home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15. Парижская опера, акт первый

Вы не говорить, вы делать.

Рудольф Нуреев

В сентябре 1983 года Рудольф Нуреев наконец-то приступил к руководству балетной труппой. И не простой труппой, а старейшей танцевальной компанией в мире — балетом Парижской оперы, созданным в 1661 году под названием Королевская академия танца. И создал ее сам Людовик XIV, Король-Солнце, великий танцовщик своего времени. Именно тогда во Франции был определен глоссарий танцевальных терминов, оставшихся навеки во всем мире на языке Мольера.

Для Нуреева Париж явился двойным возвращением к истокам танца. Именно в Париже зародился балет. Именно в Париже началась его большая карьера. Именно в Париже, на той же сцене Гранд-опера, начался и новый период его жизни.


Нуреев и раньше получал предложения возглавить труппу. В 1968 году был вариант в Лос-Анджелесе, и Нуреев уже почти согласился, но компания финансировалась из частного фонда, и вдруг все развалилось в связи с внезапной кончиной спонсора. В 1973 году о приглашении Нуреева подумывала Парижская опера, но Нуреев, во-первых, не хотел прекращать своих выступлений, а во-вторых, по слухам, собирался заменить в Опере половину личного состава танцовщиками-англичанами, что, естественно, никому не понравилось.

Два года спустя, в 1975 году, Метрополитен-опера планировала создать под руководством Нуреева дочернюю компанию «Metropolitan Opera Ballet Company». «Проект серьезно продвинулся, но вскоре мы поняли, что Рудольф никогда не будет тратить свое время, чтобы обольщать спонсоров, и что его постановки будут для нас слишком обременительными», — отмечала Джейн Хэрман, работавшая в театре в тот период{659}.

В конце шестидесятых серьезные авансы Нурееву делал «Ковент-Гарден». Рудольф был очень польщен (и это правда), но все же хотел продолжить артистическую карьеру.

Нурееву было почти сорок пять, мужчины-танцовщики как раз в этом возрасте выходят на пенсию{660}. Рудольф понимал, что для него начинается новая жизнь (подчеркну — возраст), но ему было ясно, что и старая жизнь может продолжиться. Пока еще может — биологические часы крутятся быстро, а потому надо использовать свои возможности. В конце концов, у него перед глазами были убедительные примеры балетного долголетия. Его дорогая Марго танцевала Джульетту, когда ей было пятьдесят семь. Наталии Дудинской было сорок шесть, когда она пригласила его в «Лауренсию». Галина Уланова простилась со сценой в возрасте пятидесяти двух лет. Марта Грэхем и Мерс Каннингем выступали, когда им было за шестьдесят… Жан Бабиле, любимец Ролана Пети и Мориса Бежара, вновь вернулся к работе в пятьдесят шесть лет. А Лифарь, управляя балетной труппой Гранд-опера (очень важный аргумент для Рудольфа!), в возрасте пятидесяти одного года еще танцевал Альбера в «Жизели»… Тогда почему же он, Нуреев, должен покинуть сцену?

Однако Рудольфа мучили и другие соображения. В то время крупных танцовщиков-мужчин часто приглашали руководить классическими компаниями. Барышников был директором Американского театра балета с 1980 года, Эрик Брюн в 1983 году возглавил Национальный балет Канады, а другой датчанин, Петер Мартинс, встал во главе «New York City Ballet». Уже после назначения Нуреева, в 1984 году, датчанин Петер Шауфусс был приглашен руководить Лондонским фестивалем балета. В 1985 году американец исландского происхождения Хельги Томассон стал директором Балета Сан-Франциско, а в 1986 году англичанин Энтони Дауэлл возглавил лондонский Королевский балет. Прежде чем стать хореографами, все они были знаменитыми танцовщиками, а на посту руководителей трупп значительно подняли уровень и престиж мужского танца.


В феврале 1982 года Нуреев подписал контакт на три года о том, что он будет «директором танцевальной труппы» Парижской оперы. В контракте оговаривалось, что во Франции он будет присутствовать не более шести месяцев в году (с целью избежать статуса «французского резидента», что автоматически обязывает платить все налоги) и получать на посту директора 35 тысяч франков в месяц. Нуреев обязался ежегодно ставить не менее одного спектакля; за собой он оставлял право танцевать максимум сорок раз за сезон с выплатой гонорара в 30 тысяч франков за каждый спектакль; привилегию участвовать в премьерных спектаклях Нуреев оставлял солистам труппы. В сравнении с тарифами для оперных певцов и дирижеров этот контракт не был для Оперы таким уж разорительным. В общем, это был приемлемый компромисс для обеих сторон. Но, как мне кажется, Опера выигрывала больше. Нуреев принес в Гранд-опера свой обширный хореографический багаж, накопленный за тридцать пять лет, и он наизусть знал великие балеты Мариуса Петипа. Вот с этой точки зрения он и был настоящей находкой для парижан, «потому что отношения с Советским Союзом до сих пор были натянутыми и не было никого, кто бы мог приехать и поставить их»{661}. Несомненно, Нуреев уже ставил многие из этих балетов в других городах, но впервые он мог объединить все балеты в рамках одной компании. Причем не самой плохой.


Назначение Нуреева в труппе встретили неоднозначно. Он и раньше регулярно танцевал с труппой, а три его постановки уже были в репертуаре{662}.

К началу сезона многие побаивались, что Нуреев поглотит балет, что отныне в афишах будет только «НУРЕЕВ (с Парижской оперой)» — вот так, в скобках, как это уже было с Национальным балетом Канады. Труппа не забыла и неприятный инцидент, произошедший три года назад. Намечались гастроли в США, куда французский балет не выезжал в течение 32 лет. Гастроли должны были начаться в апреле 1980 года в Нью-Йорке, затем продолжиться в Вашингтоне. В программе значились «Манфред» (балет Нуреева в его же исполнении) и некоторые другие спектакли. Незадолго до поездки выяснилось, что Нуреев собирается танцевать заглавную роль в «Манфреде» восемь раз, в ущерб другим постановкам и интересам других артистов. Дело дошло едва ли не до забастовки, и турне было отменено.

«Его назначение в самом деле было для нас очень болезненным, — сказал мне один из танцовщиков. — Было непонятно, почему Парижской опере нужен именно он. У нас сложилось впечатление, что мы для него — очередная компания, которой он пользуется для своей выгоды».

Беспокойство утроилось, когда Нуреев стал совмещать три функции: директора, танцовщика-исполнителя и хореографа. Такого не было двадцать пять лет, со времен Сержа Лифаря, который покинул Оперу в 1958 году.


Рудольф приступал к работе с осторожностью. Балет уже долгое время пребывал в кризисе, и это было известно всем и каждому. Пост, который он должен был занять, раньше находился в руках многих его предшественников, которые за двадцать лет стали его друзьями (Виолетта Верди, Розелла Хайтауэр, Рэймон Франшетти, Джон Тарас){663}. Они предупреждали его о трудностях и очевидных ловушках, ожидавших пришлого человека, не знакомого с местными интригами. Он знал также и то, что ему, птице свободного полета, предстоит войти в архисложную, запутанную, неповоротливую структуру.

Балетная труппа Парижской оперы и в самом деле отличается от других. В ней существуют пять ступеней иерархии. Сначала — «кадриль», потом — «корифей», «сюже», «первый танцовщик» (солист) и наконец высшая ступень — «этуаль» (звезда). Чтобы повысить свой статус, артисты ежегодно проходят внутренний конкурс. Разумеется, предел мечтаний каждого артиста — стать «этуалью», но это звание присуждается не на конкурсе, а приказом дирекции.

Все бы неплохо, но иерархия играет огромную роль в получении ролей. Вполне логично, что лучшие роли получают «более остепененные». Но что делать, когда приходит юное дарование, танцующее гораздо лучше солиста, а до конкурса еще далеко? А если добавить сюда неизбежные театральные интриги… то у молодой поросли почти не оставалось шансов.

Надо сказать, что распределение занятости в спектакле — всегда головная боль для дирекции и балетмейстеров, потому что надо принять во внимание пожелания хореографа и… соотнести их с расписанием артистов, занятость которых может быть высока. А еще надо учесть талант одних и справедливые требования других. Добавим к этому сложную калькуляцию часов работы, исходя из требований охраны труда, — и становится понятным, почему из Парижской оперы сбежал не один хореограф{664}.


Нурееву, строптивому до чертиков и не приемлющему иерархии в принципе, такая организация была чужда. Равно как и нелепые внутренние конкурсы{665}. Руководство Оперы уже не раз подумывало о том, чтобы упразднить конкурс, но артисты балета выражали желание оставить все как есть, считая конкурс проявлением демократии.

Нуреев хотел сохранить только три степени: кордебалет, солисты, звезды. Вся эта иерархия промежуточных «корифеев» с конкурсом в придачу казалась ему нагромождением, мешающим руководить труппой.

Однако, посоветовавшись с опытными людьми, Рудольф все же пришел к выводу, что разворошить эту вековую структуру будет не так-то просто. Кроме того, уравняв всех артистов, он неизбежно оказался бы перед большой проблемой распределения зарплат. Поэтому от наиболее революционных идей реформирования он отказался еще до вступления в должность. Но как поступить с этой иерархией — занозой, торчащей в теле балетной труппы, — Нуреев знал: будет еще один конкурс, гораздо менее формальный, состоящий в том, что он сам, как директор и хореограф, будет распределять танцовщиков на ведущие роли в спектаклях — так, как сочтет нужным, невзирая на степени, но исходя из реальных возможностей претендентов.

Из бюджетных соображений Нуреев отказался от обязательного присвоения классов танца, а из дипломатических — приостановил функционирование Группы хореографических исследований при Парижской опере, возглавляемой Жаком Гарнье{666}. Эта Группа занималась современными постановками, а Нуреев считал, что вся труппа целиком должна повернуться лицом к современному танцу. Что касается Школы танца, в которой ему хотелось открыть классы разных классических направлений, то он сразу же оказался во властном соперничестве с Клод Бесси, которая на всё упорно говорила «нет» Между ними всегда оставались натянутые отношения, однако широкая публика об этом вряд ли подозревала. Ни один из них не озвучивал в прессе эту «холодную войну».

Нуреев потребовал оборудовать новые рабочие студии и добился того, чего не могли добиться его предшественники: переделал в репетиционные классы огромный зал, расположенный под куполом Опера Гарнье. «Таким образом можно было избежать разбредания труппы, и я мог наблюдать за всем, что происходит, не прибегая к помощи вертолета или роликовых коньков», — с юмором рассказывал об этом сам Нуреев{667}.

Он также добился приглашения педагогов из других театров, чтобы танцовщики не ограничивались лишь французским стилем (чего не удалось сделать для Школы танца). Первыми приглашенными были датчанин Тони Ланд ер, а также французы Виолетта Верди и Жан-Пьер Боннфу, все трое наследники очень ценимых Нуреевым Бурнонвиля и Баланчина.

Его первые назначения также весьма красноречивы: он наметил тройку балетмейстеров и репетиторов, близких ему по духу. Тройка была интернациональной: русский Евгений Поляков {668} англичанка Патрисия Руан, а также француженка Клер Мотт, открывшая Рудольфу Париж во время его первых эскапад под носом у КГБ в мае 1961 года. После скоропостижной смерти Клер Мотт в 1986 году ее заменил Патрис Барт, звезда Парижской оперы. Эти люди стали своеобразным буфером между Рудольфом и танцовщиками, между царем и боярами. Что и говорить, этот пост был небезопасным.


В качестве кабинета у Нуреева был маленький закуток, в котором стояло пианино (он играл на нем в моменты раздражения). Рудольф никогда не устраивал официальных производственных совещаний, не делал никаких записей (на клочках бумаги он царапал лишь план распределения ролей), но свои пожелания он диктовал в любое время. Нуреев был и ночной, и дневной птицей, он почти не спал, он постоянно бывал в разъездах, и его команда должна была поспевать за ним.

Нуреев любил ночные часы и всегда проводил их с толком. Об этом рассказывает Тьери Фуке, работавший администратором труппы в течение двух сезонов: «Рудольф приглашал нас к себе на ужин, ставил нам видео о балете или свой любимый фильм. И после часа ночи мы могли начать составлять, переделывать и доделывать программы и распределять роли… На следующее утро мы были в Опере в 8.30»{670}. Его рассказ дополняет Патрис Барт: «Работа с Рудольфом всегда превращалась в нечто интимное. У него была тенденция принудительно привлекать нас к выполнению обязанностей, но и речи не было, чтобы отказаться. Я думаю, он испытывал к нам полное доверие, хотя и называл нас предателями. Это у него был такой своеобразный юмор. Ему некогда было вникать в суть вещей, но он требовал от нас, чтобы мы схватывали сразу всё, чего ему хотелось. Это нас очень изматывало, да. Но это было совершенно захватывающим!»{671}.

Режиссер Анна Фоссюрье должна была следить за нормальным ходом спектакля, составлять графики репетиций, учитывать пожелания артистов при распределении ролей, и… осуществлять мечты Нуреева. Она оказалась в непростой ситуации. «Надо было объяснить Рудольфу, почему балетный вечер длительностью четыре часа влечет превышение рабочего расписания, а значит, всем участникам надо безвозмездно, в качестве премии, выдавать деньги на такси и оплачивать переработку, которая наложится на переработки в других спектаклях. Ему все эти тонкости были как китайская грамота. Он раздражался, впадал в ярость, но все же более или менее прислушивался… Даже трудно объяснить то гипнотическое воздействие, которое он оказывал на нас, и это при том, что он мог быть очень несдержанным. Но ради него мы были готовы пожертвовать всем. Потому что он обладал фантастической харизмой и страстью, извинявшей все остальное»{672}.


С танцовщиками Рудольф применял ту же методику: он с головой погружал их в работу и ждал немедленной отдачи. А начал он с того, что поменял расписание, передвинув первый утренний танц-класс с полудня на десять часов, и сам присутствовал на нем ежедневно {673}, затем следовали шесть часов репетиций, плавно переходящих в «переработку», о которой ему без конца напоминала Анна Фоссюрье. Но Рудольф не представлял, как можно прекратить работу, если отрывок еще сырой, только потому, что время репетиции закончилось.

До его прихода к руководству солисты отрабатывали свои вариации отдельно от всего балета (у них были свои репетиторы) и только на последних репетициях присоединялись к остальным артистам. Нуреев поломал эту практику. Солистка Моник Лудьер рассказывала: «Для него важным было присутствие на репетиции всех артистов. Сначала он долго занимался кордебалетом, и нам, солистам, приходилось ждать часами, пока, уже в конце, он не просил нас станцевать наше па-де-де. Мы уже были остывшими, в мышечном плане это очень тяжело…»{674}.

Однако в таких репетициях был и определенный смысл. «Вдруг отношения между солистами и кордебалетом кардинально поменялись, — отмечал Жан-Мари Дидьер, артист кордебалета. — Раньше звезд мы видели нечасто. Они были небожителями. А при Рудольфе они нередко представали перед нами в трудных ситуациях. И это породило новые отношения между всеми, а также изменило отношения между самими звездами, которые от соперничества переходили к сотрудничеству в стремлении улучшить спектакль»{675}.

С первых же дней репетиций «Раймонды», большой постановки Нуреева, намеченной на декабрь 1983 года, всем стало ясно, что идти придется в заданном ритме. «С Рудольфом у нас больше не было расписаний занятий в студиях, это был нон-стоп с 10 утра до 10 вечера», — вспоминал солист Оперы Шарль Жюд{676}. Элизабет Морен подтверждает это: «Мы были полностью погружены в работу и полностью оторваны от реальной жизни — до такой степени, что в перерыве между двумя репетициями казалось неприличным пойти за покупками в большие универмаги, расположенные по соседству с театром»{677}.

Вскоре стало понятно: у тех, кто с ним, больше не было семейной жизни, а была только жизнь артиста. Ничего удивительного, ведь Нуреев так жил всегда. Газете «Санди Таймс», расспрашивавшей его о секрете артистического долголетия, он ответил: «Посмотрите, у меня нет никаких отвлекающих моментов. Нет личной жизни, нет семьи. Я противостою возрасту, потому что все крутится вокруг моей работы. Я занимаюсь только этим»{678}. Полностью посвятив себя танцу, Рудольф не сомневался, что любой танцовщик должен сделать то же самое.


Поставив танцовщиков в очень жесткие условия, Нуреев проверял преданность своей новой труппы. Он очень быстро понял, кто войдет в число его друзей, а кто будет досадным балластом. Элизабет Морен, попавшая в разряд звезд в декабре 1988 года, говорила: «Чтобы завоевать доверие Рудольфа не надо было пытаться его обольстить — надо было схватить его образ жизни и следовать ему. Для тех, кто это не понимал, все было ужасно»{679}. Жан-Мари Дидьер сказал о том же иначе: «Надо было пройти через его зеркало»{680}.

Очень скоро некоторые артисты пришли к выводу, что могут оказаться за бортом. Так, не вошли в число предпочтений нового директора, причем незаслуженно, два солиста, звезды семидесятых годов Сириль Атанасофф и Микаэль Денар. «Вскоре я понял, что произойдет между мною и Рудольфом, — вспоминал Микаэль Денар. — Я был моложе него, и у нас с ним был одинаковый репертуар; мы, тогдашние звезды, имели свою публику в Опере. Разве это могло понравиться новому директору, который и сам хотел танцевать? К тому же я не мог смириться с его манерой разговаривать с людьми. Он подзывал меня только по фамилии. Я сказал ему: „Рудольф, зовите меня просто Микаэль или месье Денар, как хотите“. Очевидно, ему это не понравилось. А я просто хотел указать на рамки приличий»{681}. За свою «дерзость» Микаэль Денар заплатил тем, что был отстранен от большинства ролей, хотя тем не менее в Опере он оставался до ухода на пенсию в 1989 году.

Случай с Патриком Дюпоном был совершенно иным. Дюпон был самым раскрученным французским танцовщиком (его обожала пресса), но Нуреев вскоре оставил его в бездействии. Почему? Потому что Дюпон, пылкий и щедрый на сцене, был французской копией самого Нуреева. Тот же классический репертуар, тот же комический талант (они танцевали одни и те же роли в commedia dell'arte). И та же страсть к работе, чего не мог не отметить новый директор. Но он же ядовито сказал, что Дюпон, «хотя и сверхталантлив», классическим танцовщиком не является, что он, «имея нечто поверхностное, распыляет свои дарования». А вердикт был таков: «Думаю, Патрик наверняка станет звездой либо в танце, либо в чем-то другом» {682}. Не правда ли, убийственно? Не имея возможности выжидать, пока отношение к нему изменится, да и не надеясь на это, в 1987 году Патрик Дюпон согласился на контракт «приглашенного солиста», а в 1988-м покинул Оперу, к великому огорчению парижан. Но он взял реванш, когда сменил Рудольфа в 1990 году, став самым молодым директором балетной труппы Гранд-опера.

Однако у Нуреева были и свои любимцы, хотя это слово очень и очень приблизительно. В их число входили два совершенно разных артиста: Жан Гизерикс и Шарль Жюд, о которых Рудольф говорил: «Это два полюса — Северный и Южный». Гизерикс вместе со своей женой Вильфрид Пьолле всегда тяготел к современному танцу, а Шарль Жюд, евразиец франко-вьетнамского происхождения, воплощал собой архетип романтического танцовщика.

Что касается женщин, то Нуреев был не столь радикален в своих суждениях. Он равнодушно относился к Франсуазе Легре, которая получила статус звезды в мае 1983 года, незадолго до его прихода, и более терпимо — к Ноэлле Понтуа и Гислен Тесмар, которых он сам назначил «приглашенными солистками»{683}. При распределении ролей он отдавал предпочтение Флоранс Клер и Клод де Вюльпиан, но при этом явно тяготел к более молодым солисткам — Элизабет Платель (идеальная принцесса Аврора, обладающая безупречной техникой) и Моник Лудьер.


Будет несправедливым утверждать, что Нуреев был равнодушен к чужому таланту или даже боялся его проявлений. На посту директора он очень скоро заметил интересных танцовщиков среди исполнителей второстепенных ролей. В результате они стали строителями и своего, и его успеха. Я говорю о Сильви Гиллем, Изабелль Герен, Элизабет Морен, Лоране Илер, Манюэле Легри и Эрике Вю-Ане. Им он давал лучшее из своих программ, напутствуя словами: «Учите балеты, пока вам нет двадцати пяти, и тогда в тридцать пять вы сумеете их танцевать»{684}. Рудольф поставил на молодость, а не на опыт… и не прогадал.


Нуреев видел, что балет изголодался по новинкам, и «давал ему что поесть» (это его собственное выражение). На первый сезон было запланировано сто сорок представлений, причем тринадцать балетов ранее в репертуаре Оперы отсутствовали. Добавим сюда гастроли в Италии, Греции и Шотландии плюс участие в Авиньонском фестивале, одном из самых престижных театральных форумов мира.

Открытие сезона оказалось весьма обильным блюдом, потому что Нуреев отметил свое назначение на должность «Раймондой», показанной в Опера Гарнье 5 ноября 1983 года.

«Раймонду» для своей инаугурации Нуреев выбрал не случайно. Во-первых, ему хотелось познакомить с этим произведением французскую публику, а во-вторых, продемонстрировать свой личный стиль труппе. Заглавную роль он отдал Элизабет Платель, для которой создал специальные вариации. На сцене присутствовали восемь звезд, которые были заняты даже в небольших отрывках (например, Патрик Дюпон и Франсуаза Легре исполняли только испанский танец).

Конечно, Париж зевал на длиннотах, но в целом публика и критика были в восторге. Остался доволен и сам Рудольф, который наконец-то понял, что такое иметь абсолютную власть над ста пятьюдесятью артистами, заполнившими легендарную сцену. Свое первое сражение он выиграл…


…но как же сложно было удерживать власть в своих руках! На посту директора Рудольф вовсе не собирался переделывать свой скверный характер. Ругательства из его уст продолжали сыпаться направо и налево. Иногда вообще было трудно понять, что он имеет в виду. Например, он говорил «рассардиньтесь». «Простите, что?» — спрашивали его. «Не будьте как сардины в банке. Рассредоточьтесь по сцене», — в ярости кричал Нуреев. Очень скоро представители профсоюза балетных работников указали ему на недопустимость подобного тона. Профсоюз даже провел собрание, на котором ругательства были осуждены. Но на Нуреева это не произвело впечатления. Прессе, расспрашивавшей его о «сложном характере», он ответил: «Я профессионал, и этим все сказано… И я само совершенство с теми, кто разделяет мое мнение!»{685}.

Противоречащее иерархии распределение ролей неоднократно порождало скандалы. Уже в январе 1984 года в «Котидьен де Пари» появилась статья «Нуреев начал звездные войны»{686}. Через два месяца та же газета опубликовала статью «Гнев звезд», когда Нуреев взял себе главную роль в премьере «Бури», а затем и в «Марко Спада». Солисты пригрозили забастовкой, чтобы напомнить о своих законных правах. За час до начала спектакля «Марко Спада» Нуреев клялся всеми богами, что больше так никогда не поступит. Ему удалось разрядить ситуацию. Но на самом деле в Опере ни для кого не было секретом, что из ста сорока спектаклей, предусмотренных на сезон, сорок отданы Нурееву, то есть он будет на сцене гораздо чаще, чем другие танцовщики. Его первый сезон, как отметили все, был выстроен под одного танцовщика — Нуреева.


И все же этот первый сезон был необыкновенно богатым. Богатым на новые имена, богатым на новые для труппы балеты, среди которых два Баланчина, один Макмиллана, один Фокина, «Весна священная» в постановке Пола Тейлора и «Франс/Данс» некоего Уильяма Форсайта, в то время еще неизвестного во Франции{687}. Было из чего развивать хореографическую культуру танцовщиков и их дух любознательности!

Чтобы достичь этого разнообразия, Нуреев приложил серьезные усилия. Он вошел в контакт со всеми хореографами, с которыми раньше работал, и это дало некоторые плоды. У него получилось сотрудничество с Баланчиным {688}, а вот с Гленом Тетли, сохранившим очень плохие воспоминания об Опере, он потерпел неудачу. Тетли отказался дать даже те балеты, которые уже были в репертуаре Нуреева, — «Лунный Пьеро» и «Field figures». Но самая большая неприятность произошла с Роланом Пети. Разозлившись на Рудольфа за то, что тот «изуродовал» его «Собор Парижской Богоматери» на сцене Метрополитен-опера, он забрал из Оперы все свои произведения. Для нового директора это было очень плохо, потому что Пети был козырной картой репертуара. В то же время Нуреев узнал, что его версия «Лебединого озера», которая должна была с помпой закрыть сезон на площадке вблизи Венсенского леса, на востоке Парижа, с треском провалилась…


Танцовщикам Оперы все больше казалось, что Рудольф пребывает в состоянии постоянной импровизации. Никакого реального плана управления труппой у него не было. К тому же он умудрился войти в конфликт не только с артистами, но даже с костюмершами (они отказались одевать его, после того как он запустил в одну из них стаканом с водой, потому что ему показалось, что она одевает его недостаточно быстро). Медовый месяц, открытый в Опере его «Раймондой», быстро закончился.

В июне 1984 года труппа была на грани нервного срыва. Нуреев наверняка тоже, и вскоре, в конце июля, он усугубил свое положение, ударив посреди урока по лицу Мишеля Рено. Бывшая звезда, которую обожал Лифарь, заслуженный педагог, Рено подал в суд, а труппа стала требовать отставки директора. Через год Рудольф признался журналисту «Монд»: «Это правда, я слишком импульсивен. Вся эта мелкобуржуазность, мелочность, глупость раздражают меня. И тогда происходит взрыв, как в случае с пощечиной Мишелю Рено. Мне это стоило 60 тысяч франков возмещения убытков»{689}.

Нуреев не переставал намекать на «мелкобуржуазность» Оперы. Он говорил об этом, еще не будучи директором. 18 августа 1983 года он заявил газете «Монд»: «Что меня всегда задевало в Опере — это ее мелкобуржуазность и внутренняя тирания. Она препятствует танцовщикам отходить далеко от „дома“, выходить за рамки расписания и прочего — то есть за рамки уклада мелкой семейной жизни… Если я ушел из Кировского театра, то для того, чтобы танцевать больше, чтобы покинуть замкнутое пространство. Такое же замкнутое пространство существует и в Парижской опере»{690}. Через восемь лет, когда все уже закончилось, он сказал практически то же самое в интервью газете «Либерасьон»: «Танцовщики могут прогрессировать, только выходя за свои пределы, проживая жизнь в чрезмерности, в исключительности»{691}.

«Мелкобуржуазность» против «чрезмерности», «домашний круг» против «исключительности»… С одной стороны, Опера, с другой — Нуреев. Противостояние было заложено изначально. Да и как могло быть иначе, когда этот смутьян, этот вечный странник явился в труппу, где артисты уверены в своей зарплате до самой пенсии? Солисты в Опере танцевали мало, там было расписание, которое требовалось соблюдать. А Рудольф не привык соблюдать правила, для него понятий очередности, строго ограниченного количества репетиционных часов попросту не существовало. «Когда он знал, что мы увидимся с хореографами за границей или на каком-нибудь банкете, — вспоминал Жан-Мари Дидьер, — он всегда говорил нам: „Вы, идите искать работу! “, что означало: „Поговорите с ними. Приведите их в Оперу или идите к ним в театр, но не стойте на месте“. Рудольф имел необыкновенную смелость уйти из Кировского, и он не понимал нерешительности французских артистов, предпочитавших оставаться в этих стенах всю жизнь»{692}. «Его раздражала пассивность „детей Оперы“, рожденных и воспитанных в тепличных условиях, привыкших получать все на месте», — подтверждает Манюэль Легри{693}.

Чтобы растормошить своих подопечных, Нуреев заставлял их появляться в других местах. Своих любимчиков он приглашал в собственное турне «Нуреев и Друзья», что им было по вкусу. При первой же возможности он спешил на места своих былых подвигов — в Вену, Мюнхен, Берлин, Лондон, Манчестер, Милан… прихватив с собой для участия в спектакле молодых солиста или солистку, в которых он верил и потому хотел представить всему миру. Солисту нередко оставалась пара дней, чтобы выучить роль, а с солисткой Нуреев встречался чуть ли не на сцене. Образно говоря, он бросал ее в большую воду, а ей только оставалось уметь выплыть.

Именно так произошло с Элизабет Морен, у которой было всего двое суток, чтобы выучить «Жизель». «Он попросил меня станцевать с ним в Венской опере. Я совершенно не знала хореографию. Я никогда не участвовала в этом спектакле. За два дня я выучила всё с Иветт Шовире, но ни одной репетиции на сцене у нас с Рудольфом не было, и даже прогона с оркестром! Он мне дал лишь один совет: „Вы, не делать, как Шовире!“ На сцене я помнила только глаза Рудольфа. Его глаза блестели, взгляд был необыкновенно ободряющим»{694}.

Именно с людьми, которых Нуреев любил, он был наиболее требовательным и жестким. И это был не первый из парадоксов Нуреева и не последняя из головоломок для танцовщиков, которые с трудом догадывались, с каким человеком имеют дело.


С Нуреевым и вправду было нелегко уживаться… Он ненавидел лизоблюдов, но обожал, когда с ним спорят (при условии наличия солидных аргументов). Он не любил слишком современных танцовщиков, но считал, что его артисты должны уметь двигаться в современной манере. Он терроризировал своих артистов, но и боялся их…

«У меня ни с кем нет приятельских отношений. Надо уметь держать дистанцию, чтобы тебя не захватили врасплох», — говорил он в 1984 году{695}. А за три месяца до смерти он со своим меланхолическим юмором признавался: «В Опере я ждал, что люди придут ко мне. Если танцовщики и любили меня, они мне об этом не говорили. А я безмолвно твердил им: „Придите и приласкайте меня“. В конце концов я купил собаку. Я назвал ее Геми. По-гречески это значит половина…» {696}. Патрис Барт подтверждает то, о чем Нуреев упомянул вскользь: «Рудольф по сути был очень робок, очень чувствителен и раним. У него была глубокая потребность быть любимым, в то время как сам он был очень жестким»{697}.

Жесткость Нуреева — это хороший эвфемизм, чтобы не сказать о его злобности, вредности, даже жестокости. Но все в нем было очень запутанным. Когда он запустил термосом в голову Элизабет Платель, то сделал это отнюдь не из презрения. Это было проявлением любви к звездной танцовщице, которую он обожал и которая после этой провокации все-таки добилась ожидаемого им совершенства. Использовать насилие, выражая уважение к другому, — странный парадокс, не приемлемый большинством людей, но понятный Гислен Тесмар, которая сказала: «Мир танца, неотъемлемой чертой которого являются тесное соседство разнородных людей и вольности, таков: ругательство не является презрением — это всего лишь показатель внимания. С танцовщиком, подающим надежды, не церемонятся, потому что хотят, чтобы он выложился до конца. Карьера коротка, нельзя терять время, надо получить быстрый результат. И тогда да, оскорбления Рудольфа были проявлением любви. Как у отца с детьми. Рудольф поступал, как вождь своего племени. Опера была его племенем. Если он допускал вас в свою хижину, значит, вы принадлежали ему…»{698}.

Тогда мало кто из танцовщиков (особенно очень молодых) мог понять и услышать это невысказанное. Вот почему между Нуреевым и труппой установилось непонимание. «Нам было по двадцать лет, и мы работали с легендой. Он ждал, что мы придем к нему, но мы не решались…» — сказал мне один из танцовщиков.

Между тем манера работать у Нуреева была весьма и весьма своеобразной. Когда он сочинял хореографию нового балета, то говорил мало. Он никогда не собирал танцовщиков вместе, чтобы предварительно объяснить им основные линии создаваемого произведения. Он просто диктовал последовательность па, показывал их, делал и переделывал, пока не получалось именно то, что ему хотелось видеть. Его связки были очень сложными и мучительными, не все могли их воспроизвести, и если танцовщик испытывал затруднения, нетерпеливый Нуреев тут же заменял его другим. «Вы не говорить, вы делать», — всегда ворчал он, если его одолевали вопросами. Стиль руководства на посту директора был примерно таким же. Мало слов — много жестов. И взгляд — невероятно красноречивый. К тому же Нуреев говорил на своей чудовищной смеси языков, которую не все понимали. А теперь самое время вспомнить о его хронической нетерпеливости. Вот откуда все эти бури, все эти приступы ярости, которые он сам, немного остыв, не без иронии называл «божественными молниями»!


Артистическое и личное непонимание между Нуреевым и труппой достигло апогея при открытии сезона 1984 года. После довольно плохо принятого балета «Ромео и Джульетта», в связи с чем Рудольф сделал публике неприличный жест в день премьеры, труппа решила применить худшую из санкций: артисты проголосовали за забастовку в отношении репетиций «Лебединого озера». Забастовка… Такого слова в лексиконе у Нуреева еще не было. На этот раз труппа была задета тем, что Нуреев хотел поставить свою версию, в то время как в репертуаре уже была версия Владимира Бурмейстера, которую танцевали в Опере с 1960 года. Но Нуреев ненавидел эту постановку! По его мнению, роль принца в ней была слишком мала, к тому же главный герой больше походил на комического шута, запутавшегося в любовных приключениях.

Голосование за забастовку было массовым: почти все 150 артистов (за исключением шести человек) сказали «да». Две недели танцовщики противостояли совершенно подавленному таким оскорблением директору.

В первый раз Нуреев подумал об уходе. Он больше не мог, он чувствовал себя оплеванным, преданным… Желание уйти было сильным и появлялось впоследствии довольно часто. «Рудольф намеревался уволиться каждые три недели, — вспоминал Жан-Люк Шоплен, сменивший в 1984 году Тьерри Фуке на посту администратора балета. — В состоянии абсолютного бешенства он диктовал заявление об уходе. Моя секретарша начинала рыдать. Дело дальше этого не шло, и он уходил в свой кабинет-закуток играть на пианино, чтобы успокоиться»{699}.

При этом Рудольф сам утихомирил бурю, порожденную его «Лебединым…». Произошла редкая вещь: он согласился поговорить с артистами. Со всеми сразу, выступив с большой покаянной речью, что было для него совершенно необычно. «Общение между директором и 150 артистами не может быть простым, — сразу признал он. — У меня импульсивный темперамент, и в пылу работы, во время репетиций, я могу употреблять крепкие выражения либо какие-то чрезмерные действия, единственно предназначенные для того, чтобы как можно лучше выразить волю к преодолению самого себя и к абсолюту и передать это танцовщикам. Возможно, мои жесты и слова могли вас ранить, и я прошу за это извинить меня…»{700}. Затем он предложил ловкий выход из кризиса: в текущем году будет поставлена его версия, а в следующем — возобновлена версия Бурмейстера. Таким образом, артисты сами могли сравнить обе версии и выбрать, в какой из них они предпочтут танцевать. Но Рудольф был большой хитрец. Он один знал, что предлагает им волнующую, психологически насыщенную постановку, которая сделает версию Бурмейстера блеклой и никому не интересной.


«Лебединое озеро» Рудольфа Нуреева было представлено публике 20 декабря 1984 года{701}. Реакция прессы была неоднозначной. Кто-то говорил, что в этой постановке «грезы кажутся скорее холодными, чем романтическими»; кто-то сетовал, что «лебеди потеряли свои гибкие руки». Не всем понравились декорации, выполненные художником Эцио Фриджерио, напоминавшие ледяной дворец…

Тем не менее в ходе премьерных показов были сделаны и свои открытия. Так, 29 декабря 1984 года двойную роль Одетты — Одиллии впервые танцевала Сильви Гиллем. Ей было всего девятнадцать лет. Раньше она занималась гимнастикой, потом стала балериной и только за пять дней до своего выступления — «первой танцовщицей», пройдя ежегодный конкурс. И вот вам откуда ни возьмись лебедь с длиннющими ногами, с очаровательным изгибом ступней, нежная и обольстительная. В конце спектакля под гром аплодисментов, адресованных дебютантке, на сцене появился Нуреев с микрофоном в руке и провозгласил: «Я имею честь и удовольствие назначить Сильви Гиллем танцовщицей-звездой Парижской оперы!»

Таким образом, Рудольф сломал еще одну традицию Оперы, и на этот раз при всеобщем одобрении: он покончил с назначением звезд по «приказу администрации», он стал отмечать танцовщиков публично, при участии зрителей. Это была одна из самых приятных нуреевских традиций.


Второй нуреевский сезон после бурного «Лебединого озера» прошел в относительном спокойствии. Как хореограф Рудольф представил только три свои постановки: кроме «Лебединого…», «Ромео и Джульетту» и «Вашингтонскую площадь» (последняя была признана провалом всеми, в том числе и им самим).

В остальном Рудольф придерживался равномерного баланса между классикой (Бежар, Тюдор, Баланчин) и современностью (Дэвид Бинтли и Руди ван Данциг). В 1984 году он обратился с предложением к американке Люсинде Чайлдс, которая создала для Оперы «Первую грозу» (вот уж название-предвестник…).

Как танцовщик Нуреев был представлен на сцене значительно меньше, что благотворно повлияло на снижение напряженности в труппе. Он больше никогда не танцевал премьерные спектакли и в общей сложности был занят только 25 вечеров. Но лишь один он знал почему. Анализы, сданные в ноябре 1984 года, в самый разгар кризиса с «Лебединым озером», показали наличие вируса СПИДа…

Рудольф все чаще чувствовал слабость, ни с того ни с сего у него поднималась температура, из-за этого в апреле 1985 года он кое-как дотанцевал «Ромео…» во Дворце Конгрессов… В довершение всего он вынужден был отменить одно из двух представлений «Жизели» и срочно звонить Барышникову, чтобы тот его подменил.

«Для меня самое сложное уже позади, — предпочитал он думать в июне 1985 года, когда жестокая „простуда“, как констатировал журналист из „Монда“, заставила его сидеть дома буквально за несколько дней до премьеры „Вашингтонской площади“ — Конфликты с артистами разрешены по всеобщему согласию. Теперь я лучше знаю театр и отказываюсь от некоторых реформ. Раньше я и понятия не имел, как это назначение отразится на моей жизни… Я слишком поспешно влетел в сюрреалистическую вселенную Оперы. Долгое время я работал без секретаря, без кабинета, без телефона, без стула… В Опере свои ритуалы; такое впечатление, что администрация пронизывает все насквозь. Неповоротливость машины влечет зависимость, немыслимую в нормальной компании…»{702}.

После двух лет, проведенных на посту руководителя, Нуреев научился противостоять микросоциуму, который, в свою очередь, научился «принимать этого трудоголика, имевшего поистине разрушительную страсть к танцу, что не так-то легко понять, когда вам восемнадцать — двадцать лет», — сказала уже в наши дни Мари-Клод Пьетрагалла, выразив всеобщее мнение{703}.



Глава 14. Бедняк, богач… | Рудольф Нуреев. Неистовый гений | Глава 16. Парижская опера, акт второй