home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

Я никогда не умру.

Рудольф Нуреев

Мифы не умирают никогда. Нуреев, даже уйдя из жизни, заставлял говорить о себе. Он остался верен себе и после смерти вызывая полемику.

При жизни он никогда не произносил слово «СПИД», а после смерти заставил всех говорить об этой болезни. Восемнадцатого января 1993 года авторитетный американский еженедельник «Ньюсуик» поместил на обложке большое фото танцовщика под заголовком: «СПИД и искусство: потерянное поколение. Рудольф Нуреев, 1938–1993». Далее следовало девять страниц текста, и речь шла не только об умершем танцовщике. По мнению «Ньюсуик», артист, умирающий от СПИДа, — это не просто трагический конец жизни. Это также и огромная потеря для искусства, учитывая молодой возраст жертв. «Сколько картин никогда не будет выставлено в галереях… Сколько книг никогда не будет написано… Поскольку СПИД выкашивает артистический мир, пора бы уже констатировать, что он уничтожает культуру, как огонь, пожирающий леса». «Танец, — пишет далее „Ньюсуик“, — заплатил СПИДу огромную дань. Так, среди девяноста четырех известных деятелей искусства (актеров, художников, певцов, продюсеров и т. д.), умерших на начало 1993 года, весьма ощутимой кажется потеря восемнадцати известных танцовщиков, и этот список далеко не исчерпывающий»{827}.


Этот же еженедельник открыл полемику по вопросу, стоит ли замалчивать болезнь носителям вируса. Пол Монетт, американский писатель, сам ВИЧ-инфицированный{828}, не жевал слова, когда заявил следующее: «Я считаю Нуреева не большим героем, а трусом. Мне не важно, что он был великим танцовщиком. По моему мнению, это был его долг по отношению к гей-сообществу: использовать свою популярность, чтобы бороться с невежеством».

Подобное мнение, пусть даже и несколько сглаженное, в настоящее время выражает французский борец со СПИДом Дидье Лестрад: «Его молчание меня разочаровало, потому что у Рудольфа были все козыри в руках, чтобы разрушить культ таинственности, окружающий СПИД. Нуреев был символической фигурой для гей-сообщества, которое в ту эпоху имело огромную потребность в герое. Но с другой стороны, он почти все сказал, появившись на публике в Парижской опере за три месяца до кончины. Выйти на сцену приветствовать публику в таком состоянии — это было своеобразное предупреждение всему миру»{829}.

По мнению Джекки Фуджерей, «Нуреев пошел до конца возможного в то время. В 1960–1970 годах звезды-гомосексуалисты Голливуда даже женились, чтобы отвлечь от себя внимание. А Нуреев просто хранил молчание. В этом смысле он не был ни первопроходцем, ни ретроградом»{830}.

Со своей стороны хочу подчеркнуть, что молчание Нуреева надо понимать в контексте времени. В те годы инфицированным (и не только больным СПИДом) въезд на территорию США был запрещен (отсутствие болезней подтверждалось в таможенной декларации). Если бы Нуреев публично объявил о своей болезни, он бы стал персоной нон грата. Второе, чего он смертельно боялся, — стать танцовщиком-«спидоносцем», на которого будут приходить посмотреть, держа в уме далекие от искусства помыслы.


Неприятную обязанность официально сообщить о болезни Нуреева взял на себя Мишель Канези. Пятнадцатого января 1993 года на страницах газеты «Фигаро» личный врач Рудольфа подтвердил, что его пациент был вирусоносителем и скончался вследствие СПИДа. В интервью Рене Сервену он подробнейшим образом изложил все методики лечения, перепробованные за нескольких лет. Казалось бы, доктор Канези обязан был сохранять врачебную тайну. Но он и сохранял ее до самой смерти танцовщика, и лишь когда тело было предано земле, он сказал: «Я пошел на этот шаг потому, что нет ничего постыдного в его болезни. Кроме того, эта информация может быть полезной всем анонимным пациентам. Рудольф прожил с вирусом тринадцать-четырнадцать лет благодаря своему боевому духу, и надо, чтобы об этом знали. Рудольф не хотел, чтобы обсуждали его болезнь, пока он жив, — из-за профессиональных причин, из боязни, что мир перед ним снова закроется. Но еще меньше он хотел, чтобы его имя утонуло в забвении. Чтобы избежать этого, он создал фонды в пользу танца и медицинских исследований»{831}.


В своем интервью доктор Канези упомянул о фондах Нуреева. После смерти танцовщика им пришлось выдержать жесткие юридические баталии.

Управлением огромного наследия Нуреева отныне занималась созданная в 1975 году организация Ballet Promotion Foundation (BPF). Штаб-квартира этой организации находилась в Вадуце, Лихтенштейн. Юристы Ballet Promotion Foundation отслеживали соблюдение авторских прав Нуреева-хореографа. Но это была лишь одна сторона их работы, причем не самая сложная. Нуреев оставил громадное состояние в виде недвижимости, биржевых портфелей, произведений искусства, личных вещей самого разнообразного назначения, которые отныне приобрели огромную ценность, потому что принадлежали звезде. И всеми этими вещами надо было как-то распорядиться.

В апреле 1992 года, зная о том, что конец близится, Нуреев согласился на создание еще одного фонда — Rudolf Noureev Dance Foundation (RNDF), расположенного в Чикаго. Фондом управлял Барри Вайнштейн, его адвокат на протяжении двадцати лет и специалист по налогообложению. RNDF имел целью принять в собственность все имущество Нуреева, находившееся в Соединенных Штатах, продать его и употребить вырученные средства на пользу танца, а также на увековечивание памяти самого танцовщика.

Очень скоро оба фонда решили продать квартиры Рудольфа и выставить на аукцион все остальное. Торги на европейское имущество проходили в Лондоне, а на американское — в Нью-Йорке. Продажами имущества знаменитостей обычно занимается аукцион Sotheby's, но в данном случае инициативу перехватил Christie's. Чтобы подтолкнуть продажи, Christie's пообещал выделить большие средства для организации передвижной выставки, посвященной Нурееву; кроме того, планировалась публикация каталога в роскошном исполнении.

«Опись началась очень быстро, через неделю после смерти Нуреева, — вспоминал Бертран дю Виньо, в те годы вице-президент Christie's France. — Что меня поразило, когда я попал в квартиру на набережной Вольтера, — это эклектизм его коллекции. Я ожидал увидеть предметы искусства и мебели отменного вкуса, но не ожидал, что они будут в таком количестве. Это было безумие: открывая ящики, шкафы, заглядывая под кровати, вы повсюду видели разнообразные вещи. Старинные костюмы и одежда были сложены в ящиках; ковры, даже не вынутые из упаковки, лежали под кроватью или в сундуках»{832}.

В парижской квартире работало не менее восемнадцати экспертов по живописи, скульптуре, мебели, костюмам и предметам обихода. Со стороны процесс очень напоминал демонтаж декораций в театре после спектакля. Со стен снимали картины, упаковывали посуду и столовое серебро, выносили кровати, столы и стулья, с особой осторожностью выносили роскошные пианино и органы. Тщательно были рассортированы сценические костюмы и балетные туфли, в ящики уложены книги по искусству, литературе и музыке (более двух тысяч томов), партитуры с пометками Нуреева. Также был составлен перечень личных вещей танцовщика — брюк, свитеров, рубашек, шляп и пальто; учитывались даже изношенные до дыр майки, ведь они принадлежали звезде, а значит, могли принести несколько лишних долларов…

В Нью-Йорке делали то же самое. Нью-йоркская квартира постепенно освобождалась от громоздкой мебели XVII и XVIII веков, от картин и скульптур эпохи Возрождения. С большой осторожностью сняли куски расписных китайских обоев, покрывавших стены гостиной. Все было отправлено на мебельный склад, и в июне Christie's объявил о дате продаж: в Нью-Йорке — декабрь 1993 года, в Лондоне — январь 1994 года.


А как же семья Рудольфа Нуреева, его сестры и племянники? Роза и ее дочь Гюзель были возмущены, ознакомившись с окончательным вариантом завещания. Все европейское имущество Рудольфа отходило BPR, все американское — RNDF, а это по самым скромным оценкам — от двадцати до тридцати миллионов долларов. Права на управление имуществом были переданы фондам еще при жизни Нуреева (примерно за три месяца до кончины), поэтому ни у Розы, ни у других его сестер не было ни малейших шансов получить наследство.

Первоначально переход собственности был предусмотрен с момента смерти Рудольфа. Но Барри Вайнштейн сумел убедить своего клиента изменить этот пункт завещания. Таким образом отметалась возможность наложить руку на его наследство «нежелательным людям», а главное — не надо было платить чрезмерные налоги. Если бы Нуреев не передал права на управление имуществом двум фондам, один из которых, напомню, располагался в Вадуце, а другой в Чикаго (вне территории Франции), то его наследники по родству могли бы потребовать применить французское право и претендовать на 50 процентов оцененного имущества, то есть минимум на десять миллионов долларов!

Чувствуя, что деньги уплывают из рук, Роза и Гюзель затеяли судебный процесс. Они настаивали на том, что текст завещания, подписанный 21 октября 1992 года в Сен-Бартелеми, «был вырван из рук больного, который уже не имел правоспособности и компетенции для того, чтобы совершить это действие»{833}.

Следует уточнить, что Нуреев вовсе не собирался оставить своих родственников без средств к существованию. Так, в 1980 году он указал, что пользователями его состояния будут и его близкие, «в частности мать, сестры и их потомство». В 1988 году он уточнил, что фонд в Вадуце должен следить за образованием потомков его сестер и обеспечивать для них приемлемые условия жизни. В апрельском завещании 1992 года оговаривалось имущество, отходившее Розе и Разиде, а также двум племянникам и двум племянницам Нуреева{834}. Роза и Гюзель, жившие на Западе, могли бы получить двести и пятьдесят тысяч долларов соответственно. Кроме того, Розе предоставлялось право пожизненно занимать маленькую квартиру в центре Монако.

Двести и пятьдесят тысяч? Ну нет, это им не подходило. Оскорбленные тем, что им не досталось большего, и настроенные категорически против аукциона, женщины потребовали признания завещания недействительным.

Летом 1993 года Роза и Гюзель добились того, что квартира на набережной Вольтера была опечатана; судебное решение обязывало руководство Christie's отложить оба аукциона. Год спустя торги все еще не были проведены.

В Нью-Йорке, где наследницы пока еще не успели подать жалобу, RNDF активизировал свои действия. Осенью 1993 года квартира в «Дакота Билдинг» без всякой шумихи была продана за 1,8 миллиона долларов.

В Европе торг увяз. Родственницы Нуреева продолжали настаивать на своих притязаниях, которые поначалу большинство наблюдателей расценивали как безнадежные. Однако судебные инстанции отнеслись к спорным моментам с большим вниманием. В начале 1995 года суд высшей инстанции Парижа признал себя некомпетентным, чтобы судить продажу парижского имущества, и предпочел подождать, пока коллеги из судебных инстанций Монако примут решение о правомочности завещания или о признании его недействительным.

Со временем эта война превратилась в настоящий финансовый кошмар. Многочисленные эксперты, судебные приставы, нотариусы и адвокаты стоили целое состояние обеим сторонам. В Christie's с отчаянием взирали на то, как год от года обесцениваются предметы, которые должны были быть выставлены на продажу.

Дело сдвинулось с мертвой точки лишь к концу 1995 года. Временное перемирие между родственниками Нуреева и европейским фондом (BPF) позволило в ноябре 1995 года провести аукцион в Лондоне, а в мае 1997 года противоборствующие стороны пришли к окончательному соглашению. Детали этого соглашения не были опубликованы, но упоминались в судебном решении 1998 года, принятом в Нью-Йорке. По словам американского судьи, Роза и Гюзель добились получения 1,8 миллиона долларов и, кроме того, Роза имела право пожизненно и бесплатно проживать в квартире в Монако и получать ежемесячную ренту в полторы тысячи долларов. Взамен мать и дочь отказывались от любых новых предъявлений иска.

RNDF надеялся выиграть дело без судебного разбирательства, но юристы настаивали на проведении процесса, находя подозрения родственниц Нуреева серьезными, учитывая «большое влияние, оказанное со стороны г-на Вайнштейна» в составлении окончательного текста завещания, и то обстоятельство, что «танцовщик на момент составления завещания не обладал достаточной правоспособностью и компетенцией».

Перед судьями прошла целая когорта свидетелей, поведавших о последних месяцах жизни Нуреева. Гюзель клялась, что она всегда была близка к своему дяде, даже готовила ему еду, а Шарль Жюд говорил, что их отношения всегда были конфликтными. Барри Вайнштейн подробно рассказал обо всех финансовых операциях, проведенных с ведома Нуреева, и представил сведения о своей зарплате в фонде — 25 тысяч долларов в год. Джейн Хэрман, Джанет Этеридж, Дус Франсуа, Марика Безобразова, Уолас Поттс, Андре Ларкье, Роберт Трейси — все, кто был рядом с Нуреевым в последние месяцы жизни либо присутствовал при подписании завещаний, дали показания о том, что танцовщик абсолютно не утратил своих интеллектуальных способностей и что он никогда в жизни не дал бы согласия на то, чего не хотел.

Американский судья посчитал, что «Нуреев был очень решительным человеком. Он не был личностью, которой можно манипулировать или которая бездумно подвергается чужому влиянию. И он оставался таким до конца»{835}. Было также отмечено, что Рудольф был далек от того, чтобы принимать все предложения своих адвокатов, и что он даже отказывал им дважды в делегировании своих банковских счетов, «оставаясь верным в этом своей легендарной подозрительности по отношению к любым финансовым советчикам».

Судебное решение в пользу RNDF было с удовольствием принято гомосексуальным сообществом, поскольку речь шла о процедуре по завещанию лица, болевшего СПИДом.

Что касается Розы и Гюзель, то, проиграв американский процесс, они вернулись в Европу, где продолжают и сегодня вести скромную, незаметную жизнь.


На наследство Нуреева претендовал еще один человек — Роберт Трейси. Парень был весьма удивлен, что в апреле 1992 года, при подписании первого завещания, Рудольф обошел его своим вниманием. После смерти Нуреева перед глазами у него был пример любовника Рока Хадсона — Марка Кристиана, который сумел отсудить 5,5 миллиона долларов в свою пользу, заявив о том, что он якобы ничего не знал о вирусоносительстве актера и продолжал регулярные встречи с ним. Роберт Трейси нанял знаменитого американского адвоката, специализировавшегося по бракоразводным делам знаменитостей, и… остался ни с чем. Правда, за 600 тысяч долларов он обязался никогда не писать книгу о Нурееве и не разглашать подробности своей жизни с ним в течение десяти лет{836}. Свои обязательства Трейси сдержал, нарушив молчание лишь в 2003 году, когда дал интервью газете «Гардиан».

Как видите, в течение пяти лет после своей смерти Нуреев заставлял постоянно говорить о себе в юридической хронике. Как сказал Шарль Жюд, «это было в характере Рудольфа — наплевать на то, что дело усложнится, пусть люди сами ищут потом способы решений»{837}. И напротив, Нуреев по достоинству оценил бы тот ажиотаж, с которым происходила аукционная продажа его имущества. Даже профессионалы Christie's были поражены ее масштабом. «Люди ждали в очереди по три-четыре часа, чтобы посмотреть предаукционную выставку, — вспоминал Бертран дю Виньо. — Примерно так же было только при распродаже имущества Мэрилин Монро»{838}.

В Нью-Йорке распродажа происходила 12 и 13 января 1995 года, а каталоги были расхватаны за много дней до начала. На продажу выставили пятьсот семь лотов. Christie's рассчитывал выручить от трех до четырех с половиной миллионов долларов… Выручка составила вдвое больше! Балетоманы, коллекционеры, директора музеев, профессионалы шоу-бизнеса и просто любопытствующие примчались со всех сторон света, чтобы посмотреть, как жила обожаемая ньюйоркцами суперзвезда. (После аукциона сотрудники Christie's составили «Список десяти самых идиотских вопросов, заданных посетителями». Среди вопросов были и такие: «А Нуреев будет еще танцевать?», «Он жил в XVII или в XVIII веке?», «А чем занимается Christie’s по жизни?»)

«Это была даже не распродажа, а спектакль, словно мы присутствовали на мировой премьере, — вспоминала преподавательница университета из Англии Джоан Бридгман, приехавшая в Америку со своей сестрой-балетоманкой. — Газеты представили это событие как лучшее бесплатное шоу в городе. И люди действительно приходили, как в театр. В первый вечер многие были в вечерних платьях. Публика аплодировала, выражая свой восторг, веселилась, когда аукцион застопоривался. Фаны комментировали костюмы, делились своими воспоминаниями… Участники аукциона набавляли цену как попало. То есть, я хочу сказать, это были не те обычные торги, на которых профессиональные покупатели спокойно набавляют цену. Фаны Нуреева во что бы то ни стало хотели обладать частицей своего кумира. Конечно, многие были огорчены слишком высокими ценами, но прежде всего им хотелось вновь пережить эмоции, как когда-то на спектаклях, о которых им напоминали потрепанные костюмы…»{839}.

А цены и в самом деле превышали все допустимые пределы. Десять картин покрыли все рекорды продаж. Портрет Лорда Таунсхенда работы Джошуа Рейнолдса, оцененный в 350–450 тысяч долларов, ушел за 772 тысячи. Картина Фюссли, оцененная в 500–700 тысяч, была продана за 761 500 долларов. Цена огромной кровати с балдахином елизаветинской эпохи с пятнадцати тысяч поднялась до 255 500 долларов. Три желтоватых канапе, ранее принадлежавших Марии Каллас, при стартовой цене в 6–8 тысяч ушли за 43 700 долларов, а изящный канделябр из муранского стекла, оцененный в 25 тысяч, обошелся своему покупателю в 338 тысяч долларов, то есть первоначальная цена была превышена более чем вдесятеро.

Но еще больший ажиотаж вызвали личные вещи Нуреева и его фотографии. Великолепная фотография, сделанная Ричардом Аведоном, была продана за 7 тысяч долларов, в то время как первоначальная цена не превышала тысячи долларов. Шуба из лисы от Dior ушла за 9775 долларов (стартовая цена — две тысячи долларов). Портсигар с инициалами танцовщика при начальной цене в 300 долларов продали за 3680 долларов. И это было ничто по сравнению с ценами на костюмы и балетные туфли звезды. Присутствующие были огорчены, когда объявили, что «Ковент-Гарден» потребовала вернуть костюмы, «взятые Нуреевым напрокат». К счастью, оставалось еще около пятидесяти костюмов, нашедших своих покупателей. Так, камзол, в котором Нуреев дебютировал в «Жизели» в 1962 году, буквально улетел… за 51 750 долларов (стартовая цена 3 тысячи). Великолепная куртка, расшитая золотом, из «Дон Кихота» поднялась в цене с трех тысяч до 36 800 долларов, а камзолы из «Спящей красавицы» и «Лебединого озера» 1963 года были проданы за 28 750 и 29 900 долларов соответственно. Обтягивающий костюм из «Видения розы» подскочил в цене с тысячи до 10 350 долларов. Чуть меньше стоили костюмы из «Петрушки», «Лунного Пьеро» и «Ромео и Джульетты».

Невероятным спросом пользовалась балетная обувь Рудольфа. Для любого балетомана это фетиш, который при стартовой цене в 30–40 долларов был вполне доступным. Но надо учесть тот факт, что при жизни Нуреев никогда не раздаривал свою балетную обувь. Вот почему торги шли в наэлектризованной обстановке. Одна пара, «очень грязная и сильно изношенная», как указывалось в каталоге, но надписанная «Нуреев», при стартовой цене в 40 долларов была продана за 9200 долларов! То есть почти в двести раз превысила оценочную стоимость{840}.


Распродажа имущества из парижской квартиры Нуреева была запланирована на два месяца позже. Опасаясь, что в Лондоне не будет такого ажиотажа, как в Нью-Йорке, Christie's удвоил стартовые цены. Дополнительно были изготовлены и пущены в продажу (вне аукциона) рубашки-поло и сумки с логотипом Нуреева, шарфы с его инициалами.

Как констатировала уже знакомая вам Джоан Бридгман, «все было не так, как в Нью-Йорке». «Не было ни очередей, ни вечерних платьев. Не было никакого ажиотажа и аплодисментов, как в театре. Некоторые места в зале пустовали, телевидение появилось только в первый вечер. Обстановка была столь же спокойной, как в английском поезде»{841}.

Не нашли своих покупателей старинные платья и жакеты XVIII века. Большинство предметов мебели было продано по оценочной стоимости. Многие картины ушли с минимальной прибылью, четыре картины Теодора Жерико вообще были сняты с торгов. Но, несомненно, были и удачи — в частности, за 80 тысяч долларов был продан портрет маркиза де Брольи работы Наттиера.

Как и в Нью-Йорке, особое внимание привлекли личные вещи танцовщика. Разумеется, фотографии, дирижерские палочки (в четыре раза превысили стартовую цену), два ярких канапе, кожаный портфель с инициалами RN и даже пустая кредитная карта (в десять раз больше стартовой цены)…

Большой спрос имели балетные туфли Нуреева. Стартовые цены значительно отличались от нью-йоркских. Устроители в среднем просили по 400 долларов за пару, но на торгах цены поднимались не более чем в четыре раза. Все рекорды побила пара «сильно загрязненных и изношенных, залатанных на больших пальцах и пятках» туфель — ее продали за 18 619 долларов. Некий американец из Лонг-Айленда приобрел двадцать пар балетной обуви за 123 337 долларов; покупатель обещал подарить их одной из балетных школ.

Как ни странно, сценические костюмы Нуреева в Лондоне спросом не пользовались. Ни один из пятнадцати выставленных на продажу камзолов из «Лебединого озера», «Дон Кихота» и «Раймонды» не перешел планку предложенной цены. Костюм из черного бархата для «Лебединого озера» был приобретен за 5 тысяч долларов (точно такой же в Нью-Йорке продали за 30 тысяч). Даже знаменитый черный плащ из «Жизели», который был так памятен многим благодаря особой манере Нуреева обращаться с ним, был продан всего лишь за 4965 долларов.


В общей сложности в пользу BPF поступило 3,1 миллиона долларов, тогда как RNDF удалось собрать 8 миллионов. Три миллиона в Европе и восемь в Америке — почему такая разница?

Джоан Бридгман объясняет это просто: «Экстравагантная нью-йоркская квартира Нуреева была подобна театральной сцене, она не несла печати личности. Не было ни посуды, ни штор [на продажу…]. И напротив, в Париже была квартира, где он жил. Там были столовые приборы, ведерко для льда, подушки, портфель… Нам было невозможно не видеть за этими вещами человека, который теперь лежит в могиле. […] Самое мрачное из всего — это картины, мужские ню. Все они были приобретены Нуреевым ради наполнявшего их эротического содержания, и, глядя на них, присутствующие на аукционе тотчас же вспоминали о причинах, приведших его к смерти. […] Было больно представлять, глядя на этих обнаженных самцов, как неотвратимо угасали его силы…»{842}.

Американцы видели торги как почитание идола, британцы же воспринимали их как повторную смерть с неприятным, тошнотворным душком.


Распыление имущества Нуреева на этом не закончилось. Вполне логично, что предметы-фетиши, купленные в ажиотаже, начинали надоедать своим новым хозяевам, и они снова выставляли их на продажу. Так, в 2000 году на лондонском аукционе появились расписные кордуанские кожи для обивки стен, которые значительно выросли в цене{843}. В 2002 году на продажу была выставлена медная ванна Викторианской эпохи из нью-йоркской квартиры, но ее цена осталась прежней{844}. На торгах 2003 года снова появился бархатный камзол из «Спящей красавицы», но на его продаже владельцы ничего не выиграли. Что касается дирижерских палочек, то они потеряли до четверти своей стоимости. Сандалии из «Послеполуденного отдыха Фавна» и сапожки из «Петрушки» ушли без торгов. Ни одна личная вещь из гардероба Нуреева (кожаные брюки, рубашки, шляпы) так и не нашла покупателей. В 2006 году на аукционных сайтах в Интернете еще можно было найти сценические костюмы танцовщика, переходившие из рук в руки.

В декабре 2001 года во время одного из лондонских аукционов Sotheby's много важных предметов, ранее принадлежавших Рудольфу и Марго Фонтейн, продала Джоан Тринг, британская ассистентка Нуреева в 1962–1971 годах. Среди них — его первый паспорт беженца, которым он пользовался между 1961 и 1963 годами (продан за 2780 долларов), телеграмма на русском языке от его матери, датированная 1962 годом, в которой Фарида умоляла его вернуться, телеграмма от сестры Рудольфа, также по-русски, в которой она сообщала о смерти отца в 1968 году (последний лот ушел за 1915 долларов, втрое превысив стартовую цену). Также были выставлены фотографии из России, сделанные до 1961 года, а кроме того, знаменитые фотографии Ричарда Аведона, запечатлевшие Нуреева обнаженным.

В 1995 году Давид Льюэллин, отвечавший за лондонский аукцион, признался: «Из всех мест, где мне приходилось оценивать имущество после смерти владельца, именно в доме Нуреева у меня было очень сильное ощущение, что хозяин может вернуться с минуты на минуту».

Конечно, логика требовала, чтобы в квартире танцовщика было устроено «мемориальное место», как говорил сам Рудольф. «Мемориальное место» относится к числу его последних пожеланий, но без указания конкретного адреса. Квартира на набережной Вольтера более, чем другие, была пронизана его присутствием. Но как только из комнат была изъята обстановка, квартира уже больше не имела того шарма, а значит, не было и оснований сохранять ее.

В конце девяностых, когда проходил аукцион, многие представители артистического мира возмущались, видя, как с попустительства фондов разбазариваются предметы огромной важности, связанные с Нуреевым. Многие считали, что редкие костюмы и фотографии нельзя было выставлять на торги. Андре Ларкье, бывший администратор Парижской оперы, которому Нуреев поручал создание «мемориального места», был возмущен, увидев, что в активах не осталось ничего, что можно было бы увековечить. Правда, еще до начала американского аукциона ему предложили участвовать в выборе предметов, подлежащих снятию с торгов. Таким образом удалось сохранить несколько костюмов, восточных шалей, кимоно и килимов, которые он так любил, кое-какие книги, партитуры и фотографии. Но и за эти вещи пришлось раскошеливаться. Абсурдным было и то, что некоторые лоты фонды покупали у самих себя.

Когда наконец через два года немногочисленные вещи Нуреева появились в музее истории Парижа (музей Карнавале), все подумали, что это и будет столь ожидаемое «мемориальное место» великого танцовщика. Но из-за разногласий между фондами проект так и не был осуществлен. В результате некоторые ткани, хранившиеся годами — за неимением лучшего — в подвалах музея Карнавале, подверглись гниению и были сожжены. Остальное перевезли в Англию, в частности в Бат, где знаменитый Музей костюма в 2006–2007 годах организовал прекрасную выставку.


Чрезмерная осторожность фондов вызвала недовольство еще одного человека — доктора Канези, которому танцовщик поручил наблюдать за медицинскими исследованиями в области СПИДа. Бывший врач Рудольфа предложил некоторые меры по оказанию помощи больным танцовщикам. Однако его предложения показались руководителям фондами неубедительными. Тем не менее европейский фонд согласился создать англо-французский сайт в Интернете, касающийся различных медицинских проблем, с которыми сталкиваются танцовщики{845}.

Когда Нуреев создавал фонды, он, по сути, делегировал другим людям те задачи, которые мог бы решать сам, если бы его жизнь продолжалась и позволила бы этим заняться. Гордился бы он посмертными акциями фондов? И да, и нет. Да — потому что кое-что делается, нет — потому что сделано слишком мало.

RNDF проводит политику поддержки молодых танцовщиков и балетных компаний на территории США{846}. Нуреев хотел, чтобы помощь оказывалась тем компаниям, с которыми он любил работать. RNDF финансировал многие балетные труппы, в программе которых были произведения, ранее исполнявшиеся Рудольфом. Это компании Пола Тейлора, Марты Грэхем, Хосе Лимона, Элвина Николаиса, «Joffrey Ballet», Американский театр балета и некоторые другие. Фонд финансировал несколько мировых премьер (хореографы Билл Т. Джонс, Мюррей Луис, Кристофер Уилдон, Мерс Каннингем), но, сдается, не помог ни одной классической компании в продвижении больших балетов, поставленных самим Нуреевым.

Американский фонд также помог переводу на английский язык двух русских книг о Рудольфе Нурееве{847}.

В Европе, где балетные труппы в большинстве своем финансируются государством, фонд Рудольфа Нуреева (BPF) также выделяет стипендии молодым танцовщикам (предпочтительно русским), проводит политику «плодотворного хореографического обмена между востоком и западом Европы», а также знакомит публику с творчеством выдающегося танцовщика и хореографа.


В 2005 году в Великобритании стартовал конкурс «Fonteyn Nureyev Dancers Competition» для юных английских танцовщиков в возрасте от десяти до тринадцати лет; цель конкурса — возродить традиции британского классического балета, теряющего свои позиции{848}. В 2004 году фонд финансировал приезд молодых русских танцовщиков на конкурс балета в Лозанне. При поддержке фонда создан официальный сайт Нуреева в Интернете{849}. По всей Европе были проведены многочисленные коллоквиумы и тематические выставки, посвященные Нурееву. Было завершено методическое архивирование аудиовизуальных материалов (документальные фильмы, телевизионные съемки, радиопередачи, фотографии, интервью, газетные вырезки), собранных Уолласом Поттсом. Значительная часть архива находится в Нью-Йорке, часть — в Париже, в Национальном центре танца Пантен. Проводится работа по записи хореографии Нуреева{850}. В 2003 году, в десятую годовщину смерти Нуреева, по всему миру прошли многочисленные мероприятия, финансируемые фондом. Большой гала-концерт состоялся в Мариинском театре Санкт-Петербурга.

Клуб друзей Рудольфа Нуреева — структура, открытая для широкой публики, — организует конференции, издает бюллетень, выпустил памятную медаль. Каждый год председателем Клуба избирается новый танцовщик. Имя Нуреева выгравировано на табличке, установленной на доме № 23 на набережной Вольтера.

Ежегодно 6 января члены Клуба собираются у дома Нуреева или на кладбище.

Мимо могилы Нуреева на Сент-Женевьев-де-Буа невозможно пройти. Она не похожа ни на какую другую. Через три года после смерти танцовщика европейский фонд предложил Эцио Фриджерио, итальянскому декоратору, оформлявшему многие спектакли Рудольфа, придать немного жизни серому и унылому надгробию, украшенному православным крестом, которому в общем-то там было не место. Фриджерио высказал идею накрыть могилу восточным ковром-килимом. Эскиз ковра в точности повторял килим из личной коллекции Нуреева. Воспроизвести эффект ковровой текстуры было решено с помощью мозаики. Надгробие было изготовлено в мозаичной мастерской Akomena Spado Mosaico (Италия). Посетители кладбища видят разноцветный ковер-самолет, ниспадающий тяжелыми складками. Кажется, что в любой момент из него может появиться бог танца…


Все эти деяния, безусловно, важны, но Нуреев заслуживает большего. Он мечтал о балетной школе, носящей его имя. Он хотел, чтобы она была устроена на его ранчо в Вирджинии, где большие гостиные можно было бы переделать в репетиционные залы, а подсобные помещения — в комнаты для проживания учеников и хореографов. Однако ферма была продана. Нуреев также хотел основать балетную школу в Санкт-Петербурге, но такой школы тоже нет. Наконец, он мечтал о фестивале на островах Галли. Но острова теперь имеют другого владельца.


В 1997 году, выступая на суде в Нью-Йорке, Шарль Жюд заявил: «Рудольф думал, что его имя обессмертится, если он отдаст все свои деньги балету». Король танца ошибался. Его имя вошло в вечность и без помощи чековой книжки.

Нуреев бессмертен, потому что балеты, поставленные им, продолжают танцевать до сих пор. В Парижской опере ежегодно проводится конкурс, в программе которого вариации из лучших балетов Нуреева, — таким образом, его стиль передается новым поколениям. В Париже, Милане, Вене, Хельсинки, Бостоне, Сан-Франциско, Торонто (но только почему-то не в Москве и не в Санкт-Петербурге) одно его имя как хореографа на афише служит гарантией заполняемости залов. За каждой вариацией, за каждым па его спектаклей чувствуется темперамент танцовщика, его пылкость и неистовство, и начинает казаться, что он сам сейчас вдруг появится на сцене…

Именно на сцене осталось все самое лучшее, завещанное Нуреевым. В глубине души Рудольф Нуреев знал об этом, ведь он нередко говорил на закате своей жизни: «Пока танцуют мои балеты, я буду жить…»


Париж, ноябрь 2006 года


Глава 18. Годы СПИДа | Рудольф Нуреев. Неистовый гений | Приложение 1. Неизданные документы