home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10.2. Изучение Израиля как поле идеологической борьбы

Изучая Государство Израиль, советские обществоведы и историки уделяли внимание самым разнообразным проблемам. Если в работах, посвященных внешней политике еврейского государства, всячески подчеркивался его агрессивный внешнеполитический курс по отношению к арабским странам, а также его зависимость от Соединенных Штатов и Западной Германии, то в работах, затрагивавших внутриполитические аспекты, круг тем был более вариативным, хотя тезис о том, что сионизм есть «крайнее проявление реакционной буржуазно-националистической идеологии» повторялся практически в каждой книге.

Одной из центральных тем в работах советских авторов были противоречия внутри израильского общества. Особый акцент делался на неравном статусе различных групп населения, вследствие чего еврейское государство характеризовалось как «строй сионистской диктатуры»[242]. Подчеркивались не только противоречия между еврейским и арабским секторами израильского общества, но и между различными этническими группами внутри еврейского социума. Эта картина дополнялась критикой той роли, которую играют религиозные структуры в стране; особо отмечался тот факт, что в стране отсутствует институт гражданского брака (он отсутствует до сих пор).

Советские авторы указывали на иерархию внутри еврейского социума в Израиле, выстроенную по субэтническому признаку[243]. Разные авторы называли при этом разное количество субэтнических групп, однако все они подчеркивали, что внутри израильского общества существует отчетливая этносоциальная дискриминация. Указывалось, что наивысшее положение занимают сабры – уроженцы Израиля, затем несколько менее привилегированное положение занимают евреи – выходцы из Европы и Америки, и, наконец, самым низким социальным статусом обладают сефарды – «восточные» евреи, выходцы из арабских стран. Чем ниже социальный статус той или иной субэтнической группы, тем большей дискриминации в экономике, социальной сфере и политике она подвергается: «В то время как сефарды составляют более половины населения Израиля, в парламенте депутаты-сефарды составляют лишь пятую часть; среди высшего звена Гистадрута – не более одного процента; а высшее образование получают только 6–8 % молодых евреев восточного происхождения»[244]. Авторы указывают также на существование конфликтов не только между группами, но и внутри групп. Как отмечается, «внутри этих групп есть свои подгруппы: евреи из США привилегированнее евреев из Англии, последние же стоят на ступеньку выше иммигрантов из Румынии; сефарды из Йемена имеют более высокий статус в своей группе, чем выходцы из Марокко»[245].

Даже если отдельные количественные данные, приводимые советскими авторами в подкреплении своих идей, и представляются неточными, то сам тезис о существовании в Израиле межгрупповых и межобщинных противоречий в целом верен. Если сравнить анализ израильского общества с аналогичными работами собственно израильских социологов (в частности, с изданной в 1989 году этапной книгой Дана Хоровица и Моше Лиссака «Trouble in Utopia»), картина окажется весьма схожей: иерусалимские социологи также говорят о «расколотом израильском обществе», где противоречия между сефардами и ашкеназами, между религиозной и светской частями населения то затухают, то вновь обостряются[246].

Много внимания советские авторы уделяли невозможности заключения в Израиле гражданского брака. Особенно подчеркивалась невозможность вступить в брак для атеистов, для смешанных пар, а также для тех, чье еврейство вызывает вопросы у раввината[247]. Деятельность Министерства внутренних дел и Министерства по делам религий подвергалась острой критике и характеризовалась не иначе как «расовая дискриминация», деятельность же главного религиозного органа страны – Верховного раввината, наделенного не только религиозной, но и судебной и административной властью в религиозно-семейных вопросах – опирается, по мнению советских авторов, на «архаические, изжившие себя нормы»[248]. Объектами критики были как практика религиозного принуждения» в целом, так и, в частности, невозможность «тех, кто не придерживается иудейского вероисповедания», вступать в брак[249]. Подчеркивалась «растущая клерикализация страны»: так, в пример приводилось принятое в 1970 году определение еврея как рожденного от матери-еврейки или прошедшего ортодоксальный гиюр, что является «насильственным навязыванием религии государством, отрицанием естественного права родителей смешанного происхождения решать, какую национальность выбирать для детей»[250]. Все эти проблемы – отнюдь не вымышленные, о них много говорилось и в самом Израиле[251], однако когда все это было написано в книге, озаглавленной «Сионизм – орудие империалистической реакции», стоит ли удивляться, что подавляющее большинство советских евреев (для которых, собственно, это и издавалось прежде всего) относились к ней, мягко говоря, с некоторым недоверием?

При этом важно отметить, что, даже верно указывая на проблему, касающуюся религиозного принуждения, советские авторы ни словом не упоминали о том, что в Израиле существуют различные механизмы, позволяющие существенным образом сгладить остроту проблемы. Так, в частности, нигде в советских публикациях не упомянуто, что Государство Израиль признает браки, заключенные гражданами страны за границей. Данная практика существует с 1962 года, когда постановлением Верховного суда израильская пара, заключившая брак в Республике Кипр, получила право подтвердить его в МВД Израиля. По этому же решению Верховного суда все браки, заключенные израильтянами за границей, должны признаваться Министерством внутренних дел[252].

Наиболее несбалансированный анализ советскими авторами израильских реалий имел место в области отношений между различными гендерными группами. Худшее положение женщин в экономической и политической сферах жизни многократно преувеличивалось. Утверждалось, будто женщины получают только половину от заработной платы мужчин, при выполнении той же работы, что они отстранены от активного участия в политической жизни страны и, наконец, что женщины из восточных общин «считаются гражданами второго сорта»[253]. Идеологически обусловленное стремление показать «антагонистичность классовой структуры израильского общества» затушевывало реальность и заставляло авторов искажать факты.

Однако наибольшее внимание уделялось различиям между уровнем жизни евреев и арабов в Израиле. «Арабы, составляющие около 15 % населения Израиля, в полном смысле изгои – будь то в области экономической или социальной, будь то в сфере образования или медицины»[254]: арабские рабочие в большинстве своем неквалифицированны и заняты на сезонных работах; квалифицированные же работники сталкиваются с дискриминацией на рынке труда при устройстве в престижные компании; сельское арабское население значительно меньше охвачено системой медицинского страхования; наконец, лишь считанные проценты арабских молодых людей поступают в университеты и получают высшее образование. В подтверждение этих тезисов Л. Рувинский цитировал слова леворадикального израильского химика и правозащитника Исраэля Шахака (1933–2001): «Государство Израиль не является государством израильтян, это – еврейское государство»[255]. Опять-таки проблема неравенства между еврейскими и арабскими гражданами Израиля существует, она никак не выдуманная, но за прошедшие годы (с момента окончания войны в начале 1949 года и до конца 1970-х – начала 1980-х, когда печатались цитируемые здесь книги и статьи) она стала значительно менее острой, чем была изначально: в 1966 году был отменен режим военных администраций в районах компактного проживания арабского населения, в парламенте Израиля значительно выросло число независимых арабских депутатов, существенно вырос средний уровень жизни арабского населения и т. д.[256]. Израиль ищет, как совместить свой национальный – еврейский – и свой демократический характер, достигнув немалого в ходе этих поисков[257]. Обо всем этом в работах советских авторов не говорилось ни слова. Обличительный настрой препятствовал попытке непредвзято и вдумчиво разобраться в происходивших в израильском обществе сложных процессах.

Как уже отмечалось выше, одна из наиболее специфических особенностей советского израилеведения состояла в том, что значительная его часть была прямо вовлечена в идеологическую борьбу с эмиграционными настроениями советских евреев. В этом контексте авторы книг жертвовали научностью, ставя перед собой цель представить образ Израиля в максимально негативном свете. Если советские евреи полагали, что в СССР они подвергаются дискриминации по национальному признаку, то в книгах и статьях об Израиле рисовалась картина еще большей социальной дискриминации, которой подвергаются новые иммигранты в Израиле, в особенности приехавшие из Советского Союза. Демотивация потенциальных эмигрантов продолжалась путем представления Израиля как «псведосоциалистической» страны, в которой идеалы равенства и социальной справедливости остаются лишь на уровне риторики. Наконец, если советские евреи считали СССР тоталитарным государством, то Израиль нередко представлялся как «псевдодемократия», в которой существует лишь иллюзия выборов.

В рамках этой парадигмы советские авторы предпринимали попытки проанализировать израильскую партийную систему, в особенности программы и политический курс двух крупнейших партий страны – Партии труда и «Ликуда». Партия Труда (до 1968 года – МАПАЙ), образованная в 1930 году путем слияния нескольких более малых общественных объединений и бывшая до 1977 года доминирующей в Израиле, всегда лишь «прикрывалась социалистической фразеологией, отвергая базовые постулаты марксизма»[258]. Если и были различия в трактовках и оценках советскими авторами этого вопроса, то центральной темой неизменно оставалось проведение максимально четкого различия между советским «реальным социализмом» и израильским «социал-сионизмом». В то время как первый, по мнению всех авторов, являлся «еще одним большим шагом на пути к коммунизму», то второй – лишь «ширмой, за которой скрывается буржуазный реформизм и антагонистические классовые противоречия»[259]. Тот тип общественного устройства, который сложился в Израиле, чаще всего назывался советскими авторами «псевдосоциализмом» и служил, по их мнению, цели введения в заблуждение «трудящихся-евреев и мирового общественного мнения, не имея ничего общего с подлинным социализмом»[260].

Правившая с 1948 по 1977 год в Израиле Партия труда «лишь распространяла иллюзии о социальной гармонии», не будучи, по мнению советских авторов, подлинно социалистической[261]. В.А. Семенюк, например, подробно показал несоответствие программы МАПАЙ, а затем Партии Труда марксизму. Он привел целый ряд фактов, которые, по его мнению, позволяли этой партии «называться партией власти, правящей партией, но никак не “рабочей” или “левой”»[262]. Так, к этим фактам отнесены покровительство крупным государственным компаниям, по сути монополиям, отказ от предоставления полного равноправия арабским гражданам, коррупция в высших эшелонах власти, отсутствие внутрипартийной демократии, продолжение милитаризации страны. Всё это – верные по сути утверждения, в 1960–1990-е годы в Израиле было опубликовано большое количество работ, в частности – этапная монография профессора Иерусалимского университета Зеэва Штернхелля, в которых говорилось фактически то же самое[263], а созданные в рамках МАПАЙ/Рабочей партии фракции «Мин ха’есод» [ «От основания»] и «Хуг 77» [ «Кружок 77»] ставили себе целью борьбу именно с этими явлениями. При этом Израиль был в то время (сейчас уже нет) одной из самых социально ориентированных стран западного мира, но об этом в работах советских авторов не говорилось вообще.

Важную роль в демотивации потенциальных эмигрантов из СССР играла тема милитаризированности общества. Авторы указывали, что на военной службе занят самый высокий в мире процент населения: призываются мужчины от 18 до 29 лет, равно как и женщины, до 26 лет[264]. При этом численность армии постоянна и не зависит от периодов мира или войны, что означает для многих людей «постоянную необходимость жить между казармой и домом»[265]. Военная подготовка, начинающаяся в старших классах школы и фактически продолжающаяся всю жизнь, так как резервисты могут призываться на сборы до 55 лет, и охватывающая большую часть населения, «делает из Израиля государство, поставленное под ружье… для большинства работоспособного населения которого военная подготовка, казарменное положение и угроза новой войны стали своего рода нормой»[266]. Подчеркивалось, что вооруженные силы играют гипертрофированную роль в обществе: как для новых иммигрантов, откуда бы они ни приехали, так и для жителей Израиля «служба в армии является решающим этапом в становлении хорошего гражданина», этапом, без которого фактически невозможно сделать карьеру[267]. Учитывая, что в СССР евреи в мирное время, как правило, не шли в Советскую армию, получая отсрочки для получения высшего образования, всё это должно было побудить их серьезно задуматься о том, стоит ли им бросать советскую родину.

Все авторы особо отмечали трудности, с которыми сталкивались евреи, уехавшие из СССР в Израиль. «Подавляющее число эмигрантов жалуется на тяжелую жизнь, отсутствие работы, непомерные налоги и обманутые надежды»[268], «они оказываются в стране, где чувствуют себя брошенными на произвол судьбы, а зачастую – и людьми второго сорта»[269]. Деромантизация образа Израиля и разрушение иллюзий были центральными в описании быта эмигрантов из Советского Союза. При этом в совершенно гротескном виде подчеркивалось различие между жизнью в СССР, где якобы «человек – это все, высшая ценность», и жизнью в Израиле, где они «словно в пустыне, брошены всеми и беззащитны»[270]. Постоянно звучала мысль о том, что единственное предназначение новых иммигрантов в Израиле – это пополнение вооруженных сил и заселение оккупированных земель.

Отдельный прием, используемый с целью лишить желающих уехать возможных иллюзий, состоял в приведении писем, якобы написанных ранее эмигрировавшими советскими евреями и адресованных различным газетам и журналам в СССР (с тем чтобы быть опубликованными и служить предупреждением против «необдуманных и опрометчивых шагов»). Из множества различных отрывков текстов, которые цитировались как письма эмигрантов, можно выделить три постоянно присутствующих фактора демотивации: во-первых, опасность потери социального статуса («на своей Родине я был врачом и имел уважение и почет – тут я сторож!»), во-вторых, доминирование религиозных структур в сфере семейного права («мы здесь как неполноценные, нас занесли в список неполноценных без нашего ведома») и, наконец, в-третьих, перспектива, что дети новоприехавших иммигрантов будут воевать в очередной арабо-израильской войне[271].

Одновременно авторы указывали на постепенное возрастание эмиграции из Израиля, особенно после войны Судного дня 1973 года. Помимо прочего, среди причин, способствовавших увеличению числа эмигрантов, назывались рост стоимости жизни, нерешенность жилищной проблемы, высокие налоги. Все это усиливалось фактором нестабильности и ожиданием новых вспышек эскалации арабо-израильского конфликта. Для подкрепления этих тезисов приводились данные о том, что к концу 1970-х годов число новоприезжающих и число эмигрантов из еврейского государства сравнялось[272]. Подчеркивалось, что значительную часть всех уехавших составляет молодежь, «которая теперь не склонна считать себя сионистски настроенной»[273].

Советское израилеведение, будучи одновременно частью регионоведения, частью внешней политики и ее агитационно-пропагандистского обеспечения, равно как и частью зарождавшейся позднесоветской иудаики и борьбы советских евреев за выезд, по сути, не существовало в качестве строгой и самостоятельной научной дисциплины. Во всех без исключения своих проявлениях оно было перегружено идеологическим компонентом, различавшимся в зависимости от мировоззрения и политических задач авторов. Изучение социальных и политических проблем еврейского государства либо приносилось в жертву идеологическим требованиям государства, как то зачастую случалось с израилеведением, встроенным в структуру Академии наук, либо в принципе подменялось выстраиванием новых социальных мифов о «Земле обетованной», как это было в случае с активистами неосионизма в Советском Союзе. Научное изучение Израиля началось фактически уже в постсоветскую эпоху.


10.1. Сложное наследие советского израилеведения | Россия и Израиль: трудный путь навстречу | 10.3. Изучение Израиля в постсоветской России