали евреев. Изданный армейский приказ разжаловал всех евреев в пехоте и выслал в распоряжение других вооруженных сил. «И несмотря на эти гонения, – рассказывал капитан Сандельсон, – в Сибирской армии служили тысячи евреев. И несмотря на непрерывный поток ядовитой литературы, направленной против евреев, несмотря на отвратительные эмблемы на стенах многих городов, изображавшие евреев сверхпреступниками, когда адмирал Колчак обратился за деньгами, дабы облегчить бедственное положение в тылу и обеспечить теплой одеждой отряды, сибирские евреи, – хотя они и составляли ничтожное количество от общей численности населения, – пожертвовали 65 % от общего сбора».

Капитан Сандельсон также обвинял союзнических офицеров в антисемитских настроениях: «Антисемитская пропаганда не ограничивалась только журналистскими потугами, как это можно было слышать от министра иностранных дел г-на И. Сукина, открыто протестовавшего против присутствия евреев в союзнических отрядах. Вызывает удивление другое: в этих союзнических отрядах служили многие мои друзья, ответственные и либерально мыслящие английские офицеры, которые при прибытии в Омск пропитывались превалирующим тамошним ядовитым духом и, по возвращении, действительно разделяли убеждение, что все евреи ответственны за несчастную судьбу России».

Согласно Розенблатту, посланному Объединенным распределительным комитетом с миссией в Сибирь, британский генерал Нокс был «в очень большой степени ответственен за антисемитскую агитацию в Сибири». Генерал не только не препятствовал агитации, но и фактически являлся ответственным за подстрекательство. Розенблатт докладывал: «Он был тем, кто отдал приказ исключить еврейских офицеров из [российских военных] училищ… Имеется и другое доказательство, демонстрирующее, что он хотел развязать религиозную войну, не политическую, не экономическую, а именно религиозную войну в России, это был не лучший повод для того, чтобы говорить о том, что только евреи ответственны за Гражданскую войну». На ранней стадии интервенции 15 ноября 1918 г. американский корреспондент Карл В. Акерман писал послу Роланду С. Моррису: «Нокс может рассматриваться только как изготовитель неприятностей в любой союзнической демократической программе в России. Он не только вредит, но и создает большие трудности для союзников в их совместной деятельности в России».

10 марта 1919 г. генерал Пьер Морис Жанен, глава французской миссии в Сибири, возражал против распространения антисемитских листовок. Капитан американской армии А. Тулин, прикомандированный к американской Администрации по оказанию гуманитарной помощи на Кавказе, докладывал американской делегации на парижской мирной конференции: «О колчаковской армии я слышал меньше [чем о деникинской]; но общее мнение таково, – офицеры разделяют ту же самую закоренелую антисемитскую и реакционную структуру мышления, как и деникинские, и что это также проникло через все чины и вылилось в усиленную ненависть к евреям… Дабы избежать ужасных последствий этой ненависти, мною предлагаются два возможных метода.

Первый заключается в распределении небольших рот из числа союзнических отрядов (предпочтительно британских и американских) в основные еврейские центры России, насколько они доступны, для действий по совместному предупреждению основного погромного движения до установления порядка и восстановления нормального течения жизни. Второй метод заключается во внедрении в обе армии, колчаковскую и деникинскую, многочисленных комиссий из английских и американских офицеров, чтобы осуществлять их влияние в разных частях в пользу ограничения эксцессов. Если в какой-либо мере любой из этих методов, предпочтительно первый, не будет использован вовремя, падение большевистского режима породит всеохватывающий и свирепый террор. Вероятным последствием этого явится массовое бегство всего еврейского населения, насчитывающего в России миллионы, по спасению своих жизней во всевозможные безопасные места».

Однако, как мы видели, союзники были неспособны и даже не желали придерживать антисемитские эксцессы в колчаковской армии. Великобритания требовала от Деникина остановить погромы в южной России. В октябре 1919 г. сэр Альфред Монд разговаривал с британским премьер-министром Ллойд Джорджем о погромах на Украине. Монда заверяли, что Деникин получил от британского правительства очень сильные предупреждения, обуздывающие его войска, и Деникин дал торжественные гарантии, что подобного не повторится. В действительности же Уинстон Черчилль не вмешивался и даже, согласно британским военным сообщениям, как рассказывали сэру Альфреду Монду, «поддерживал, при удобном случае, Петлюру в возбуждающе резких антисемитских украинских чувствах против [деникинской] Добровольческой армии, которую он [Петлюра] называл защитницей евреев». В северной России и Сибири некоторые высокопоставленные британские офицеры протягивали руку помощи антисемитской пропаганде.

ИНТЕРВЕНЦИЯ, ЧЕХОСЛОВАКИ, ПОЛЯКИ И ЕВРЕИ

Заместитель генерального секретаря по зарубежной работе Молодежной христианской ассоциации Этан Т. Колтон поставил следующую резолюцию на докладе, озаглавленном «Почему мы не можем затушить огонь в России»: «Сама по себе служба чехов ничем не измеряется, но военные договоренности возместили многим соратникам нашу значительную издержку в России». Джон Дос Пассос скорректировал резолюцию замечанием: «Масарик преуспел там, где британское и французское посольства и Высший военный совет потерпели неудачу». «Сентиментальный элемент, – используя выражение госсекретаря Роберта Лансинга, – был добавлен в антибольшевистские планы». И все же Вашингтон не всегда доверял чехословацкому руководителю профессору Томасу Г. Масарику. Первоначально его подозревали в том, что он являлся большевистским агентом, потому как предлагал признать Советы. Однако евреи-американцы, припомнив роль Масарика в гилснеровском случае ритуального убийства, поддержали профессора в борьбе за независимость его народа.

Нерадикально настроенная еврейская пресса восхваляла роль чехословацких легионеров. Когда Самуэль Мэйсон собирался выехать на Дальний Восток с миссией от Еврейского общества содействия иммиграции, тогдашний президент Чехословацкого национального Совета Масарик и военный атташе в Вашингтоне капитан В.Л. Гурбан 26 сентября 1919 г. написали ему рекомендательное письмо чехословацким властям в Сибири. На Дальнем Востоке чехословацкий Верховный комиссар доктор Вацлав Гирза заверял Мэйсона, что «чехословаки сердечно сочувствуют стремлениям еврейского народа, отраженным в сионистских целях, и на чехословацкие части в Сибири можно положиться для предотвращения достигнутого заговора по уничтожению еврейского народа в Сибири».

Еврейские же радикалы критиковали роль «чехословаков и поляков, как контрреволюционную». Лиллиан Д. Валд жаловался Екатерине К. Брешковской, защитнице чехословацкой армии. Кроме того, известия об активном проявлении антисемитизма среди чехословаков в Сибири и Чехословакии доходили до западного мира; чехословацкие офицеры обвинялись в антисемитизме. 17 июля 1919 г. из Харбина своим родственникам в Соединенных Штатах писал беженец-еврей: «Я должен покинуть родные места ради Америки или идти домой через Америку. Оставаться здесь далее не представляется возможным. Внутренняя война требует каждый день большого числа жертв. Никто здесь не в безопасности, даже в течение самого короткого времени. Времена распутинского засилья не были столь ужасными, каковыми они являются отныне. Жестокость «белых» потрясает. Тысячи рабочих совершают самоубийства. Вам приказывают работать от рассвета до заката, а вместо денег – казак и чех, которые говорят мало, но бьют сразу».

В одно время А.В. Колчак был раздражен враждебностью к евреям генерала Михаила К. Дитерихса… Генерал командовал штабом чехословацких сил; позднее он получил важное военное назначение в аппарате Верховного правителя. Еврей-британец капитан Д.И. Сандельсон утверждал, что идею о святом крестовом походе православных против большевиков и евреев «впервые придумал генерал Дитерихс». Другой руководитель чехословацких войск Рудола Гайда приобрел известность разбоем и вывозом ценностей, а также крупномасштабными экзекуциями якобы большевиков и военнопленных венгров, как евреев, так и неевреев. В Сызрани был организован погром группой русских антибольшевиков под надзором нескольких чехословаков. Самарское социал-революционное правительство было устранено чехословаками, среди которых отличились виновные погромщики. Социальный работник, оказывавший помощь еврейским военнопленным в Сибири, писал об антисемитских настроениях среди союзнических офицеров, чехов и англичан.

Главный раввин Казани доктор Джордж Лейкен заявлял, что везде, куда проникли контрреволюционные войска, «начиная с чехословацкого восстания в 1918 г., и по сей день, они крестили свой триумф в еврейской крови».

С другой стороны, согласно одному источнику, когда чехословаки и союзники оставили Сибирь, а русские антибольшевики превратились в единственных правителей в некоторых областях Сибири, погромы стали частью каждодневной жизни. До этого, в октябре 1919 г., еврей-британец представил доклад в Объединенный иностранный комитет Совета представителей и Англо-Еврейскую ассоциацию, в котором чехи, японцы и Семенов получали высокую похвалу.

В Нью-Йорке состоялась встреча представителей богемских евреев для выражения протеста против антисемитской вспышки в Богемии. 5 марта 1919 г. из Праги Генри Г. Алсберг сообщал Оскару Страусу о нападениях на евреев легионеров, вернувшихся из Франции и России. Должностные лица Американской продовольственной администрации докладывали из Праги, что «пропаганда прессы настроена против евреев и что на них было предпринято несколько нападений; что движение было настроено выслать пешком множество евреев в Прессбург, очаг большевизма». Сионистский руководитель Нахим Соколов рассказывал чехословацкому министру иностранных дел, что причиной волнений и нападений на евреев являлся недостаток продовольствия. Действительно, Объединенный распределительный комитет обсуждал идею о предоставлении Масарику 100 000 долларов для беженцев-евреев Галиции в Чехословакии.

Не страдали недостатком антисемитских чувств и некоторые чехословаки в Соединенных Штатах. Приведем всего лишь один пример. 18 января 1919 г. редактор чешской ежедневной газеты New Yorkske Listy Славомир Краточвил писал сенатору Ли С. Оверману, исследовавшему тогда пронемецкие и радикальные действия, что Эдвард Бенеш и Бретард Грэгр состояли «на службе одних и тех же еврейских международных банд, которые пытаются контролировать славянскую торговлю, контролируя славянскую прессу и порты Триест и Риека, являющиеся единственными морскими выходами для югославов и чехословаков…». Краточвил отмечал, что Грэгр издавал ежедневную газету Hlas Lidu на деньги, «полученные от некоторых еврейских деляг».

«Масарик, – продолжал он, – не может самостоятельно решить славянскую проблему в Европе, потому что он также весьма зависим. Он окружен людьми, исключительно евреями, враждовавшими с поляками и югославами, а большевики расценивают его как предателя их дела, направляя свой удар против него по антисемитской линии, как вся карьера президента Масарика, так и его отчет «Положение дел в Праге», зиждутся на еврейских деньгах. Вследствие исторической ненависти между славянами и евреями, основанной на полном противоречии в религиях и философиях, Масарик слетел бы с поста, а чехословаки переполнились бы большевизмом, если бы другой деятель, доктор Крамар, очень популярный среди славян, не был выдвинут на передний план. Доктор Крамар теперь чехословацкий премьер-министр и с доктором Бенешем, другим чехословаком, участвуют на Мирной конференции. Доктор Бенеш – человек Масарика и представляет франко-итальянскую группу международного еврейского капитала».

Мисс Анна Харрингтон от американского Красного Креста и Краточвил также осуждали доктора Людвига Фишера, председателя Богемского национального союза Чикаго. Согласно мисс Харрингтон Фишер являлся «красным билетом для этих радикалов». Чарльз Речт, американский адвокат, еврей богемского происхождения, секретарь Нью-Йоркской Чешской Ассоциации по оказанию гуманитарной помощи, писал: «В Америке, особенно в Нью-Йорке, Чешский национальной союз, который является американским отделением Парижско-Богемского национального совета, дискриминировал евреев. Фактически же лидеры Союза говорили автору этих строк, что «нужда была не в евреях»… Другой факт заключается в конфликте между большевистским правительством в России и чехословаками. Отовсюду доносились слухи, что большевистское правительство состоит в очень большой степени из евреев… Когда мы обнаружили чехословацкие полки, занимавшиеся совместно с казаками прогремевшими погромами, мы вздрогнули и призадумались, а не предзнаменует ли это движение темных дней для евреев во всей Центральной Европе?»

С другой стороны, во Владивостоке Чехословацкий национальный совет упоминал антиеврейский погромный характер славян как аргумент против формирования специальных славянских батальонов в Сибири. Во время церемонии благословения отрядов польский священник отказывался от службы, потому что в Польском легионе состоял солдат-еврей. В феврале 1919 г. Польский национальный Комитет во Владивостоке опубликовал грубо сформулированную декларацию против евреев, их требований национальной автономии, еврейского большевизма и т. д. Затем Комитет заявлял, что евреи, уволенные из польской армии, организовывали демонстрации и кричали на улицах «Да здравствует Ленин и Троцкий!» и «Долой Польшу!» и т. п.; что польское население «разогнало этих анархистов» и имелись «некоторые убитые», но убиты они были как лидеры анархизма, а не потому, что являлись евреями. Лондонские газеты Times и Daily Mail цитировались как надежные источники подобной информации.

Поляки должны были бы знать обо всем этом лучше, потому как именно они обвинялись Колчаком и другими во всем зле, «исходящем от греха Израилева», под прикрытием французского генерала Жанена и других пособников. Одно время польские командиры в Сибири называли «колчаковскую диктатуру… неслыханной репрессией… карательным лагерем» и т. п. Это не мешало польскому Высокому комиссару в Сибири докладывать, что «американцы находятся в превосходных отношениях с большевиками». Следует обратить внимание на замечание владивостокского торговца еврея Симона Л. Скидельского, заявлявшего: «Польские погромы никогда не повторятся в Сибири, пока он [Колчак] управляет регионом».

ЯПОНСКИЙ АНТИСЕМИТИЗМ

Согласно представителю Объединенного распределительного комитета в Сибири Розенблатту японцы «не считали себя обязанными» способствовать распространению антисемитизма в России. Тем не менее «конечно же американские солдаты обзывались евреями. Генерал Грэвс был евреем, и все экспедиционные части в Сибири также состояли из евреев». Японские штабисты считали, что если американские солдаты были большевиками, то только потому, что среди них присутствовали евреи. В Чите японский армейский командир потребовал к себе раввина и запросил от того официальные подсчеты численности евреев за все время их проживания там и т. д. Затем приказал заняться переписью еврейского населения. Местный раввин спрашивал его: «Для какой цели Вы этого хотите?» – «Что ж, – отвечал японец, – я не хочу знать персонально каждого. Хочу знать, чем они занимаются, как живут? Какова их деятельность?»

Согласно Розенблатту большинство антиамериканской прессы в России субсидировалось Японией и «естественно, еврей был козлом отпущения». Если в сибирском городе издавались три русские газеты, две из них печатались на японской бумаге. Антисемитизм на их полосах достигал такой стадии, что генерал Грэвс насильно входил в типографию и изымал бумагу. 6 сентября 1919 г. лейтенант Х.А. Хорган докладывал, что Розенблатт, вернувшись из поездки в Омск и по многим другим городам, предупреждал американцев о необходимости остерегаться японцев.

Японский генеральный консул в Омске Матсушима написал открытое письмо к японским гражданам, в котором предупреждал: большинство российских газет на Дальнем Востоке издавались евреями и занимались подрывной пропагандой. 12 апреля 1919 г. капитан японского штаба в Сибири Р. Накавада заявлял во время своего визита в американское отделение разведки, что «основные руководители и агитаторы в Сибири, так же как и в Европейской России, были евреями. Их жестокость объясняется мстительными поводами, направленными против всей интеллигенции России (которая угнетала их столетиями)».

Японцы пробовали купить либеральные и проамериканские «Новости жизни», издаваемые российскими евреями, и несколько раз требовали от редакторов прекратить печатать что-либо направленное против японцев. Японская газета Vladi Nippo советовала большевикам избавиться от всех «грязных» еврейских элементов среди своего окружения.

Японцы конечно же воздействовали на русских реакционеров, хотя издатель Japan Advertiser Б.В. Флейшер и заявлял, что ни Генри Форд, ни белые русские агенты не нашли плодородной почвы в Японии для травли евреев. Самуэль Мэйсон писал в Объединенный распределительный комитет: «Здешний сильно затаенный антисемитизм среди иностранцев в Японии – результат лживых заявлений, распространяемых бывшими русскими официальными лицами, ныне осевшими в Японии, рассчитывавшими переложить всю вину за российское горе на несчастных евреев этой страны». Одна русская газета стращала «наших друзей-японцев» масонским символом – «всемогущим треугольником».

В августе 1919 г. японский министр Хонда, посетив Швейцарию, заявлял после прибытия в Кебу: «…Все эти отъявленные большевики, как Ленин, так и Троцкий – евреи по происхождению, это может быть очень легко обнародовано их заводилами американцами-евреями в Америке. И если правительство Соединенных Штатов решит, во исполнение закона, выгнать всех еврейских большевиков из Америки, они, вполне возможно, понаедут в Японию, пытаясь реализовать свою программу по пропаганде. Восточное расползание большевизма может стать их неотъемлемой целью».

С другой стороны, национальные меньшинства, подавляемые японцами, открыто выступали в защиту евреев. На митинге против погромов в Польше, состоявшемся в феврале 1919 г. во Владивостоке, корейские участники говорили, что существует «большое сходство между корейцами и евреями, и те и другие терпят национальные притеснения».

После разгрома Колчака белая русская иммиграция продолжала подстрекательство японцев против евреев. В 1922 г. автор антисемитской брошюры заявлял: «В будущем евреи сосредоточат свои усилия по двум направлениям: к Англии и Японии, все еще ими не порабощенным… В Японии, в которой не такая старинная цивилизация, как в Англии, евреи надеются осязать результаты своей работы намного быстрее, чем в Англии. Руководители евреев искренне говорят о том, что Япония не такой уж серьезный враг для них и они смогут легко скинуть тамошний порядок».

11 апреля 1920 г. Хаим Соловейчик писал из Владивостока в лондонскую сионистскую организацию, что бывшие царские должностные лица «распространяют среди японцев всякого рода идеи касательно евреев, объявляя их ответственными за все зло… что, по сути, сионизм является движением-ширмой, скрывающим большевизм».

Японская газета в Тяньцзине Chine Advertiser писала: «Поскольку так называемое правительство Урги [Дальневосточная республика] административно состоит из министров, приверженных живому Будде, люди кабинета являются людьми королевской крови, однако все эти номинальные министры, в действительности, управляются евреями».

Следует раскрыть роль издаваемой Б.В. Флейшером, филадельфийским евреем, Japan Advertiser. Эта газета претендовала на «преобладающее распространение, по сравнению с другими зарубежными ежедневными изданиями на Дальнем Востоке». Флейшер купил ее в 1908 г. и преобразовал в наиболее значимый дальневосточный англоязычный ежедневник. Американская разведка докладывала, что это была типично американская газета, с американскими обученными сотрудниками – редакционным составом и сетью репортеров. Особенность газеты заключалась в проамериканской подаче новостей, с использованием телеграфной службы Кукусай-Рейтер и официальных донесений американского посольства. Редакторы обычно своевременно и хорошо писали, но без попыток углубиться в японо-американские проблемы. Редакция газеты избегала комментировать, критиковать или как-либо иначе от общепринятого освещать японские дела… Общий тон о Японии был неизменно доброжелательным, без претензий стать чем-то большим, чем просто газетой для англоговорящих читателей.

Издатель рассказывал американскому офицеру, что его газета широко распространена среди японского «высшего» класса. Согласно одному американскому докладу разведки, Флейшер состоял в родственных связях с Якобом Г. Шиффом («который финансировал Японию наличными против России и Германии в 1904–1905 гг.») и его газета публиковала однозначно не прогерманские статьи, но не очень явные левые взгляды все же проскальзывали. Другой офицер-разведчик отмечал: Флейшер снабжал японцев деньгами для проведения антиамериканской пропаганды в Сибири, а его газету субсидировали центральные монархистские элементы и японский Генеральный штаб. Тем не менее выпуск газеты от 13 сентября 1919 г. военным цензором генерала Розанова капитаном Крашенинниковым был запрещен за публикацию истории, озаглавленной «Семеновские планы независимости». Статья основывалась на фактах, почерпнутых из новостного агентства Nippon Dempo. Следующий выпуск, от 17 сентября, также запрещен за публикацию трех параграфов под заголовком: «Семеновские бандитские игры Die Wacht Am Rhein», с прямым цитированием чешских иркутских газет. В связи с последним запретом полковник Эйчелбергер писал в разведывательный дивизион в Вашингтоне: «Статья, из-за которой выпуск газеты был запрещен, содержала антиамериканскую пропаганду, просочившуюся из штабов атамана Семенова и японцев».


ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА ОЧЕВИДЦЕВ СОБЫТИЙ | Адмирал Колчак и суд истории | Примечания