home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II. Бунт германских легионов. Первое вступление Калигулы в политику

В армии в Германии возникли проблемы с дисциплиной, которые Германик, со своим мягким характером, предпочитал решить путем организации большой завоевательной экспедиции к Рейну. В иллирийской армии, менее многочисленной, но непосредственно охранявшей безопасность Италии, появились такие же проблемы. Летом 14 года Тиберий отправился ее инспектировать. В августе здоровье Августа внезапно ухудшилось и, узнав об этом из писем Ливии, своей матери, Тиберий вовремя приехал, чтобы принять последний вздох Августа. Смерть основателя принципата стала началом кризиса, короткого, но оставившего глубокий след.

Смерть человека семидесяти лет не являлась в эту эпоху чем-то экстраординарным, но поскольку он представлял собою как бы основу монархической системы, выстроенной во время господства республиканской аристократии, она вызвала некоторое замешательство. Проявил ли Тиберий лицемерие, которое Тацит усматривал в его медлительности принять верховную власть, предложенную сенатом в соответствии с пожеланиями Августа? Другие факторы также стоит принять во внимание. Тиберий принадлежал к старинной семье, более выдающейся, чем эти Юлии и Клавдии, а его отец, Тиберий Клавдий Нерон, который мог бы стать зятем Цицерона, после смерти Юлия Цезаря встал на сторону его убийц, Брута и Кассия, и скрылся на Востоке со своей женой Ливией и маленьким десятилетним Тиберием. Можно сказать, не боясь ошибиться, что по причинам семейным (Октавий Август похитил свою жену) и политическим (Тиберий Клавдий Нерон принадлежал до своей смерти в 32 году до н.э. к «сентиментальной» оппозиции партии Августа) Тиберий не вписывался в политическое окружение Августа. К тому же Друз, брат Тиберия, имел репутацию сторонника реставрации олигархического правления былых времен. Если даже это мнение несколько преувеличено, нельзя забывать, что два брата, Тиберий и Друз I, были тесно связаны и нерешительность Тиберия при исполнении монаршей воли объяснялась многочисленностью его политических врагов. Второй причиной, объясняющей это поведение, была простая осторожность: Август управлял через свое правительство и следовало ожидать, что Тиберий был введен в курс дела, поскольку наследственное разделение рабов зависело от доброй воли Ливии, их владелицы, согласно завещанию, вместе с главой правительства всадником Саллюстием Криспом. Тиберий не был полным хозяином их имущества и не был уверен в том, что он непосредственно располагает казной Августа. Известный эпизод доказывал, что при наследовании частного имущества принцип преемственности не принимался во внимание. Ведь сам Тиберий вместе с Криспом участвовал в убийстве Агриппы Постума, приемного сына Августа. С этой стороны опасность была серьезной и вскоре стала реальностью. Один вольноотпущенник или в память по убитому, или от досады, что в свое время не смог использовать возможности своего повелителя, принял имя Агриппы и поднял смуту сначала в Остии, а потом и в самом Риме. Тиберий был еще слабым, чтобы противостоять этой опасности. Ходили слухи, что всадники и сенаторы финансировали этот заговор. Тиберий обратился к Саллюстию Криспу; фальшивый Агриппа, попав в западню, был похищен, казнен и тайно похоронен. Тиберий стал управлять сенатом в целом и многими сенаторами в частности. Несомненно, большинство из них предпочитали сохранить монархическую власть. Однако от элиты сената, тех, кто выступал на заседаниях, тех, кто обладал большими полномочиями и большой властью, от них нужно было добиться поддержки и Тиберий сделал это. При этом он не пытался убедить их всех в законности режима Августа или в своих личных способностях. В течение лета римляне, переживавшие смерть принцепса, его публичные многодневные похороны, смену власти, известие о мятеже легионов в Паннонии, а затем в Германии, ощущали все это как катастрофу, как угрозу всему государству. На втором плане оказались размышления о политическом режиме, который, впрочем, сам Тиберий собирался перестроить.

Рейнская армия находилась под управлением двух легатов Германика. В Верхней Германии Гай Силий руководил четырьмя легионами: 2-й легион Августа, 13-й и 14-й Гемина и 16-й галльский. В Нижней Германии Юлий Север командовал также четырьмя легионами: 1-м германским, 5-м, 20-м Валерия и 21-м легионом «хищников». Это была вторая армия, которая взбунтовалась, подстрекаемая солдатами 5-го легиона «жаворонков»[1] и 21-го легиона «хищников», расквартированных недалеко от Кельна. Ветераны, которые требовали немедленного увольнения, присоединились к новобранцам, требовавшим повышения жалованья и смягчения дисциплины. Им надоело строить заборы, копать рвы, выполнять тяжелую работу, собирать корм для скота и валить лес. Они не выдерживали такой нагрузки и были недовольны наказаниями за опоздания и ошибки; речь шла не о недовольстве отдельно взятых людей, а о всеобщем возмущении. Солдаты отомстили сначала своим центурионам — они угрожали им, повергали на землю, били розгами; некоторые были сброшены в рвы или в Рейн; большинство из них погибли. Это были офицеры из высшей гвардии, трибуны, выходцы из римских всадников или из семей сенаторов. Два других легиона из Нижней Германии и четыре из Верхней Германии внимательно следили за ходом этого восстания.

Германик, который занимался управлением Галлии и Бельгики, узнав о смерти Августа, принес публично присягу в верности Тиберию, его преемнику, и заставил дать такую же клятву жителей Бельгики. Он торопился захватить земли Убьена для того, чтобы успокоить бунт. Солдаты же собрались на стихийный митинг. Внутри лагеря слышались крики и ветераны выставляли напоказ кто свои беззубые рты, кто свои руки и ноги, утратившие гибкость от ревматизма, требовали увольнения. Германик попытался привести в порядок когорты. Речь Германика, последовавшая за этим, была выслушана в тишине. После того как почтили память Августа, он напомнил военные подвиги Тиберия, особенно те, что были совершены двумя легионами, которые сейчас стояли перед ним. Он упомянул об объединении Италии новым принцепсом и о верности галлов. Поднялся шум, когда он спросил, где былая военная дисциплина; солдаты жаловались на злоупотребления, показывали ему следы от плетей, кричали о скудости жалованья. Ветераны добивались немедленной выплаты денег, которые им завещал Август. Они взобрались на помост, где стоял Германик, и окружили его. Тогда он сказал, что предпочитает дать убить себя, чем изменить присяге. Один солдат предложил ему в насмешку свой меч, говоря, что он острее. Наконец, Германик был освобожден несколькими офицерами и ушел в палатку. Было решено пойти на взаимные уступки, чтобы не дать распространиться мятежу. Все солдаты с двадцатилетним сроком службы могли быть уволены. Все те, кто прослужил шестнадцать лет, были сняты со всех тренировок и нарядов, как это было обещано Августом в его завещании. Солдаты требовали увольнения и уплаты денег тот час же. Германик выполнил это требование, взяв в долг у своих друзей. После этого 5-й легион «жаворонков» и 21-й «хищников» согласились возвратиться на зимние квартиры в Ксантене под руководство их легата Юлия Цецина. Те же самые льготы были предоставлены двум легионам в Нижней Германии, которые не взбунтовались.

Остались легионы Верхней Германии. Германик добился у них присяги в верности Тиберию, правда, не без колебания и не без промедления. 2-й легион Августа, 13-й и 14-й легионы Гемина и 16-й галльский тянули с ответом, но подчинились, когда получили те же льготы, что и легионы в Нижней Германии. Германик, следовательно, должен был уступить, чтобы избежать всеобщего вооруженного восстания. Так конфликт был заглажен без ущемления прав солдат и ветеранов.

В Паннонии, более близкой к Риму, поднимать солдат было также тяжело. Тиберию надлежало прислать с верными войсками своего сына Друза II. Тот, сопротивляясь мятежникам, заявил, что он снова возвратил доверие сената и его отец ответит на требования солдат. Затем он, стараясь действовать незаметно, арестовал двух вожаков, которых без суда предал смерти, и приказал трупы закопать под палатками. Солдаты пали духом из-за исчезновения вожаков и особенно из-за проливных дождей, которые их задержали в палатках. Они потребовали возвращения в зимние, более удобные квартиры. Тогда стало возможным казнить публично других вожаков. 3-й легион Августа, 9-й испанский и 15-й Апполинария вернулись в свои зимние бараки. Друз II, находившийся в окружении главы армии Паннонии Юния Блеза и префекта претории Элия Сеяна, больше преуспел в действиях, чем Германик. К тому же он был ближе к Риму, имел нескольких верных полков и усмирял только три легиона, а не восемь, как Германик.

Возвратившись в Кельн после своего путешествия в Верхнюю Германию, Германик встретил Агриппину и Калигулу. Тем временем посланные сенатом представители прибыли в его войска. Солдаты решили, что те пришли, чтобы отнять у них добытое мятежом. Зачинщиками были ветераны 1-го легиона Германика и 20-го Валерия, которые получили отпуск, но проводили еще эту зиму в лагере. Мятеж начался в полночь. Солдаты взломали дверь барака Германика и заставили его передать им знамя командующего. Члены сенаторской делегации, разбуженные шумом, пошли выяснить причины шума, но с ними грубо обошлись, в особенности с их главой Мунацием Планком, который искал укрытия в храме знамени 1-го легиона Германика, где держатель орла спас ему жизнь. Утром прибыл Германик, взобрался на свой помост и поднял туда Планка. Он объяснил, что делегация прибыла не для отмены льгот. Затем он уехал под защиту вспомогательной кавалерии, т.е. солдат, которые не были римлянами. Это был второй неудачный ход, тем более в присутствии сенаторов. Окружение Германика быстро его осудило и порекомендовало ему найти верные легионы в Верхней Германии, чтобы вернуть в повиновение легионы Нижней Германии. И тогда Калигула невольно привел в потрясение своего отца.

Германик, отдавая себе отчет в том, что он не может обеспечить безопасность близких, решил удалить из лагеря свою беременную жену и сына, маленького Гая. Он хотел избавить Агриппину, в венах которой текла кровь Августа, от опасности, но по той же самой причине ей не разрешили удалиться. Она, наконец, дрогнула: «Выступало горестное шествие женщин и среди них беглянкою жена полководца, несущая на руках малолетнего сына и окруженная рыдающими женами приближенных, которые уходили вместе с нею, и в неменьшую скорбь были погружены остающиеся», — рассказывает Тацит (Анналы, I, 40-45).

Солдаты вышли из своих бараков для того, чтобы разобраться в этом необычном шуме. Узнав, что женщины идут просить убежища у жителей Требии, римской колонии, которую они, безусловно, презирали, потому что она состояла из галлов, получивших гражданство, они растрогались. Особенно их потряс взгляд маленького Калигулы: солдаты сами поняли, что этот потомок Августа не был в безопасности среди них! Одни солдаты бросились останавливать процессию женщин и детей, другие отправились просить Германика, чтобы он не унижал их таким недоверием. Тот встретил их речью, которая, благодаря своей силе и таланту оратора, была затем запечатлена в сочинении Тацита. За неимением оригинала воспользуемся Тацитом:

«Жена и сын мне не дороже отца и государства, но его защитит собственное величие, а Римскую державу — другие войска. Супругу мою и детей, которых я бы с готовностью принес в жертву, если б это было необходимо для вашей славы, я отсылаю теперь подальше от вас, впавших в безумие, дабы эта преступная ярость была утолена одной моею кровыо и убийство правнука Августа, убийство невестки Тиберия не отягчили вашей вины. Было ли в эти дни хоть что-то, на что вы не дерзнули бы посягнуть? Как же мне назвать это сборище? Назову ли я воинами людей, которые силой своего оружия не выпускают за лагерный вал сына своего императора? Или гражданами — не ставящими ни во что власть Сената? Вы попрали права, в которых не отказывают даже врагам, вы нарушили неприкосновенность послов и все то, что священно в отношениях между народами. Божественный Юлий усмирил мятежное войско одним-единственным словом, назвав квиритами тех, кто пренебрегал данной ему присягой; божественный Август своим появлением и взглядом привел в трепет легионы, бившиеся при Акции. Я не равняю себя с ними, но все же происхожу от них, и если бы испанские или сирийские воины ослушались меня, это было бы и невероятно, и возмутительно. Но ты, первый легион, получивший значки от Тиберия, и ты, двадцатый, его товарищ в стольких сражениях, возвеличенный столькими отличиями, неужели вы воздадите своему полководцу столь отменной благодарностью? Неужели, когда из всех провинций поступают лишь приятные вести, я буду вынужден донести отцу, что его молодые воины, его ветераны не довольствуются ни увольнением, ни деньгами, что только здесь убивают центурионов, изгоняют трибунов, держат под стражей легатов, что лагерь и реки обагрены кровью и я сам лишь из милости влачу существование среди враждебной толпы?

Зачем в первый день этих сборищ вы, непредусмотрительные друзья, вырвали из моих рук железо, которым я готовился пронзить себе грудь?! Добрее и благожелательнее был тот, кто предлагал мне свой меч. Я пал бы, не ведая о стольких злодеяниях моего войска; вы избрали бы себе полководца, который хоть и оставил бы мою смерть безнаказанной, но зато отомстил бы за гибель Вара и трех легионов. Да не допустят боги, чтобы белгам, хоть они и готовы на это, достались слава и честь спасителей блеска римского имени и покорителей народов Германии. Пусть душа твоя, божественный Август, взятая на небо, пусть твой образ, отец Друз, и память, оставленная тобою о себе, ведя за собой этих самых воинов, которых уже охватывают стыд и стремление к славе, смоют это пятно и обратят гражданское ожесточение на погибель врагам. И вы так же, у которых, как я вижу, уже меняются и выражения лиц, и настроения, если вы и вправду хотите вернуть делегатов сенату, императору — повиновение, а мне — супругу и сына, удалитесь от заразы и разъедините мятежников; это будет залогом раскаянья, это будет доказательством верности» (Анналы, I, 42, 43).

Такая речь была произнесена в адрес солдат-граждан в тяжелом походе. Вот почему ему пришлось уповать не на силу, а на убеждение, Германик и восставшие солдаты принадлежали к одному и тому же городу, где слово являлось необходимостью и на форуме, и в суде, и в военном лагере. Точно или приблизительно изложенная речь Германика вошла в ежедневную практику, но также сошлемся на традицию: она ведет свое происхождение от обращений Юлия Цезаря к его солдатам, от обращений Августа к легионам Антония, которые нужно было собрать. Все граждане, т.е. все легионеры, знали эти примеры и знали то, что командир будет поступать так, как действовали его предки или предшественники. Эта речь Германика стала изучаться в школах и являлась образцом для римских молодых нобилей. Калигула выступал в данном случае как аргумент, его имя оставило свой отпечаток и в памяти воинов, и вообще в Риме. Если можно считать этот эпизод элементом его популярности, то ребенок оказался в какой-то мере заложником ситуации, поскольку ему необходимо было быть на высоте в соответствии с рангом его отца.

В кельнском лагере, где все изменилось, Германик принял решение оставить Калигулу и Агриппину, которая в скором времени должна была родить. Солдаты сами казнили зачинщиков, которых они считали во всем виновными; со своей стороны, ветераны пали духом и сделали то же самое. Германик потом выбирал среди центурионов тех, которых одобрили солдаты. Остальные были освобождены от должностей, вместе с ветеранами их изгнали из лагеря и отправили в Ретию, спокойную провинцию ближе к Италии, где формировался зимой 14-15 годов резерв на пополнение.

Германик взял под свой контроль два кельнских лагеря, но осталась одна задача, заключавшаяся в том, чтобы в Нижней Германии обеспечить нормальное подчинение двух легионов, которые находились в Ксантене, 5-й и 21-й легионы, т.е. те, которые первыми восстали. Германик отправил против них два кельнских легиона, дополнительные войска и рейнскую флотилию и окружил их. Затем он написал своему легату Цецину, который вместе со своими верными офицерами и некоторыми солдатами обезглавил лидеров мятежа. Вскоре Германик вошел в лагерь Ксантены и организовал им достойные похороны, публично высказав сожаление в связи с тем, что он назвал военной катастрофой.

Затем, собрав всю армию, участвовавшую в прошлогодней кампании, он форсировал реку, чтобы вести войну против германцев, которые спокойно занимались своими обычными осенними делами. Они пытались, когда Германик двигался вместе со своей армией в направлении реки, сопротивляться, но римская армия легко сломила это сопротивление и заняла зимние лагеря в Кельне и Ксантене.


I. Принцепс, родившийся в пурпуре | Калигула | III. Калигула в германских лагерях